Жуков 4. На смертный бой

Глава 3

Всего несколько шагов до двери. Я потянулся к массивной латунной ручке, когда колени вдруг стали ватными. Пол под ногами, казалось, накренился, уплыл куда-то в сторону. Я услышал хрип, но не смог понять, издал ли я его сам.

Перед глазами заплясали темные и светлые пятна. Шипение вещества, вырвавшегося из отброшенного конверта, превратилось в назойливый, все заполняющий звон в ушах. Сила покинула ноги мгновенно, и я обрушился, на паркет, ударившись плечом о косяк двери.

Удара не почувствовал. Только услышал глухой, отдаленный стук. Сознание гасло не сразу. Оно сужалось, как прожекторный луч, выхватывая обрывки. Пол, по которому расползается белый дым, свалившаяся на пол папки с данными по новым танкам…

Падая, я зацепил ногой стул и с него свалилась брезентовая сумка с противогазом. На последних проблесках сознания выдернул резиновую маску, натянул ее на голову. и только тогда позволил себе вдохнуть.

Все же на мгновение я, видать, свалился в обморок. Очнувшись, увидел сквозь окуляры противогазной маски яркий свет лампы из-под абажура и белый порошок, оставшийся от газа, который расползся по комнате.

Паралич охвативший мышцы, но не остановивший сердца, постепенно проходил. Голова работала. Черт, неужели нервно-паралитический… Отравить хотели, сволочи… Кто это сделал? Конверт был в пакете из Москвы, доставленном официальным курьером.

Он прошел все проверки… «Комкору Жукову». Прежнее звание. Не ошибка. Это был сигнал. Кому? Кому-то внутри самой системы доставки секретных документов или кому-то из охраны пансионата?..

Сотрудник канцелярии штаба, имевший доступ к почте перед тем, как она легла ко мне на стол? Или, хуже… Человек в Москве, в самом аппарате Наркомата… Как же они меня достали, эти интриганы… Все им неймется…

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял капитан Валерьев, исполнявший обязанности начштаба во время моего добровольного заточения. За его спиной мелькнуло лицо моего нового постоянного ординарца, сержанта Сироткина.

— Товарищ командующий! — крикнул тот и кинулся было ко мне.

— Назад! — промычал я. — Газ!

Они не испугались. кинулись ко мне, выволокли в коридор.

— Тревога! — выкрикнул капитан. — Надеть противогазы! Санитары!

По коридору уже мчалась пара парней в противогазах и с носилками. Все-таки охрана в пансионате работала четко. Меня отнесли в изолятор, сняли маску. Врач внимательно прослушал меня стетоскопом.

— Повреждений кожи и слизистой не наблюдается, — сказал он. — Хрипов тоже не слышу. И все-таки я бы рекомендовал полное обследование в госпитале.

— Благодарю, товарищ врач, — сказал я, садясь на кушетке. — Вызовите сюда начальника особого оперативного отдела.

Проворчав что-то, доктор вышел. И тут же ворвался Грибник. Видать, караулил за дверью.

— Живы, Георгий Константинович! — выдохнул он.

— Вроде того, — сказал я. — Хотя доктор рекомендует провести полное обследование в госпитале.

— Мы немедленно доставим вас туда, товарищ командующий. Инкогнито, разумеется. Ну и проведем расследование.

— Я в порядке… А насчет, доставим, идея правильная. Возвращаемся в Киев. С соблюдением всех предосторожностей. Кстати, товарищ майор госбезопасности, что там у вас по делу о моем «аресте»?

— Судя по сегодняшней попытке вас отравить, Георгий Константинович, Абвер или СД в «арест» уже не верят, но все еще не отказались от идеи вашего устранения.

— Возможно, — кивнул я. — Если сегодняшнее покушение дело рук немцев. А если — «своих»?

— Это хуже, — задумчиво пробормотал Грибник. — Здесь нужны экстраординарные меры… А что если?..

— Устроить мои торжественные похороны? — догадался я, куда он клонит.

— Было бы неплохо, — согласился начальник ООО, — но слишком сложно в плане прикрытия. Может быть, имитация психического заболевания?

Я отклонился на кушетке, все еще чувствуя слабость в мышцах, но разум работал с кристальной ясностью.

— Безумие — это тупик, — сказал я. — Враги, кем бы они ни были, не поверят. А если и поверят, то вряд ли они просто вычеркнут меня из списка угроз. Нужно, чтобы они считали меня опасным, но ограниченным в возможностях. Чтобы агентура врага и враги внутренние немного успокоились бы, но оставались в напряжении.

Майор нахмурился:

— Что именно вы предлагаете?

— Представить дело так, что отравление имело серьезные последствия, но не психические, а физические. — Я поднял руку, заметно дав ей дрогнуть. — Частичный паралич нервной системы, или что будет выглядеть убедительнее, проблемы с сердцем. Неизлечимая стенокардия, усугубленная ядом. Генерал армии, который не может пробежать и ста метров, не может подняться на третий этаж без одышки, но остающийся в своем уме и по-прежнему опасен. Он больше не может лично объезжать войска, проводить многочасовые учения в поле, вести за собой в атаку. Он прикован к кабинету, к телефону, к картам. Он половина себя прежнего. Стратег, но не тактик. Мозг, но не кулак.

В глазах Грибника появилось понимание.

— Интересная идея, — сказал он. — Это заставит их пересмотреть свои оценки вашей эффективности, но не отбросить их. Они будут считать, что вы управляете округом из кресла, через начштаба Ватутина и других командиров. Вражеская агентура, чья бы она ни была, получит команду не торопиться, ведь непосредственная угроза в лице прежнего Жукова миновала. Там начнут гадать, насколько вы эффективны в таком состоянии? Не ослабит ли это КОВО? Не стоит ли им, наоборот, ускорить осуществление своих планов, пока вы не восстановились или пока Наркомат не прислал вам полноценную замену? Это вызовет разброд в их рядах.

— Именно, — кивнул я. — И это даст нам время. Я буду работать, но делать это буду в основном в своем кабинете, под «строгим присмотром врача». Начните немедленно. Официальное медицинское заключение о тяжелом состоянии здоровья после покушения. А потом мы организуем мое появление на совещании. Там я буду бледным, с палочкой, экономящим силы. Нужно создать утечку о том, что врачи запретили мне любые поездки и нагрузки. Что я руковожу только самыми важными, стратегическими вопросами. Всю текучку, все перемещения, все контакты с войсками взял на себя Ватутин.

Через пару дней я появился на коротком совещании в штабе. Вошел, опираясь на палку, двигался медленно, лицо было нездорово бледным, в чем помог грим. Говорил я нарочито тихо, с паузами, часто прикладывал руку к груди.

Я видел, как замирают командиры, глядя на меня с плохо скрываемым сочувствием. Сироткин, которого я взял себе в адъютанты, суетливо пододвинул мне кресло. Ватутин, введенный в курс дела, взял на себя ведение совещания.

Он лишь изредка тихо что-то уточнял у меня. Мне, как сердечнику в прошлой жизни, не трудно было сыграть инвалида. Через час после совещания по штабу уже ползли шепотки, дескать, командующего едва не угробили, сволочи, еле ходит.

Официальное заключение врачебной комиссии, за подписью нескольких авторитетных профессоров, гласило: «Токсическая миокардиодистрофия, тяжелая форма. Полный запрет на физические нагрузки, стрессы, длительную работу. Рекомендовано санаторно-курортное лечение с ограничением служебной деятельности».

После обследования и показушного совещания, я вернулся в тот же загородный пансионат НКВД, снова превратив его в свой штаб. Сюда привозили карты, сводки, чертежи «Фундамента». Я работал по 12 часов в сутки, но делал это один, «оставаясь в полном покое».

Все приказы и директивы шли через начальника штаба, как будто от его имени, но с моими визами. Для внешнего мира Ватутин был действующим командующим КОВО, а я его тяжело больным, но уважаемым консультантом.

Через Грибника мы «подбросили» информацию человеку, который как нам было известно, переправит ее в Абвер, мол, Жуков подавлен, смирился с ролью кабинетного стратега, но его анализ по-прежнему точен, а воля не сломлена.

Как мы и предполагали, реакция была двойственной. Радиоперехват выявил две линии в сообщениях из Берлина. Первая, видимо, исходила от аналитиков Абвера. Я не без удовольствия прочел расшифровку:

«Физическая нейтрализация достигнута. Оперативная активность объекта снижена до минимума. Прямая угроза купирована».

Вторая, более тревожная, стала плодом раздумий, надо думать, штабных голов вермахта:

«Потеря для русской армии военачальника уровня Жукова для нас лишь тактический выигрыш, но его стратегический ум по-прежнему в игре. Необходимо ускорить подготовку, пока русские не оправились от потери и не нашли полноценную замену».

Вражеский агент в штабе, за которым уже велось наблюдение, резко снизил активность. Зато активизировались другие попытки получить информацию о реальном состоянии дел в округе, о том, кто фактически принимает решения. Это и была наша цель.

Мы подготовили для них «лакомый кусок». Через подставного «недовольного интенданта Зайцева», то есть агента Грибника, была слита информация о якобы «стратегических разногласиях» двух военачальников.

А точнее, между мною, якобы сторонником жесткой обороны на старой границе, и Ватутиным, как будто бы сторонником рискованных контрударов в районе новой. Легенда гласила, что это противоречие парализует штаб, создает неразбериху в планировании.

Расчет был прост. Противник, стремясь усугубить этот «раскол» и окончательно дезорганизовать управление КОВО, попытается выйти на контакт с кем-нибудь из нас. И, наверняка, выберет для этого, «ослабленного и изолированного» Жукова.

Ловушка была готова. Я, «тяжело больной стратег», сидел в своем кабинете, напоминавшем палату, ожидая, когда через моего «недовольного интенданта» ко мне попробуют выйти с предложением, от которого я «не смогу отказаться».

Однако то, что произошло дальше, показало, что противник способен на куда более сложные многоходовки, чем мы предполагали. Дверь открыл не Зайцев. Вошел сам Грибник, хотя я совсем не ждал его появления.

— Георгий Константинович. Контакт состоялся. Вам поступило предложение, я бы сказал, нестандартное.

— Любопытно.

— Вас хочет осмотреть немецкий врач-антифашист товарищ Вольф.

— И что это за товарищ Вольф? — спросил я.

— Зайцев видел этого «немецкого антифашиста доктора Вольфа», и уверяет, что внешне тот очень напоминает бывшего резидента Абвера Эрлиха фон Вирхова.

Та-ак… Бывший резидент, чью шпионскую сеть мы разгромили. Человек, который должен был меня ненавидеть. Видимо тот, кто снова заслал его, решил эту ненависть использовать. Чувствуется рука СД. Кто у них там сейчас главный? Кажется, Йост.

— Они хотят меня завербовать, — сказал я. — Превратить якобы сломленного, больного, обиженного генерала армии в своего агента. Предложат стать ни больше, ни меньше, спасителем России от «бездарного советского руководства», который в обмен на сотрудничество получит лечение у лучших немецких врачей и почетное место в «Новой Европе».

Грибник мрачно кивнул:

— Риск с их стороны запредельный, но и потенциальная выгода — тоже. Если бы вы и вправду были тем, за кого мы вас выдаем, это был бы гениальный ход. Жду вашего решения!

Я прокручивал в голове варианты. Поступившее предложение все меняло. Мы готовились к тому, чтобы перевербовать вражеского агента для того, чтобы начать игру с разведкой противника. А они вышли к нам, можно сказать со встречным предложением.

— Соглашаемся, — сказал я твердо. — Пусть приходит. Поговорим с глазу на глаз. Только я и Вирхов. Легенда вполне подходящая, я больной, а он доктор. Вы подготовите помещение. Каждое слово должно быть записано.

— Получается, ловушка в ловушке, — кивнул начальник ООО. — Слишком опасно. Он может быть террористом-смертником.

— Не думаю, что немецкая разведка послала Вирхова меня убить. Его послали договориться. Это наш шанс. Мы выйдем на сотрудника Абвера, либо СД, который настолько восстановил доверие собственного руководства, что его опять заслали к нам. И если вербовка пройдет успешно, мы сможем начать накачивать Берлин такой дезинформацией, которая заставит Гитлера усомниться в осуществимости его планов.

— Хорошо, товарищ командующий, — кивнул начальник ООО. — Я организую прослушку и наблюдение. И группу захвата в соседней комнате. Малейший намек на угрозу…

— И вы врываетесь, — продолжил я. — Только по моему сигналу или при явной угрозе. Мне нужно вытянуть из него максимум. Не только оперативные детали. Мне нужно понять, как думает его начальство. Какие у него полномочия? Где слабое место в этой новой структуре, которую они начали выстраивать?

— Вас понял, товарищ командующий, — сказал Грибник. — Только с вашего позволения, прослушку и запись буду вести лично я.

Встреча была назначена на глубокую ночь. Кабинет подготовили соответственно. Приглушенный свет, лекарства на тумбочке, я — в халате, бледный, с теплым пледом на коленях. Все должно было работать на образ тяжело больного генерала армии.

Ровно в назначенный час дверь бесшумно открылась. В проеме стоял, судя по описанию, Эрлих фон Вирхов, который уже не выглядел тем писанным красавчиком, который вербовал Мимозу и актера Левченко. Оружия при нем не было. Его обыскали до нитки на входе.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии, — тихо сказал он на безупречном русском, слегка склонив голову. — Благодарю, что согласились принять меня.

— Садитесь, доктор Вольф, — ответил я, жестом указав на стул. — Говорите. У меня, как вы видите, не так много сил.

Он сел, сложив руки на коленях. Не похоже, что этот «доктор Вольф» уверен в успехе, он больше был похож на разоблаченного агента, чем на вербовщика иностранной резидентуры. Впрочем, он и был разоблаченным агентом.

— Я пришел не как враг, — начал он, избегая прямого взгляда. — Я пришел как человек, который оказался в тупике. Как и вы, если верить слухам.

— Слухи преувеличены, — сухо парировал я, и рука моя, лежавшая поверх пледом, слегка дрогнула. — Я болен. Меня перевели почти на постельный режим, но и только.

— Болезнь можно вылечить. Забвение — преодолеть, — заговорил фон Вирхов и в его голосе зазвучали нотки нордического превосходства, правда, не слишком уверенные. — На Западе есть хорошие клиники… Есть люди, которые ценят ум и волю человека, даже если он временно… стал жертвой обстоятельств.

Я сделал вид, что с интересом вглядываюсь в его лицо.

— Вы говорите, не как врач, герр Вольф, — произнес я с усмешкой, — скорее, как агент вражеской разведки.

Он попытался выразить обиженное недоумение, но я не дал ему разыграть оскорбленную невинность.

— А может, не Вольф, а фон Вирхов?

И тут нервы вербовщика не выдержали. Он вскочил, шаря по карману, где и не могло оказаться оружия, но замер, когда увидел ТТ в моей не дрожащей руке.

— Сядьте! — приказал я. — Вы в очередной раз провалили свое задание, красавчик Эрлих. Лучше поведайте, кто эти «люди», которые вдруг так озаботились моим здоровьем? Те же, кто отправил вас на верную гибель в прошлый раз?

Он вздрогнул, как от удара. Мои слова попали в цель. Опустился. Пробормотал обреченно:

— Прошлый раз… было все иначе. Другое руководство, другие задачи. — Он замялся, и в этой паузе я различил не актерскую игру, а подлинную горечь. — Абвер и VI управление… Они грызутся между собой, как псы. Одни считают меня виновным в провале, другие… видят лишь отработанный материал.

— Отработанный материал, — медленно повторил я. — Вот кто вы теперь. И вот кем они хотят сделать меня. Отработанным материалом. Вы пришли завербовать «отработанный материал» для другого «отработанного материала» из гестапо? Это смешно.

— Не гестапо! — выкрикнул фон Вирхов, резко подняв голову, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который, видимо, когда-то делал его хорошим оперативником. — И не Абвер в старом понимании. Это… особая команда. Личная инициатива. Они действуют в обход своих же. Йост, начальник внешней разведки СД, приказал меня найти, чтобы ликвидировать вас. Просто и примитивно. Однако человек, который готовил меня, понял, что это не рационально. Он увидел большой потенциал в нашем сотрудничестве с вами.

Теперь интересно стало по-настоящему. Враги грызутся между собой, следовательно этим можно воспользоваться.

— Какой человек? — спросил я, делая вид, что поправляю одеяло.

— Обершарфюрер СС. Отто Скорцени. Он из аппарата СД, но он… не похож на них. Он мыслит как солдат, а не как чиновник. Он сказал, что убийство такого командира, как вы, тем более больного, создаст из вас образ мученика. А вот дискредитация, вербовка… это оружие тоньше и страшнее. Он нарушил прямой приказ Йоста, чтобы попробовать этот вариант. Меня он рассматривает не как исполнителя, а как… приманку и разменную монету. Если я провалюсь — виноват буду я, отставник-неудачник. Если сорвусь и убью вас — виноват буду я. Если же вербовка удастся… Вся слава достанется ему.

Он выложил это с такой откровенной, обжигающей ненавистью не ко мне, а к своим хозяевам, что в этом нельзя было усомниться. Вот она, та самая трещина, которая во время войны будет становиться все шире.

Я откинулся на спинку кресла, изобразив крайнюю усталость.

— И вы, зная, что вы расходный материал, все равно пришли. Значит, вам уже нечего терять. Или… вы надеетесь на что-то другое.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В нем шла борьба.

— Мне предложили сделку. Если я завербую вас, мне вернут положение, чины, может, даже направят на работу в западном направлении. Если нет, то моя семья в Германии останется в заложниках. Только я не дурак. Мне известно, как работают эти «сделки». Даже в случае успеха, я знаю слишком много. Я живой свидетель того, что Скорцени действует в обход Йоста. В лучшем случае меня ждет концлагерь, а в худшем…

Фон Вирхов махнул рукой. Наступила тишина. В ней зрел его внутренний перелом. Я дал ему время.

— Вы говорите правду, — наконец тихо сказал я. — Вы — пешка. И я в их глазах — пешка, которую можно передвинуть, но у пешек, барон, есть одно свойство. Дойдя до края доски, они могут превратиться в любую фигуру. Даже в ферзя.

Он насторожился.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам не сделку с палачами, которые вас же и предали. Я предлагаю вам реальный шанс, если не стать ферзем, то хотя бы выжить. И спасти тех, кого вы оставили в Рейхе. Это станет возможным, если будете действовать не как резидент, которого списали, а как разведчик, который переиграл всех.

— Переиграл? — переспросил барон. — Каким образом, если я в ваших руках?

— В моих, но именно потому вы сможете выйти отсюда свободным, и вернуться к Скорцени с сообщением, что вербовка удалась. Что я сломлен, зол на свое начальство, и что я согласен на осторожный, минимальный контакт. Что мне нужно доказательство серьезности намерений герра Скорцени. Например, точные, но не критичные данные о сроках переброски новых немецких дивизий в Польшу. Что-то, что я могу проверить через свою разведку и убедиться в точности этих сведений.

Он смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Вы хотите, чтобы я… стал двойным агентом? Работал на вас?

— Я хочу, чтобы вы работали на себя. На свое выживание. Вы будете передавать им от меня ту информацию, которую я вам дам. И получать от них то, что мне нужно. А я, в свою очередь, гарантирую вам и вашей семье жизнь. Не сегодня, но когда это станет возможным. И дам вам то, чего у вас больше нет, уважение, относясь к вам не как к неудачнику, а как к профессионалу, который сумел провернуть сложнейшую операцию.

Я видел, как в его глазах бледный отблеск надежды боролся с годами выучки и страха. Фон Вирхов мнил себя профессионалом, который служит своей стране, но семья, унижение, предательство со стороны своих, это были сильные аргументы.

— А если Скорцени заподозрит? Он не дурак.

— Тогда вы скажете ему правду. Почти правду. Что я вас перевербовал. Что вы теперь работаете на советскую разведку. И что единственный способ сохранить вам жизнь и продолжить игру — это сделать то же самое, что я предлагаю. Только с его стороны. Он нарушил приказ. Ему тоже есть что терять. Возможно, он увидит выгоду в том, чтобы иметь свой, секретный канал, о котором не знает Берлин. Канал, через который он сможет получать «блестящие результаты» и укреплять свое положение.

Это был риск. Колоссальный. Однако игра стоила свеч. Мы выходили не на мелкого связного, а на целую спецоперацию противника, и поворачивали ее острие против ее же организаторов.

Вирхов долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Я… согласен. У меня нет выбора, но я буду делать это только ради семьи. И я буду передавать вам все, что узнаю. Все.

— Этого пока достаточно, — сказал я. — Вскоре вы уйдете отсюда. А теперь давайте обсудим детали вашего первого «успешного» доклада Скорцени.

— Только, если вы позволите себя осмотреть, товарищ Жуков, — сказал он и вдруг схватил меня за руку.