Град на холме

Глава 22

Четвертое сияние Маат. Год 5 восстановления священного порядка. Месяц четвертый. Кельтика.

В тот год весна пришла в земли Альбиона как никогда рано. Утренний туман ещё лежал в низинах, но с первыми лучами солнца он быстро таял, открывая холмы, поросшие нежной молодой зеленью. Снег исчез ещё месяц назад, и земля, наконец, просохла, жадно впитав талую воду. Только в самых глубоких оврагах, куда солнышко заглядывает редко, темнела влажная, жирная глина, но и она не чавкала под ногой, а держала крепко.

Мелкие речушки уже вошли в свои берега. Вода, ещё неделю назад мутная и глинистая, теперь отстоялась, посветлела и текла спокойно, с ленивым плеском омывая валуны, поросшие ярко-зелёным мхом. На отмелях, там, где зимой воду затянула тонкая ледяная корка, теперь лежали прогретые солнцем жёлтые камни, на которых нежились проснувшиеся от спячки ужи.

Лес стоял в полном цвету. Буки уже развернули свои нежные, чуть клейкие листья, и под их пологом царил зелёный полумрак. Черемуха, росшая по опушкам, осыпала белыми лепестками тропы, протоптанные дикими кабанами. Пахло тёплой корой и прелой прошлогодней листвой, а над всем этим сияло ласковое весеннее солнце. Оно освещало проснувшуюся после зимней спячки землю так, как делало это всегда, оставаясь безразличным к людским заботам.

Здесь, в огромном сарае, хранится мое главное сокровище и надежда на светлое будущее. Корабельный лес сохнул уже год, что, как я думал, совсем немного. Читал когда-то про английские верфи, где дуб сушили лет по двадцать, и проникся тогда не на шутку. Я уж было совсем загрустил, но оказалось, что ни черта я не соображаю в средневековом кораблестроении. Идеально высушенный лес здесь используют только для киля и шпангоутов, а для бортов доску берут с остаточной влажностью и досушивают ее уже в процессе эксплуатации. Да и сама сушка оказалась не так проста, как я думал. Сначала лес вымачивали в морской воде, потом сушили под навесом, построенном на самом высоком холме, а на зиму поставили вокруг навеса стены и еще несколько месяцев окуривали доску дымом. Так уже к весне я получил если не идеальный лес, то нечто вполне похожее на него. А мастер-корабел, которому я изложил свои завиральные идеи, после того как вышел из запоя, принес мне таки чертеж двадцатичетырехпушечного фрегата, который по нашей жизни можно было назвать не то чтобы авианосцем, а скорее Звездой смерти. Стоимость этого корабля выйдет такой, что весьма долгое время он у меня будет один, иначе это торпедирует бюджет не слишком богатой страны. Сюда потребуется больше сотни человек экипажа. И всех их придется кормить с доходов моих немногочисленных пока вилл.

— Ну и ладно, — вздохнул я, разглядывая с холма выстроившиеся в ряд трофейные корабли, на которых спешно поднимали корму и нос.

Это почти когг, только у когга все же настоящий киль был. Это я совсем недавно вспомнил. Корабли венетов плоскодонные, для океанского плавания неподходящие совершенно. Киль у них есть, но он слабовыраженный, а потому боковые шверты проблему устойчивости моих ботов частично решили. Кажется, в этот момент мой корабел ушел в запой второй раз и окончательно уверовал, что я посланник Единого бога. Оказалось, что это решение еще легендарный Одиссей использовал, но потом за давностью лет оно позабылось, а океанские суда стали оснащать нормальным килем. Впрочем, слишком уж высокую корму у трофейных ботов все равно делать нельзя, внезапный боковой ветер такую посудину просто перевернет. Но зато теперь я смогу поставить там по фальконету и устроить площадку для стрелков. Флот в три десятка таких ботов — неодолимая сила для Атлантики, потому что никакой другой подобной силы тут просто нет. Большая часть германцев вообще парус не используют, они на веслах через пролив добираются.

На верфи уже стоит остов нового корабля, напоминающий скелет какой-то огромной рыбы, выброшенной на берег. Три мачты, вместительный трюм и батарейная палуба, которая ощетинится жерлами бронзовых пушек. Меди и олова у меня хватает, я не стану экономить. Двадцать четыре орудия — это минимальный порог для того, чтобы шлюп считался фрегатом, и абсолютно недостижимый уровень для моих противников, которые едва освоили подобие каравелл.

Я развернулся и поехал домой. Камелот, размеченный колышками на будущие кварталы, понемногу разрастался. Целиком перебрался на жительство мелкий род венетов, попросившихся в моряки. Приплыло с весенним кораблем еще несколько общин чудаков-сектантов, ищущих свою Землю Обетованную, и пара десятков семей мастеров из разоренных войной городов Этрурии. Кормить эту ораву непросто, а потому большая часть моего военного флота занимается рыбной ловлей, сгружая потроха в специально отведенное место. Никто мою новацию не оценил, кроме жены. Ее тоже раздражал запах гнили, которым особенно удачный порыв ветра мог разнообразить наш ужин. Рыбный соус гарум, по которому страдают приезжие из жаркого Средиземноморья, в этом климате делать пока не научились, и слава богу. Я эту вонючую гадость еще со школьных времен не терпел. А уж его производство — это отдельное удовольствие. Запах гниющей рыбы таков, что непривычного человека сбивает с ног.

Длинный сарай под соломенной крышей — это школа. Пока в ней всего один класс, двадцать мальчишек из самой что ни на есть бедноты. Я слышу, как они нараспев учат азбуку. Детские голоса звучат громко, у нас никто не сачкует. Мы отобрали самых смышленых и голодных, для которых возвращение домой станет хуже смерти. Они учатся как проклятые, получая трехразовое питание, немыслимую роскошь по этой жизни. Хлеб, каша и уха. Сытые морды учеников — предмет зависти всей столицы. Пройдет несколько лет, и у меня появится собственный класс чиновников, лишенных семьи и корней. Они будут преданы лично мне, потому что воспитываются, не зная иных богов, кроме Отца всего. Надеюсь, на какое-то время это поможет, а потом все будет как всегда. Чиновники превратятся в еще один правящий класс, который попытается спрятаться в панцире, создав закрытую корпорацию.

— А вот хрен вам! — показал я фигу детишкам, которые еще не догадывались о своей будущей подлости. — Табель о рангах введу и буду сам все контролировать. Как Петр… если потяну, конечно. Он тоже не особенно потянул. Воровали при нем так, что никакие казни не спасали.

Мелкая речушка к востоку от гавани уже перекрыта запрудой. Там встанут несколько мельниц, а около них — ткацкая фабрика и кузня. Здесь, в Камелоте, куда удобней перерабатывать железные крицы, которые везут из земель кантиев. Альбион безумно богат. Его юг — это просто кладезь полезных ископаемых. Олово, медь, серебро, прекрасное железо, отличная земля, много хорошего леса и рыбы. Да поискать такое место. Почти как родная Эдуйя… Кстати, что там сейчас происходит? Я послал туда Акко с одним очень и очень деликатным заданием. Если я рассчитал правильно, то у него все получится. Я не могу поручить это ни Нертомаросу, ни даже брату. Они еще не до конца избавились от дурацких понятий о благородстве и чести. Мне такая роскошь сейчас не по карману.

Пять сотен вооруженных до зубов всадников на сытых конях — жуткое зрелище для разоренной в дым Эдуйи. Только заслышав топот копыт, люди бросали все и укрывались в ближайшем лесу, надеясь переждать беду. Они гнали в заросли чудом уцелевший скот, прятали молодых женщин и детей. И только равнодушные к смерти старики оставались дома. Им уже нечего терять, и они смело встречали пришельцев, ожидая самого худшего. Но это были свои, белых волос не встретить у воинов Талассии. Да и благородного Нертомароса, главу рода Вепря, тоже знали многие. Рыжий, как пламя, громила на здоровенном вороном коне ехал к сожженной в прошлом году Бибракте. На его фоне терялся даже Даго Дукарии и Акко, глава рода Волка, унаследовавший земли после гибели отца и братьев. Они скакали чуть позади, с болью оглядывая черные проплешины в тех местах, где еще в прошлом году жили люди и пасся скот. Можно было и час, и два ехать, не встретив ни одного человека. И только затылком опытные воины чувствовали пристальные взгляды, провожающие их из зарослей. Кое-какие люди тут все-таки были.

— У нас хороший дом в Бибракте стоял, — вздохнул Акко. — Неужто и его сожгли?

— Дотла, — мотнул головой Дагорикс. — И твой, и наш, и всех остальных всадников. Пепел теперь вместо Бибракты. И на месте Кабиллонума моего тоже пепел. Ни складов, ни причалов, ни мастерских, ничего не осталось. Я своей рукой все спалил.

— У арвернов все еще хуже, — хмыкнул вдруг Акко. — Мы же там ни лозы, ни яблони не пощадили. А теперь там солдаты стоят. Я слышал, они оттуда толпы народу угнали.

— Ага, — кивнул Даго. — Их сразу на корабли в Арелате посадили и на какие-то далекие острова отвезли. Плохая судьба. Лучше с оружием в руках умереть.

— Бибракта! — повернулся к ним Нертомарос, довольно оскалив зубы. Он изрядно отдохнул за зиму, поправился, а его люди залечили свои раны. По бокам седла Нертомароса свисали два здоровенных брахибола. Поклонник благородной войны изрядно пересмотрел свои взгляды на жизнь. Он больше не считал, что ружья и пистолеты — это позор. Горечь поражений смыла глупые предрассудки, навязанные менторами в гимнасии.

Их здесь ждали. Из полусотни семей всадников эдуев, мандубиев и сегусиавов уцелела едва ли половина. Да и у этих вместо погибших отцов на встречу пришли сыновья, которые поглядывали на счастливчиков, отсидевшихся за морем, с нескрываемой завистью. И Акко, и Нертомарос, и Дагорикс увешаны золотом. Золотом же украшено их оружие и конская сбруя. Их слуги сыты и щеголяют драгоценными серьгами и браслетами, а лошадиные бока гладкие и лоснящиеся. Таких не наесть на прелом сене. Этих лошадей явно кормили овсом. Для разоренных войной родов все увиденное стало почти что вызовом. В Эдуйе даже знатные семьи голодали до самой весны, сберегая остатки зерна для посевной, как величайшую драгоценность.

— Приветствую вас, благородные, — поднял правую руку Даго, а потом обнял и поцеловал каждого из присутствующих. Нертомарос и Акко последовали его примеру. Таков был старинный обычай.

— Однако вы с целой армией сюда пришли! — изумились всадники, которые прискакали на встречу лишь с небольшой свитой из ближней родни.

— Времена такие, — усмехнулся Акко.

— Ну, располагайтесь, — всадники повели рукой по сторонам, показав пепелище, из которого торчали остовы богатых когда-то домов.

— Как здоровье родных, благородные? Как ваши поля и стада? — задал Даго положенный вопрос, усевшись на чурбак, который заменял тут украшенное резьбой кресло. Вопрос прозвучал на редкость неуместно, но таков ритуал, от которого отступать нельзя. Быстрый переход к делам считался неуважением и грубостью.

— Родных у нас осталось немного, — хмуро ответили ему. — А скота еще меньше. Зато мы слышали, твой брат богатеет на глазах.

— Дела у Бренна идут хорошо, — серьезно ответил Даго. — Слава богам. Его земли процветают, а стада приумножились.

— Неплохо он устроился за морем, пока нашу страну разоряют, — с кривой ухмылкой сказал глава рода Лося. — Далеко смотрит паренек.

— Ты хочешь обвинить моего брата в трусости, Эгерикс? — Даго приложил руку к уху, словно пытаясь расслышать сказанное.

— Нет, Бренн Дукарии точно не трус, — покачал головой всадник. — Но он не пришел на помощь своему народу. Это его не красит.

— Он ушел за море, оставив землю рода мне, — спокойно ответил Дагорикс. — Почему Бренн должен защищать тебя или меня, когда в его новых владениях не останавливается война? Если бы он пришел сюда, то тут же получил бы большой набег северян. Нет, Эгерикс, мой брат не дурак. Он не станет рисковать, чтобы спасать тех, кто сам не хочет воевать за свою землю.

— Ты это о чем? — побагровел всадник. — Я честно бился. Ты же сам стоял рядом со мной. Ты забыл, что ли?

— А где ты был, пока я громил обозы южан? — ткнул в него пальцем Даго. — Я слышал, ты решил договориться с легатами? Ты откупился от солдат!

— Ну, откупился, — не стал препираться всадник. — Все лучше, чем гибнуть понапрасну. Я и сейчас предлагаю договариваться с ними. А что предлагаешь ты, Дагорикс?

— Я предлагаю воевать, — ответил тот. — Воевать до тех пор, пока они не уйдут с нашей земли. Я буду резать каждого, кто станет платить подати чужакам. Тех, кто станет с ними торговать. И тех, кто признает их суд. У солдат будет земля под ногами гореть.

— Остынь, Даго, — заорали всадники. — Да ты спятил! Мы разорены! Если не посеемся, то с голоду умирать начнем!

— Вы трусы! — заревел вдруг Акко, который за все это время не сказал ни слова. — Кто из вас хочет пойти под ванакса? Пусть поднимет руку! Я хочу увидеть этих людей!

Из двух десятков всадников руку подняли пятнадцать человек. Остальные, почуяв подвох, делать этого не стали. Чутье их не подвело, потому что Акко заорал.

— Поединок! Я вызываю вас на поединок до смерти! Бьемся по очереди!

— И я вызываю! — высказался Нертомарос, который трусов презирал, а подраться любил. Он и мысли не допускал, что вся слава достанется его другу.

— И я вызываю! — встал со своего чурбака Даго. — Тот, кто хочет покориться ванаксу, трус. Я буду биться с ним на любом оружии.

Всадники застыли. Нертомарос — сильнейший из воинов Эдуйи, Дагорикс едва ли уступал ему, да и Акко слыл отменным фехтовальщиком, на славу обученным в Массилии.

— Я бьюсь первым! — рыкнул Нертомарос, и Акко, понимающе улыбаясь, поднял перед собой ладони и отступил. Бейся, мол…

Всадники побледнели и сделали шаг назад. Они в одно мгновение поняли, что попали в ловушку. Не поединок это будет, а простое убийство. И что убийство это спланировал тот, кто унаследовал мудрость своего отца. Бренн Дукарии, хитрая сволочь, знал, что именно так все и случится. Всадники переглянулись растерянно, пытаясь найти выход. Только вот нет у них выхода, потому что по обычаю кельтов от поединка отказаться нельзя. Это неслыханный позор, после которого всаднику остается только бежать, бросив родовые земли. Собственные амбакты отвернутся от такого.

— Я бьюсь с тобой, Эгерикс! — Нертомарос, красуясь, ткнул пальцем в главу рода Лося. — Бери свой щит.

— Да пошел ты, сопляк! — выдохнул тот и заорал. — Режь их, благородные! Рубим эту сволочь и уходим отсюда!

Пятнадцать клинков в мгновение ока покинули ножны, но выстрелы из ружей смели знать эдуев за два удара сердца. Амбакты Акко, сидевшие у костра неподалеку, не растерялись, а остальные его люди в это самое время держали на прицеле слуг убитых всадников.

— Что это сейчас было? — растерянный Нертомарос стоял с обнаженным мечом, а на его лице появилась нешуточная, почти детская обида. — А поединок как же…

— Они не захотели драться, дружище, — терпеливо пояснил Акко. — Они испугались тебя и решили напасть скопом. Это нечестно, мы были в своем праве.

— Ну да… Ну да… — бормотал Даго, понимающе оглядывая разбросанные в беспорядке тела. Он перевел взгляд на невозмутимого Акко, на его слуг, которые совершенно случайно подошли к месту встречи на расстояние выстрела, и расстроенно сплюнул.

— Ну, отец! Твоя душа и впрямь вселилась в Бренна. Ты смотришь сейчас с небес и смеешься над наивными дураками, попавшими в твои сети. Ты ведь всегда именно этого и хотел. Ты ненавидел этих сволочей.

— А вы благородные? — Акко повернулся к оставшимся в живых всадникам. — Вы готовы воевать?

— Готовы! — уверенно кивнули те. — Только насчет земель поговорить нужно. После убитых много земель осталось. Они, стало быть, ничьи теперь.

— Ну, почему же ничьи? — удивился Акко. — Половина земель эдуев, сегусиавов и мандубиев отходит теарху Бренну, хранителю Кельтики, великому судье, посланнику Единого бога. А остальное да, он готов выделить за службу верным людям. А они все здесь. Вы же не против принести клятву верности?