Жуков 4. На смертный бой

Глава 21

— Товарищ генерал-майор! — радист выглянул из машины. — Связь со штабом 22-го мк. Кондрусев на связи.

Фекленко надел наушники, взял микрофон.

— «Третий» на связи.

— Товарищ «Третий»? — голос генерала-майора Кондрусева с трудом пробивался сквозь треск помех. — «Четвертый» на связи. Мы на месте. Разворачиваемся для удара. Как у вас?

— Работаем. Горит хорошо. Через час— другой начнем отход. Встречаемся в условленном месте.

— Принял.

Командир 19-го мк вернул микрофон и наушники радисту и снова поднял бинокль. Там, на шоссе, его танки уже добивали остатки колонны тылового обеспечения противника.

— Товарищ генерал-майор! — радист протянул наушники. — «Первый» на связи.

Фекленко снова наушники и микрофон.

— «Третий», я «Первый», доложи, как дела, — потребовал командующий фронтом.

— Работаем по тылам, товарищ «Первый». Противник несет потери. Уничтожено до пятидесяти единиц автотранспорта. Продолжаем.

— Время?

— Еще два часа. Потом свертываемся и идем в указанном направлении.

Молчание, потом командующий Западным фронтом заговорил снова:

— Добро. После выполнения, двигайтесь на восточный берег. Связь с «Пятым» установите сами… Если будет, с кем устанавливать…

— Вас понял, товарищ «Первый».

Связь прервалась. Командир корпуса вернул микрофон и наушники радисту, посмотрел на часы. Пятьдесят машин — это хорошо, но если удастся достать вторую колонну, будет еще лучше.

— Связь с «Четвертым», — приказал он.

Через минуту в наушниках зашипело, потом пробился голос Кондрусева:

— «Третий», слушаю.

— «Четвертый», как обстановка?

— Выходим на исходные. Цель видим. Колонна с боеприпасами, километра два длиной. Охрана, около роты пехоты, четыре зенитки. Начинаем через десять минут.

— Работайте. После, отход по плану. Встречаемся в районе восточнее позиций «Пятого».

— Вас понял, «Четвертый».

Фекленко снова поднял бинокль. Там, где его танки уже заканчивали с первой колонной противника, дым поднимался к небу густыми черными клубами. Горели бензовозы — это было видно даже отсюда, по ярким вспышкам и взлетающим вверх огненным шарам.

Начальник штаба подошел, протянул планшет с картой:

— Товарищ генерал-майор, сороковая танковая докладывает. Добиваем врага, но он огрызается. Наши потери составили три машины, одна сгорела, две подбиты, но могут быть восстановлены силами экипажей. Тринадцать убитых, двадцать раненых.

Командир корпуса кивнул:

— Передайте командиру сороковой, как только машины смогут передвигаться самостоятельно, пусть уходят в лес, к базе партизанского отряда Бирюкова. Остальные срочно перебрасывать на восточный берег Днепра под Могилевым.

— Есть.

Девятов принялся передавать по рации приказ генерала-майора командирам подразделений. Фекленко развернул карту, прижал локтем край, чтобы не свернулась. До Могилева было, ни много, ни мало, сто двадцать километров.

По лесным дорогам, без светомаскировки — это часов восемь— десять ходу. Если успеют к утру, можно будет занять позиции на восточном берегу до того, как Гот подтянет основные силы. Где-то далеко слева загрохотало, тяжело, раскатисто.

Командир 19-м мк повернул голову. Там, где должен был находиться 22-й мехкорпус, в небо взметнулись новые столбы дыма. Надо думать, Кондрусев начал громить вторую колонну тылового обеспечения 2-й танковой группы противника. Скоро Гудериан совсем без штанов останется.

— Связь с «Четвертым», — приказал Фекленко.

Радист покрутил ручки, принялся выкрикивать позывные в эфир, но в ответ раздавались только треск и вой.

— Не отвечает, товарищ генерал-майор.

Командир корпуса кивнул.

— Ладно, Кондрусев справится сам.

Потом сложил карту, сунул в планшет и обратился к начштаба:

— Я на передовую, Кузьма Григорьевич. А вы держите связь с подразделениями.

Адъютант открыл дверцу штабной «эмки». Фекленко сел, машина тронулась, объезжая воронки и поваленные деревья. Через десять минут он был на опушке, откуда его танки вели бой. Картина открылась привычная. Шоссе было завалено горящими остовами грузовиков.

Между ними, маневрируя, двигались наши «тридцатьчетверки», добивая уцелевшие машины. Немецкие солдаты, подняв руки, стояли на обочине — человек пятьдесят, не больше. Остальные или лежали, или успели убежать в лес. Ничего, Бирюков с ними разберется.

Командир 40-й танковой дивизии, полковник Широбоков, подбежал к «эмке», доложил:

— Товарищ генерал-майор, задача выполнена. Колонна уничтожена. Трофеи собираем, пленных переправляем в тыл.

— Потери есть?

— Кроме тех, о которых я докладывал начальнику штаба, нет.

Фекленко посмотрел на поле боя. Горело не меньше сотни вражеских машин. Горючее для танков Гудериана, снаряды, продовольствие — все это превращалось в пепел. Так ему и надо, супостату. Здесь не Франция.

— Хорошо, — сказал он. — Через час выходим на марш. Маршрут получите у начальника штаба. Головной дозор выдвигается немедленно. И за небом присматривайте. Немцы могут бросить против нас авиацию с минуты на минуту.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 20 июля 1941 года.

Я сидел за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, и обдумывал ситуацию. Судя по данным разведки 2-я танковая группа Гудериана давила на оборону Минска с юга. Однако 19-й и 22-й мехкорпуса прямо сейчас отрезали его от тылового снабжения.

Маландин положил передо мной листок радиограммы:

— От «Третьего», товарищ командующий, — доложил он. — Уничтожили до сотни машин. Горючее, боеприпасы. Сворачиваются, идут на Могилев.

Я кивнул. Фекленко работал четко. Теперь главное успеть. Гот, если верить последним данным разведки, только подтягивал силы к Днепру. 13-я армия Филатова держалась, но долго ли она продержится без поддержки?

— Связь с Филатовым? — спросил я, не оборачиваясь.

— Пока нет. Отправили «У-2» с грузом, в том числе и с запасными рациями и батареями к ним.

Понятно. 13-я армия уже третьи сутки находилась в окружении. Связь с ней держалась на честном слове и на самолетах «У-2», которые по ночам доставляли боеприпасы и забирали тяжело раненых. Теперь вот рации отправили, значит, есть шанс на восстановление связи.

— Дайте мне карту Могилевского укрепрайона, — сказал я.

Маландин развернул на столе новый лист. Я посмотрел на изгиб Днепра, на позиции, которые наши саперы готовили еще до войны. Доты, дзоты, противотанковые рвы. Все это должно было стать могилой для танков Гота.

Вот только для этого там должны быть люди. А людей у Филатова оставалось, по последним данным, тысяч пятнадцать, не больше. Против двух танковых дивизий. Заквакал телефон внутренней связи. Я снял трубку.

— Жуков.

— Георгий Константинович, — снова заговорил Мехлис. — Звонили из Москвы. Товарищ Сталин запрашивает обстановку.

Я помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Передайте товарищу Сталину, что 19-й и 22-й мехкорпуса нанесли удар по тылам Гудериана. Уничтожено до ста пятидесяти единиц автотранспорта. Мехкорпуса выходят из боя и совершают марш-бросок к Могилеву. 13-я армия держится, но связь с ней потеряна. Принимаю меры к восстановлению.

— Вас понял, товарищ Жуков. Передам.

Армейский комиссар 1-го ранга отключился. Я положил трубку и снова уставился в карту. До Могилева Фекленко будет идти часов от восьми до двенадцати. Кондрусев, примерно столько же. Гот может форсировать Днепр уже сегодня к вечеру.

— Сироткин, — позвал я.

Адъютант подскочил:

— Товарищ командующий?

— Принеси чаю. И свяжись с авиацией. Пусть поднимают все, что может летать. Нужно прикрыть колонны Фекленко и Кондрусева с воздуха. Немцы обязательно бросят бомбардировщики, как только поймут, что дела Гудериана плохи.

— Есть.

Я начал прикидывать, чем еще можно помочь Филатову. Будет неплохо, если летуны смогут устроить для фрицев воздушную карусель. Одни машины отбомбились, другие прилетели, покуда первые заправляются и перевооружаются. Хватит ли ресурсов?

Радист опять протянул наушники.

— «Первый» на связи, — произнес я в микрофон.

— «Первый», я — «Четвертый», — голос Кондрусева едва пробивался сквозь треск помех. — Задачу выполнил. Колонна с боеприпасами уничтожена. Потери незначительные. Выдвигаюсь в район сбора.

— Принял. Время подхода к точке?

— К утру будем. Если не «комары» не заедят.

— Не заедят, — откликнулся я, понимая, что под «комарами» генерал-майор Кондрусев имеет в виду вражескую авиацию. — Я прикрою. Давай, «Четвертый». Жду доклада.

— Есть.

Связь прервалась. Я отхлебнул чаю, стараясь разогнать накатывающую волнами сонную одурь. Маландин подошел с новой сводкой:

— Георгий Константинович, разведка докладывает, что Гудериан начал переброску частей на юг. Похоже, наш удар по тылам сработал. Немецкое командование снимает танки с минского направления, чтобы прикрыть коммуникации.

Я посмотрел на карту. Если Гудериан разворачивается, значит, давление на Минск ослабнет и 3-я и 10-я армии получат шанс вырваться из окружения. А Гот, даже если форсирует Днепр, упрется в Могилев без поддержки с юга.

— Передайте Фекленко и Кондрусеву, что я подтверждаю приказ идти маршем к Могилеву. И как можно быстрее. Гудериан разворачивается, время работает на нас.

Штаб 2-й танковой группы, район южнее Минска. 20 августа 1941 года.

Гудериан сидел за столом, уронив голову на руки. Последние часы были хуже, чем весь предыдущий месяц войны. Сначала удар противника по тылам. Машины с горючим и боеприпасами горели до сих пор, и дым от них был виден даже здесь, за тридцать километров.

Потом выяснилось, что русские танки, учинившие этот разгром, бесследно исчезли в лесах. Во всяком случае, авиаразведка не смогла их найти. И вот теперь это. Командующий 2-й танковой группы с ненавистью посмотрел на полевой телефон.

Телефонный звонок из штаба 2-го воздушного флота Кессельринга обрушился на него, как приговор. Голос офицера связи авиационноого штаба звучал ровно, но в этом безразличии слышилось то, что Гудериан ненавидел больше всего — сочувствие.

— Господин генерал-полковник, — произнес связист, — вынужден сообщить, что аэродром «Барановичи-Западный» подвергся атаке. Русские танки прорвались к летному полю в одиннадцать сорок. Уничтожено до тридцати самолетов на стоянках, взорваны склады горючего и боеприпасов. Кроме того, одновременно с танковой атакой, русская авиация нанесла бомбовый удар по стоянкам истребителей. Потери уточняются, но… аэродром не функционирует, во всяком случае, временно.

Гудериан на минуту потерял дар речи. Он понимал, о чем речь. С этого аэродрома поднимались «штукас», прикрывавшие его танки с воздуха. Оттуда вылетали разведчики, снабжавшие его штаб данными о передвижениях русских. Теперь там догорали руины.

— Сколько вы, говорите, уничтожено машин? — переспросил он.

— Около тридцати машин. Среди погибших оказался оберст-лейтенант Мёльдерс. Он пытался организовать оборону, но русские танки прорвались к штабному домику.

Гудериан саркастически хмыкнул. Оберст-лейтенант Вернер Мёльдерс, один из любимчиков Геринга, был представлен к Рыцарскому кресту с дубовыми листьями, мечами и брильянтами, и вот-вот должен был быть произведен в оберсты. Видимо, не судьба.

— Кто это сделал? — спросил командующий 2-й танковой группой. — Чьи танки жгли колонны?

— Вероятно, те же, что выгружались на станции Осиповичи. Они вышли к аэродрому с юга, через лес. Охрана не успела развернуться. А следом появились русские штуромовики, которые добивали то, что уцелело.

Гудериан положил трубку. Руки его дрожали. Он посмотрел на карту, висевшую на стене штабного автобуса. Синие стрелы, еще утром казавшиеся такими победными, теперь выглядели как пальцы мертвеца, тянущиеся к пустоте.

Без авиационного прикрытия его танки станут слепы и уязвимы. Без горючего они не двинутся с места. Без снарядов попросту превратятся в мишени. Русские, которых он считал разбитыми, только что нанесли второй удар. Причем, точный, смертоносный, унизительный.

— Адъютанта ко мне! — рявкнул он.

Обер-лейтенант вырос перед командующим, как из-под земли.

— Связь со штабом группы армий. И с 3-й танковой группой Гота. Немедленно.

— Слушаюсь, господин генерал-полковник.

Через минуту Гудериан уже говорил с начальником штаба фон Бока:

— Мне нужна авиация. Любая, какая есть. Ближайший аэродром прикрытия уничтожен, прикрытия нет. Русские танки громят мои тылы, и я не могу их найти без разведки с воздуха.

В ответ он услышал лишь тяжелый вздох и усталый голос произнес:

— Хайнц, у нас нет лишней авиации. Кессельринг перебросил все на восток. Его цель теперь русская столица. Гот тоже требует поддержки, у него там завязалось тяжелое сражение. Выкручивайтесь пока своими силами.

Связь прервалась. Командующий 2-й танковой группы вермахта медленно опустился на стул. Он смотрел в одну точку, и думал только о том, что во всем виноват Жуков. Это очень похоже на его почерк. Так же он поступал в Монголии и в Финляндии.

Только этот русский генерал, которого в Рейхе считали больным и сломленным, мог организовать такую комбинацию — удар по тылам и одновременно по аэродрому. Две цели, одна операция, идеальное взаимодействие танков и авиации.

— Господин генерал-полковник, — окликнул его адъютант. — Жду вашего приказания?

Гудериан поднял голову. Взгляд его был опустошенным.

— Собирайте всех, кто может держать оружие. Охранные роты, зенитчиков, тыловиков. Организуйте круговую оборону штаба. Русские могут появиться здесь в любую минуту.

— Но, господин генерал-полковник… это же паника…

— Это не паника, обер-лейтенант, — перебил его командующий 2-й танковой группы. — Это реальность. Мы проиграли этот ход, и все благодаря этому «мнимому больному» Жукову.

Он встал, подошел к окну штабного автобуса. Там, на западе, в небо поднимался черный дым. По-прежнему дымил аэродром под Барановичами, где еще утром стояли готовые к вылету эскадрильи, а теперь догорали обломки.

— Передайте командирам частей и подразделений, — сказал он, не оборачиваясь. — Наступление на Минск временно приостановить. Ждать подвоза горючего и боеприпасов. Организовать круговую оборону.

— Слушаюсь.

Адъютант вышел. Гудериан остался один. Он смотрел на дым и думал о том, что всего неделю назад был уверен в том, что война на Востоке будет выиграна за два, много, три месяца. А сейчас он не был уверен ни в чем.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 20 июля 1941 года.

— Георгий Константинович, только что перехватили. — доложил Маландин. — Немецкие части передают открытым текстом приказ Гудериана, требующего временно приостановить наступление на Минск, организовать круговую оборону, ждать подвоза горючего и боеприпасов.

Я поднял голову. Маландин положил передо мной листок с оригиналом радиограммы и с переводом. Я пробежал глазами. «Auf Marsch!», по-немецки, то есть «Стоп». И дальше — про оборону, тылы и снабжение.

— А если это деза? — спросил я. — Подтверждения есть?

— Авиаразведка докладывает, что механизированные колонны, двигавшиеся к Минску, остановились. Головные части разворачиваются, занимают оборону по флангам. Похоже, наш удар по тылам сработал.

Я поднялся, чтобы немного размяться. Прошелся по КП, делая вращательные движения руками. Гудериан остановлен. Временно, конечно, но его танки лишены подвоза горючего и снарядов. И, похоже, прикрытия с воздуха тоже.

Аэродром под Барановичами, откуда Кессельринг поддерживал его авиацией, сожжен. Колонны снабжения, которые везли ему жизненно необходимые грузы, превратились в груды металла на шоссе южнее Бобруйска.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

Маландин понял сразу:

— Если Гудериан бросит все на восстановление коммуникаций, то сутки, может, двое. Потом подтянет резервы, организует охрану, и снова попрет.

— Понятно. Фекленко и Кондрусев где?

— «Третий» докладывал час назад, что 19-й проследовал форсированным маршем восточнее Бобруйска. Идет без остановок. Для этого танкисты прихватили уцелевшие немецкие бензовозы с горючим. К утру будут под Могилевом. «Четвертый» движется следом.

Я посмотрел на карту. Красные стрелки, обозначающие 19-й и 22-й мехкорпуса, теперь можно было продлить к Днепру. По логике войны, за ними, по пятам, должна была вот-вот броситься немецкая авиация, но пока небо было чистым.

— Связь с Филатовым есть?

— Рации доставлены. Связисты вызывают непрерывно.

— Ладно, пока подождем, — сказал я. — Передайте Фекленко следующее: «Противник приостановил наступление. Ваша задача — выйти к Днепру, занять оборону на восточном берегу, прикрыть отход 13-й армии. Связь с Филатовым устанавливать по выходу на место».

Начштаба кивнул, записывая. Я подумал и добавил:

— И еще. Передайте Кондрусеву: «Прикрывать левый фланг Фекленко. Организовать противотанковую оборону на подступах к переправам».

Когда Маландин вышел. Я начал прокручивать в голове текущую обстановку. Гудериан пока остановлен, но это не победа, а только передышка. За эту передышку мы успеем вывести 13-ю армию, закрепиться на Днепре, дадим людям хоть немного поспать и поесть горячего.

А через день— два Гудериан подтянет резервы, восстановит снабжение и снова попрет на Минск. Здесь Маландин прав. Понятно, что фон Бок не бросит 2-ю танковую пропадать. Подкинет и горючку и снаряды. И с воздуха прикроет. И как-то не хочется этого допускать.

Снова, в который раз за день заквакал внутренний телефон. Я уже знал, что это Мехлис звонит, чтобы запросить от имени вождя сводку. Поэтому, взяв трубку, я не дал армейскому комиссару 1-го ранга опомниться, сразу же отбарабанив:

— Передайте, товарищу Сталину, следующее: «2-я танковая группа противника остановлена ударами по тылам и аэродрому. Наступление на Минск приостановлено. 19-й и 22-й мехкорпуса выходят к Днепру для прикрытия 13-й армии. Противник понес значительные потери в автотранспорте и авиации. Жуков».

— Вас понял, товарищ командующий фронтом, — пробурчал Мехлис. — Передам.

Мехлис отключился. Я положил трубку и посмотрел на Сироткина, у которого всегда наготове был термос с чаем и горсть карамелек.

— Налей-ка мне чайку, сержант, — сказал я ему. — И погуще.

Он налил в кружку темный, крепкий, как чифирь, напиток. Я взял жестяной сосуд, обжег губы, но не почувствовал. Мне все не давало покоя то, что лишив несколько немецких танковых дивизий возможности наступать, я не наношу по ним удара.

Допив чай, я поставил кружку на ящик и велел Сироткину срочно вызвать Маландина и Мехлиса. Остальных командиров тревожить не стал. Все они сейчас были заняты под завязку. Даже утратившие доверие Ставки Ерёменко и Климовских.

— Товарищ командующий! — окликнул меня начальник связи. — «Пятый» на проводе!