Град на холме

Глава 20

Очередной корабль выплеснул на берег порцию странных людей, растерянно оглядывающихся по сторонам. Они совершенно явно не крестьяне и не мастеровые. Их руки слишком нежные и белые, а на спинах — мешки, из которых торчат углы книг. Они жадно вглядываются в окружающий их мир, не понимая еще, что это и есть та самая Земля Обетованная, Сияющий град на холме, куда они так стремились. На их лицах написано недоумение. Они явно ожидали чего-то более возвышенного, уж точно не гору рыбьих потрохов, гниющих за портом. Кстати, надо запретить, наконец, это безобразие. Никак руки не дойдут. Воняет ведь.

— Почтенный Андрей! Какими судьбами! — невероятно удивился я, заметив в толпе господина наставника из университета Сиракуз. Он, в свою очередь, тоже остолбенел, словно увидев привидение.

— Бренн из Бибракты! — выдавил он из себя. — Я все-таки думал, что это будешь не ты. Как странно просить милости у того, кому ставил когда-то оценки.

— Почему ты здесь? — спросил я его. — Кто все эти люди? И чего вы ищете в этих землях? У нас отнюдь не Сиракузы, знаете ли.

— Мы ищем свободы, сиятельный Бренн, — вышел вперед седовласый, представительный мужчина, весьма скромно одетый, впрочем. — Мы ищем свободы для своих мыслей. А еще ищем того, кто даст нам кров и умеренное содержание. Мы люди небогатые, привыкли довольствоваться малым.

— Почему вы приплыли сюда? — не мог понять я. — У всех вас была работа.

— Деньги, — вздохнул Андрей. — Проклятые деньги. Бюджет университета оставили прежним, но упор приказано сделать на механику и химию. Хентанне, хранителю трона, и людям вокруг него нужны корабли, движимые паром, и новые ружья, пули которых летят дальше и убивают мучительней. А еще нужны новые виды пороха, разрывные снаряды и сталь, которая спасет от новых пуль. Нам уменьшили жалование так, что даже за квартиру в портовом районе мы платить больше не могли. Зато со всех сторон в столицу поехали бывшие жрецы Гефеста, которые служили разным божкам в Этрурии. На них-то денег не пожалели.

— И к кому вы обратились? — начал я догадываться.

— Да ко всем обратились, — махнул рукой Андрей. — А потом дошли до нового главы Дома Священных имуществ, сиятельного Спури Арнтала Витини. Он-то нас и надоумил сюда отправиться. И даже бесплатный проезд нам обеспечил.

— Понятно, — задумался я. — Это называется: целуйте нас, мы с поезда. И среди вас нет ни одного механика и химика.

— Ни одного, — подтвердил Андрей. — Зато есть ботаники, зоологи, историки, юристы, географы, теологи и врачи. То есть те люди, которым не нашлось достойного места в Четвертом Сиянии Маат.

Понятно. Извечный конфликт между физиками и лириками. Скудость бюджета заставила господина ректора сделать правильный выбор.

— Ну, врачам мы место точно найдем, — пообещал я. — Теологам тоже работы полно. У меня тут намечается небольшая полемика с друидами. Будем жечь их глаголом, а не… хм… как обычно. Историков, если немного, тоже трудоустроим. Мне просто страсть, до чего интересно, кто и зачем Стоунхендж построил. Географы для начала поработают землемерами и картографами. Юристы были нужны еще вчера. А вот что делать с зоологами и ботаниками, ума не приложу.

— Это как раз проще всего, господин, — обрадовались не верящие в свое счастье теологи и историки. — Разве вам не нужно выводить новые породы скота? А яблоки и груши, устойчивые к местной погоде? А виноград?

— Беру всех! — кивнул я и полез за кошелем. Я прикинул количество народу, оценил голодные глаза женщин и детей, и отдал кошель целиком. — Это вам на первое время. Во-о-он тот большой дом видите? Там живет сиятельный Корис, местный градоначальник. Он даст жилье. А по работе обратитесь к госпоже Эпоне. Ты ее помнишь, почтенный Андрей? Ну и славно. Теологов жду у себя завтра в полдень.

Теологи пришли ровно тогда, когда солнце заняло середину небосвода. Подозреваю, что до этого они пару часов кружили вокруг моего дома, словно голодные акулы. Причем, в прямом смысле голодные. Два благообразных мужичка лет сорока с хвостиком, сметали со стола все, что туда успевали ставить мои служанки. Видно, непросто пришлось бедолагам. Поскольку разговор предстоял серьезный, я движением брови вернул служанку с очередным кувшином назад на кухню. Теологи синхронно вздохнули, проводив кувшин жадным взглядом, и повернули ко мне алчущие работы лица.

— Значит, так, почтенные, — заявил я им. — Вам нужно в кратчайшие сроки изучить местные верования и кодифицировать их. Требуется мне это не для того, чтобы развивать их, как-то усложнять и приводить в порядок. Вовсе нет. Мне нужно с ними бороться. Не может в моем государстве существовать бог, жертва которому — сожженный заживо человек, или человек, утопленный в крови, или изрезанный ножами и выпотрошенный, как баран. Мы уже разгромили остров Мона, змеиное гнездо, откуда идет эта дрянь, но работы еще много. Мне нужно нести людям слово божье, а народ у меня дремучий и темный, как задница нубийца.

— А что именно хочет донести в своих проповедях сиятельный господин? — осторожно спросил один из моих гостей.

— Я хочу донести, что высшая ценность — это единство страны, добросовестный труд, верность и честь, — пояснил я. — И что лишь через служение можно достичь благодати. Только я не хочу, чтобы мои люди бросили оружие и начали надеяться, что бог защитит их.

— Это поклонники василианской ереси, — понимающе кивнули теологи. — Безобидные чудаки, но как подданные выше всяких похвал. Трудолюбивы, честны и не склонны к восстаниям. Не воины, увы.

— Так что насчет моей задачи? — нетерпеливо спросил я. — Мне требуется цельная система воззрений и правил, которая подходила бы людям из разных стран. Если вы возьметесь собрать в кучу все мои мысли, то будете до конца жизни как сыр в масле кататься.

— А как это? — переглянулись они. — Зачем сыру кататься в масле?

— Это значит, что вы всегда будете есть и пить, как сегодня, — пояснил я. — Только три раза в день. Свои дома, хорошее жалование, служанка для домашних дел, уважение в обществе. Это достаточная цена, чтобы дать мне то, что я хочу?

— Вполне, господин, — совершенно серьезно кивнули оба. — Мы много лет занимаемся изучением священных текстов. Ваши воззрения не выходят за рамки нашей веры. Более того, они гораздо чище того, что есть сейчас. Они практически совпадают с тем, что было в Талассии при Энее Сераписе и его потомках. Первое Сияние Маат прошло под знаменем всеобщего равенства перед законом, служения и честного труда. Но чем дальше, тем больше религиозная мысль начала поддаваться влиянию властей предержащих. Знаете, это как в поучениях Энея: все животные равны, но некоторые немного равнее.

— Он и это сказал? — не удержался я. — Вот ведь жук. Надо все-таки изучить…

— Порученная вами работа не вступит в конфликт с нашей верой, — сказали теологи. — Скорее, напротив. Для нас честь вернуть веру к корням и дать ее в кристально чистом виде огромному народу. Мы согласны, игемон. У нас и нужные книги имеются.

— Я хотел бы почитать что-нибудь, — попросил я у них. — Что-то полегче, без заумных оборотов.

— Конечно, господин, — переглянулись они. — Проповеди Энея Сераписа подойдут? Они предельно просты и понятны, но в них заложена просто чудовищная мощь. Воистину, великий был человек.

Устье Секваны, которую я по привычке так и зову Сеной, широкое и неглубокое. Речная вода идёт к морю медленно, тёмной полосой среди более светлой солёной воды. Поток разбивается о песчаные отмели и расходится на несколько струй. Вода здесь мутная, с частицами ила, и на камнях течение закручивается в небольшие водовороты. С моря приходят длинные пологие волны. На мелях эти волны ломаются, становятся короче и шумнее. Во время прилива морская вода заходит дальше вверх по реке, и течение ненадолго ослабевает.

Над океанской волной постоянно кружат морские птицы. Чайки и крачки летают низко, иногда почти касаясь переливчатой лазурной глади. Они кричат, садятся на воду и снова взлетают, когда пенная волна подходит ближе. Ветер пахнет солью и водорослями. Вода здесь движется без остановки: то река несет её к морю, то море во время прилива медленно возвращает ее обратно. Мой корабль лениво покачивается на волнах. Железная цепь и трехпалый якорь крепко держат его на месте.

Мы встретились с ним ровно там, где договорились. Брат Даго выглядел, скажем так, на слабую четверочку. Этот могучий мужик смертельно устал. Он месяцами не слезал с седла, спал на голой земле, а ел что придется и когда придется. Они с Нертомаросом устроили настоящую герилью, уничтожая обозы и мелкие отряды Талассии. Солдаты вошли во вкус и прочесали Кельтику частым гребнем, угоняя людей и скот. Организованное сопротивление оказать было некому, а потому вся знать переквалифицировалась в партизаны. Результат этой борьбы получился абсолютно закономерным. Легионы, отягощенные добычей, ушли на зимние квартиры в Арвернию и Виенну, а вот поголовье кельтской знати изрядно сократилось. Отважные, но недалекие всадники, поклонники благородной войны, хлебнули этой самой войны полной ложкой. Для перехода профессионального войска, которое ночевало в защищенных лагерях, все эти налеты оказались болезненны, но отнюдь не смертельны. Только отряд Даго, вооруженный огнестрельным оружием, смог изрядно попить из них крови. Остальных еще на подходе вычисляла конная разведка, а потом встречала готовая к бою армия и раскатывала в тонкий блин.

— Как наши земли поживают, Даго? — спросил я его, когда он закончил свой невеселый рассказ.

— Пепел один остался, — хмуро ответил он. — Вся Эдуйя пустая лежит, земли секванов, битуригов и лемовиков тоже. В следующем году они снова придут, брат. Я это точно знаю. Не одного пленного на ленты распустил, прежде чем Тевтату в жертву принести.

— Отца смог похоронить? — спросил я.

— Нашел тело в реке, когда легионы ушли, — кивнул Даго. — Его на излучине в камыши занесло. Душа отца радуется теперь в Верхнем мире. Он там пирует с богами и смотрит на наши дела. Я почтил его могилу богатой жертвой. Десять солдат зарезал на ней собственной рукой.

— Ясно, — тактично ответил я, не став спорить. — Порадуется, конечно. Заканчивай эту войну, брат, тебе в ней не победить.

— Дай пороха и оружие, — глаза Даго горели фанатичным огнем. — Я буду биться дальше.

— Не дам я тебе ничего, — ответил я ему. — У самого мало, и враги вокруг. Хочешь голову сложить попусту? А ты о жене и детях подумал?

— Это наша земля! — взорвался он. — Ты хочешь ее без боя отдать?

— Да навоевались уже! — заорал я в ответ. — Не в земле дело, а в людях! Людей сохранить надо. А земля… Да у меня ее хоть задницей ешь! Своди лес и распахивай. Хорошая земля, не хуже той, что в Эдуйе. Тебе владений отца жалко? Да у меня под боком остров Векта лежит. Он один больше, чем все земли рода Ясеня! А еще кроме них сколько! Забудь ты про войну, брат! Пошли домой! Обними, наконец, жену, детей! Виндона твоя все глаза выплакала. А ты мне там нужен! У меня близких людей на одной руке пересчитать можно.

— А тут как же быть? — растерянно произнес он.

— Где Нертомарос? — спросил я его, точно зная, на кого можно спихнуть партизанскую войну.

— Вот-вот подойдет, — махнул рукой Даго. — Его тоже потрепали изрядно. От амбактов рода Вепря хорошо, если половина осталась. Но он упертый, прямо как его отец. Нипочем с пути не сдвинуть.

— Дождемся, — вздохнул я, памятуя об ослином нраве школьного друга. Неугомонный громила точно не остановится.

Нертомарос пришел через неделю и привел с собой сотню всадников. Он еще больше заматерел, но с лица спал, став похож на тень прежнего себя. Он по-прежнему необъятно широк, но теперь стал поджарым, без того намека на пузо, что уже намечалось. Видно, и ему нелегко далась эта война. Непривычна она для наших земель. В Кельтике воюют быстро. Налетели, подрались и повели домой угнанных коров. Тут же все продлится долгие годы.

— Бренн! — растянул он в улыбке обветренные губы. — Дружище! Как ты?

— Иди ко мне, медведь, — притянул я его к себе. — Исхудал весь. На тебе лица нет.

— Да уж, пришлось повеселиться, — хмыкнул он. — И вот ведь подлость какая! Я в крови и дерьме по уши, а песни почему-то про тебя поют. Скажи, Бренн, почему такая несправедливость? Я тоже про себя песню хочу.

— Что за песня? — я обескураженно посмотрел на него. — Никогда не слышал.

— Эй, бездельники! — рявкнул Нертомарос. — Ну-ка, спойте песню про Бренна Дукарии, которую барды по Кельтике поют!

— Бочонок вина ставлю! — крикнул я. — Чтобы пелось лучше!

Костер, вино и жареная баранина, что еще нужно для мужских посиделок. До предела уставшие люди, месяцами хоронившие своих друзей, вмиг осоловели от съеденного и выпитого. Раздался хрипловатый голос:

— Старый Дукариос позвал сыновей:

Старшего Даго, славного в битвах,

И младшего, Бренна, меч напоившего

Вражеской кровью, острого мыслью.

Время моё, сыновья, уж выходит

Скоро ответ мне держать пред богами.

Я же хочу, чтоб вы полюбовно

Договорились о наследства разделе.

Какие деревни кому отойдут и крестьяне,

Кони, коровы, амбакты и злато.

Чтоб не осталось обиды и злости,

Клятвы мне и богам объявите.

Старший из сыновей, Дагорикс, молвил первым:

Отец наш любимый, выдели сам,

Справедливую каждому долю.

Слово твое — Тараниса воля.

Ее я исполню без промедленья.

Тут наступила очередь Бренна.

Острый умом, он промолвил:

Славного Даго здесь все уважают,

Храбрость знают в бою, и в суде справедливость.

Кто, как не он, родом Ясеня править достоин?

Пусть он все пашни, луга и леса забирает,

Я же прошу половину от злата, коней и амбактов.

Землю возьму я мечом за проливом,

Пусть Альбион станет новым мне домом…

И так далее и тому подобное, минут на сорок. Я сидел, слушая вольный пересказ своих приключений, и отчетливо понимал, что именно отец заказал эту песню бродячим музыкантам. Слишком уж четко изложен в ней порядок событий. Неужели он и это смог предусмотреть? Силен все же был старик. Мне будет не хватать его.

— Уйдешь со мной на Альбион? — спросил я Нертомароса, когда еда и вино закончились, и мы просто сидели и бездумно смотрели на пляшущие языки пламени.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы жить, — ответил я.

— У тебя там другая жизнь, — сказал он. — Не та, что здесь.

— Тут тоже теперь другая жизнь, — возразил я. — Ты еще не заметил?

— Ты дашь земли моему роду? — пристально посмотрел на меня Нертомарос.

— Я дам земли людям твоего рода, — поправил я его. — У меня там один род, мой собственный. Я не допущу вражды между князьками, как здесь. Склоки всадников уже погубили Эдуйю.

— Тогда мне нечего там делать, — Нертомарос пожал широкими плечами. — Я не стану никому кланяться. Даже тебе, Бренн.

— Мне не нужны твои поклоны, — мягко ответил я. — Я предлагаю тебе убежище, друг. Поехали ко мне, на Альбион. Ты отдохнешь за зиму, твои люди отдохнут. А весной ты вернешься с новыми силами и новыми людьми. Я брошу клич среди альбионских племен. Там полно горячих голов.

— Наших женщин примешь? — голос Нертомароса дрогнул. — Они не станут обузой. У меня много золота, брат. Мы с Даго продали купцам толпы аллоброгов, да и отцовская казна осталась в целости.

— Перевози родных и не бойся, — хлопнул я по плечу. — Ты можешь воевать, пока не надоест, брат. И у тебя всегда будет уютная берлога, где ты сможешь выспаться и зализать свои раны.

— А оружие? — испытующе посмотрел он на меня. — Ты продашь мне оружие? Чтобы как у Даго было? Ты бы знал, Бренн, сколько я хороших парней потерял… Если бы у меня ружья были и эти ваши мушкетоны, я бы уже войско ванакса без конницы оставил. А без конницы им в наших землях конец. Перебьем на марше, как телят.

— Мои мастерские всю зиму будут на тебя работать, — пообещал я ему. — Альбион — это наша неприступная крепость, Нерт. И она останется таковой, если не пустить Талассию к побережью нашего моря. Если они хоть одним коготком зацепятся, то рано или поздно к нам придут. А это большая и очень тяжелая война. Нужно остановить их здесь. Талассией правят торгаши. Они уже один раз ушли из наших земель, когда посчитали, что владеть ими слишком дорого.

— Можем повторить! — воодушевился мой школьный товарищ, обнажив в оскале крепкие желтоватые зубы.

— Хочешь, это станет твоим девизом? — спросил его я, изо всех сил стараясь не заржать. — Так и напишем на твоем гербе.

— Так ты можешь гербы давать? — удивился Нертомарос. — Я думал, это барды приврали для красного словца.

— Я как потомок Энея и восприемник мудрости великого Дукариоса, еще и не то могу.

В этот момент я изо всех сил сохранял серьезное лицо. Нельзя, обидится ведь старый друг. Для него это все очень и очень серьезно.

— А как это, один род? — наивно спросил Нертомарос. — Разве бывает так?

— Бывает, — ответил я и близко к тексту процитировал кусок из прочитанной недавно проповеди Энея. — Нет перед лицом бога ни эдуя, ни битурига, ни египтянина, ни пизанца, ни эллина, ни иудея. Нет ни свободного, ни раба. Но всё и во всем Единый бог, Отец сущего.