Град на холме

Глава 9

Караван из трех десятков разнокалиберных кораблей разгружался у причала, который назвать портом у меня просто совести не хватило. Скрипучие деревянные мостки, на которые и наступать-то страшно, вот и вся портовая инфраструктура. Но чего нет, того нет. Это же Альбион, а не Сиракузы. Но несмотря на сложности высадки, на берег уже сошло несколько сотен человек: мужчин, женщин и детей. Матросы тащили корзины, мешки и сундуки, а сундучки и ларчики почтенные купцы и купчихи несли сами, иногда даже прижимая к груди. Они самую малость опасались местного населения. Народ у нас тут живет на редкость непосредственный, и он уже потянулся к берегу, чтобы посмотреть на неведомое зрелище. Нечасто население города удваивается за один день. Такое у нас происходит в первый раз.

Гости изрядно нервничают. Для горожанина-талассийца соседство с десятками белоголовых кельтов было несколько волнительным испытанием. То ли дело в том, что средний кельт на полголовы выше и на двадцать кило тяжелее заморенного налогами гражданина Вечной Автократории, то ли в том, что у каждого свободного мужа на поясе непременно висит кинжал длиной сантиметров сорок. А может, рожи у нас от рождения такие, не внушающие доверия. Как и репутация…

Да, репутация у кельтов подкачала. Разбойники, пираты и любители скрасть чужих коров. Корова — это высшая ценность в моем мире! Корова — это мера стоимости всего на свете. Это средство накопления, повод похвастаться и даже самая крупная денежная купюра, неподверженная инфляции. Виру за убийство выставят непременно в коровах, а невеста, за которую жених заплатил приданое Буренкой, ходит, задрав нос, и смотрит на менее богатых товарок как на засохшее дерьмо. Вот поэтому именно коров мы брали в виде добычи в первую очередь, и именно они украшали своим мычащим великолепием окружающий пейзаж, повышая мой и без того серьезный авторитет до немыслимых высот. Я крут, потому что у меня коров много. А то, что мой предок какую-то там империю создал, здесь вообще никого не волновало. Если не можешь предъявить обществу свое стадо, то и не о чем с тобой разговаривать. Ты нижнее звено в здешней социальной цепочке. Эти простые истины пришельцам еще предстоит осознать.

— Спури! Пифей! — раскинул я руки. — Все-таки добрались! Как вы прошли через воды венетов?

— Пострелять из пушек пришлось, — стеснительно развел руками пизанец. — Мы ветер ловили, игемон, и для этого пришлось дальше в Океан уйти. Так они даже там нас догнали. Эти венеты — неугомонные ребята, но мореходы отменные.

— Ты просто взял и уехал из Сиракуз? — прищурился я. — А делами кто занимается?

— Наши дела сейчас, сиятельный Бренн, — с достоинством ответил Спури, — не заработать, а уберечь. Это, знаешь ли, иногда бывает посложнее, чем заработать.

— И куда же я вас всех размещу? — задумался я вдруг. — Я на куда меньшее количество народу рассчитывал. Много же у тебя родни!

— Родни у меня не так много, игемон, — покачал головой Спури. — Тут без малого двести семей мастеров.

— Кого привез? — мой голос сел от волнения.

— Оружейники, рудные мастера, механики, литейщики, каменщики, корабелы, плотники, столяры, — загибал пальцы Спури. — У всех оплаченные пятилетние контракты, и эти люди крайне недешевы, господин. Ты назвал свою цену, и мы на нее согласились. Дай им землю, которую обещал, дай им дома, заказы и еду. Теперь они твоя забота.

— Убей меня гром! — растерянно оглядел я гомонящее человеческое стадо, которое вертело головами, ища, куда бы пойти. — Для начала я им казармы отдам, а потом дома построим. Да чем же мне кормить такую ораву?

— Я ведь знал, что так будет, — вздохнул Спури. — Чтобы ты без меня делал, игемон. Два корабля из тех, что ты видишь — это рыболовецкие сейнеры с кошельковыми неводами. Здешние воды богаты макрелью, сардиной, кефалью и морским окунем. И я позволил себе две эти команды нанять за твой счет. Покупаешь корабли?

— Покупаю, — решительно ответил я. — Золото возьмешь?

— Возьму, — важно сказал Спури, — но пробу проверю. Не взыщи, игемон. Своей монеты у тебя пока нет, но это временно. Я привез резчика штемпелей. Он одинокий старик, ушедший на покой, но глаз у него еще острый. Он мне изрядно задолжал, вот я и… Впрочем, это к делу не относится. Монеты Альбиона — это просто позор какой-то. Тебе не пристало платить такой уродливой дрянью. Монета — это лицо государя.

— Мне понадобятся все эти корабли, — показал я рукой на два пузатых гиппогога. — Нужно будет людей и скотину возить. Да и остальные пригодятся.

— В найм забирай, до конца лета, игемон, — кивнул Пифей. — Это мои суда, и я не стану тебя обирать. Продать не могу, извини. Думаю, тебе пора свой лес заложить на сушку. Мастер-корабел у тебя уже есть.

— А печника привезли? — жадно спросил я.

— Безусловно, — непонимающе посмотрел на меня Спури. — Как же еще плавить железо? Как дикие пикты, в глиняных горнах? Фу-у!

Следующие недели пролетели в полнейшей суматохе. Пришлось пойти проверенным путем и мобилизовать армию на трудовые подвиги. Солдаты поворчали, но пререкаться не решились. Все они дали клятву амбакта. Это не гордый шляхтич, то бишь всадник. Это слуга рода со всеми вытекающими. К тому же собрались у меня в войске изгои, общинные пастухи и беглые рабы, которые такой штукой, как спесь потомственного воина обзавестись еще не успели. Им палки десятников мешали.

Уже через неделю вся территория Каэр Эксе была застроена так, что ногу поставить стало некуда. Я принес в этот мир понятие таунхауса. Несколько рядов длиннейших сараев с камышовой кровлей приняли всех приехавших. Сараи нарезали перегородками на квартиры с отдельным ходом, что для горожан было делом привычным. Даже дорогостоящие столичные мастера обычно ютятся в не слишком больших домишках. Хорошо, если там две-три комнаты будет.

Запасы зерна стремительно таяли, и только надежда на то, что угнанные у соседей быки и лошади позволят распахать больше, чем раньше, грела мне сердце. Целая орда народа гомонила, требуя то работы, то еды, то неведомых здесь товаров. Купленные за несусветные деньги сейнеры сновали туда-сюда, выгружая рыбу, которая исчезала без следа в бездонных утробах солдат и прибывших мастеров, для которых у меня пока что не было работы. Я пристраивал их по одному. Первыми ушли в поход рудные мастера. Это же Девон, кладовая полезных ископаемых. В районе Плимута, прямо там, где мы высадились, добывают серебро. Его тут полно, и оно чистейшее. А еще полно олова. Его ведь не только в Корнуолле добывают, но и северней. А кроме олова есть медь, и ее тоже много. В земле кантиев великолепная железная руда, а северней, в Уэльсе моют золото. За Темзой много каменного угля, а дальше, к границам будущей Шотландии, опять серебро.

Альбион невероятно богат, и здесь у меня всего лишь две беды. Не дураки и дороги, вовсе нет. Это друиды, чья власть южнее Темзы фактически исчезла, и венеты, кельтское племя из Бретани, несколько последних столетий крышевавшие всю торговлю оловом. И если с венетами мне еще придется повоевать, и не раз, то друиды, выползшие из своего логова на острове Мона1, стали для меня неприятным сюрпризом. Целая делегация стояла на пороге и требовала, чтобы их приняли незамедлительно.

Друиды в обычной жизни мало отличаются от прочей кельтской знати. Они любят наряжаться, особенно уважая ткани в крупную клетку, а на шее носят толстенное золотое ожерелье. Только посох или жезл выделяют их из прочих. И еще отсутствие оружия, пожалуй. Никому и в голову не придет напасть на слугу богов. Одно их слово останавливает любую ссору, а порой и войну. Они высшие судьи в этой земле. Это я как-то подзабыл, скромно присвоив данную роль себе. Не люблю конкуренцию.

— Кто такие? — лениво процедил я, глядя с вершины вала на делегацию из десятка человек.

Тут есть мужики постарше, явно оттрубившие свою двадцатилетнюю учебку от звонка до звонка, а есть и мои ровесники, которым еще предстоит выучить наизусть всю донельзя запутанную друидскую теологию и имена сотен богов. Эти упрямцы не признают письменности, поэтому памятью обладают просто адской. Попробуйте запомнить наизусть собрание сочинения Чехова, и тогда поймете. Я как-то сразу сдался, отказавшись учить всю эту ерунду наотрез.

— Кто такие? — уже громче переспросил я, видя, как они надуваются от злости, не зная, как ответить. — Или мне на вас собак спустить?

— Мы друиды! — с достоинством ответили мне. — Мы глас богов. Пришли с острова Мона к человеку, именующему себя Бренн. У нас для него вести. Боги разгневались на него.

Вот дерьмо! Время вечернее, и на валы высыпало множество горожан и солдат, внимавших пришельцам, открыв рот. Авторитет у друидов таков, что одно их слово, и у меня тут бунт случится. Никакие заслуги не помогут, если боги против. Будем выкручиваться.

— Чем докажешь? — крикнул я.

— Что я должен доказать? — растерялся тот, кто стоял впереди. — Я Каратак, а это мои братья и ученики. Меня во всей Кельтике знают. Я великой учености муж, прорицатель и судья.

— Кто, кроме этих людей подтвердит, что ты Каратак, а не самозванец? — спросил я, очень надеюсь, что здесь этого мужика никто не знает.

— Да я тебя прокляну сейчас! — завизжал друид, тряся седой бородой. — Эта земля не родит ни зернышка, а скот заберет мор. Открывай ворота, негодяй! Где Бренн? Я желаю его видеть!

— Я и есть Бренн, — уверил я его. — А раз ты прорицатель, то скажи мне, когда ты умрешь?

— На день раньше тебя! — в гневе выплюнул друид. Все, он попался. Эней ведь и эту притчу спер, и этот мужик совершенно явно ее читал. Это один из самых популярных сюжетов Талассии, часть культурного кода, так сказать.

— Агис, возьми ветеранов, — негромко попросил я, повернувшись к своему трибуну, — и займись этим крикуном.

— Зарезать, игемон? — деловито спросил он. — Или в речке утопить?

— Лучше в речке, — ответил я подумав. — Не нужно лишней крови. Не люблю этого. Если остальные вступятся, не убивай. Просто морду начисть.

Да, роскошное получилось зрелище. Упирающегося, перепуганного насмерть вершителя судеб, перед которым еще недавно пресмыкались даже риксы, стащили с коня, сорвали с шеи золотую гривну, а потом погнали по пыли, подгоняя пинками и зуботычинами. До берега Экса у нас метров пятьдесят, и совсем скоро талассийские ветераны, изрядно умаявшись, упрямого друида все-таки утопили. Остальные задумали было дать стрекача, но их уже окружили всадники, вежливо намекая на желательность продолжения нашей встречи.

— Знаете, что это такое? — спросил я, достав из кобуры пистолет и поведя дулом от одного к другому. Судя по бледным лицам, они знали.

— Тогда задам вопрос, — продолжил я. — И хорошенько подумайте прежде чем не него ответить. Итак, кто еще из вас умеет прорицать? Больше никто? Прекрасно! Тогда вас сейчас отведут в пустой дом, накормят, а если я не умру, то встретимся завтра в это же время. Не возражаете, мудрейшие?

Они не возражали и удалились под конвоем талассийцев. Никто другой на эту роль здесь не годится.

— Слушайте меня, люди! — заорал я, повернувшись к ошалевшим от такого поворота событий подданным. — Завтра в полдень вы узрите чудо! Единый бог посрамит жрецов, которые служат его отражениям. Вы сами слышали слова великого и мудрого Каратака! Он великий друид! Был… Его вся Кельтика знает! Его мудрость бесконечна, как море, а прорицания никогда не дают ошибки! Я должен умереть завтра в полдень! Такова моя судьба! Но я буду молиться Единому, и он спасет меня! Молитесь и вы за меня! И тогда, когда нас будет много, Отец всего непременно услышит!

Перекошенные лица, раззявленные рты и воздетые вверх руки стали мне ответом. Если и можно сделать что-то еще для сломки вековых шаблонов, то мне этот способ неизвестен. На меня смотрят, как на покойника, а весь город гудит, как пчелиный улей.

— Ты что натворил?

Бледная, как полотно Эпона смотрит на меня остановившимся взглядом. По ее щекам текут ручьи слез, и только Ровека, которая держит мать за руку, не понимает, что происходит и тянет ко мне пухлые ручки.

— Ты головой повредился, Бренн? — всхлипывая, спросила меня жена. — Ты же умрешь! Ты на кого нас оставить решил, дурень?

— Ну, раз сегодня мой последний день на этом свете, — ущипнул я ее за тугой зад, — то давай сегодня ночью, как в последний раз, а? И не вздумай сказать, что у тебя голова болит.

— Да не болит у меня голова, — в последний раз всхлипнула Эпона и непонимающе посмотрела на меня. — С чего бы ей болеть?

Да, как я мог забыть. Мне ведь страшно повезло с женой. Голова у нее не болит никогда. Тут женщины еще не знают, что так тоже можно. Райское место эта Кельтика, только печки с трубой не хватает. Но теперь-то недолго осталось мучиться, печник уже нашел выход отличной глины…

Интригу я решил тянуть до конца. Жена, которая совершенно искренне считала, что завтра в полдень я умру, терзала меня всю ночь, то и дело срываясь на плач. И никакие мои увещевания помочь не могли. Она сначала превратила меня в выжатую тряпку, а потом до утра простояла на коленях у висящей на стене фигурки Великой Матери, бормоча молитвы.

— Что там на улице творится? — лениво спросил я, решив из дому не выходить для нагнетания драмы.

— Весь город собрался, ждут полудня, — ответила Эпона, бледная как смерть, с синими кругами под глазами. Недооценил я ее веру. Она ведь полночи проплакала, и теперь глаза у нее в красных прожилках, как у кролика. Для моей жены все это очень серьезно, а шуточки на божественные темы она воспринимает исключительно в штыки.

— Что-то сильнее заорали, — сказал я, играя с Ровекой в «ехали-ехали». Ребенок хохотал, падая между колен, и хоронить отца не собирался. Малыш Эней сидел на заднице, сосал большой палец и не собирался тоже.

— Заорали, потому что полдень наступил, — на лицо Эпоны начали возвращаться краски. — Великая Мать, помоги мне! Спаси его! Я тебе жертвы богатые принесу! — забормотала она снова.

— Даже не думай наше добро разбазаривать, — одернул я ее. — Великая Мать тут ни при чем. Это Отец всего постарался. Очень он не любит, когда всякие жулики от его имени обещания дают. Скажи людям, пусть еще час стоят, для верности, — заявил я и начал подбрасывать Ровеку вверх. Надо же как-то время скоротать.

Чудовищный рев огласил окрестности, когда я вышел из собственного дома и двинулся прямо в толпу. Ко мне тянули руки, пытаясь потрогать. Женщины плакали и совали детей, а воины орали во всю глотку. Все это напоминало какой-то дурдом, и приезжие из Талассии и городов Этрурии, сбившись в кучки, горячо обсуждали происходящее. Они уже знали, что Единый бог — это Серапис, и что я — его потомок, а заодно и потомок Феано Иберийской. Поэтому в их картину мира происходящее укладывалось полностью. Подумаешь, из какого-то болота выполз деревенский колдун и начал пугать проклятиями носителя священной крови. Его утопили, и поделом. В Сиракузах распяли бы или отправили бы камень рубить. Так что заезжий друид еще легко отделался. Я сделал круг почета, целуя женщин, похлопывая мужиков по плечам и побрасывая вверх чужих детей. Наконец, когда народ убедился в силе Единого окончательно и начал расходиться по своим делам, я повернулся к Агису.

— Тащи их в дом.

Обед шел как-то вяло. Я подливал друидам вино, как подобает хорошему хозяину, раз пять заводил беседу о погоде и видах на будущий урожай, но разговор не клеился. Друиды либо отмалчивались, либо отделывались односложными ответами. Они поглядывали на меня со смесью ненависти, удивления и ужаса и совершенно явно не понимали, как себя вести. Их, видимо, еще ни разу не топили, и новый опыт раскрыл в них какие-то скрытые горизонты сознания.

— Так чего вы мне сказать-то хотели, мудрейшие? — наивно хлопая глазами, спросил я их. — Что-то про гнев богов было…

— Это мудрейший Каратак хотел сказать, — хмуро ответил мне один из друидов. — Он не делился с нами своими видениями. Мы всего лишь сопровождали его в пути.

— Тогда вам пора? — намекнул я.

— Да, нам пора, — встали гости, намереваясь уйти.

— Вас проводят, — сказал я. — Ничего слушать не хочу!

— Мы знаем дорогу, — сквозь зубы ответили они и пошли собирать вещи. Обычных подарков они от меня так и не получили, что по нашим понятиям было равносильно плевку в лицо.

— Агис, — повернулся я к своему трибуну. — У меня для тебя поручение, дружище. И если ты с ним не справишься, нас ждут очень большие неприятности. Эта сволочь очень влиятельна.

— Да они до своего островка не доедут, — уверенно сказал он. — Я их тела в болоте спрячу. Друзей только из ветеранов возьму.

— Это само собой, — отмахнулся я. — Прибейте их по-тихому, вещи не берите, а золото переплавьте. Но у меня есть для тебя дело поважнее.

— Какое же? — вытянул шею Агис.

— Как тела спрячешь, бери пехоту и сотню конных эдуев, сажай на корабли и веди всех на остров Мона. Там золота столько, что парням до конца жизни хватит. Только эти шесть сотен веруют в Единого, на остальных я пока опереться не могу. Раздави это змеиное гнездо, иначе нам тут конец придет.

— А разве это не поднимет против нас всю Кельтику, игемон? — спросил он.

— У нас выбор невелик, — усмехнулся я. — Альбион рано или поздно поднимется все равно, а на материке людям скоро будет не до жрецов из далеких земель. Это не лучшее решение, но так мы хотя бы будем с золотом. Постарайся вернуться до того, как уберут зерно. У нас еще много дел.

1 Остров Мона — о. Англси у северного побережья Уэльса. Был оплотом друидов даже после римского завоевания. Разгромлен в 60-х годах н.э.