Игры Ариев. Книга первая

Глава 14 Суд

Говорят, что люди, убившие однажды, могут убить снова без особых моральных терзаний. Хотелось бы верить, что это выдумка психологов и нуаристов, но я уже не был в этом уверен. Моя рука не дрожала, сжимая меч.

Я вообще не думал о том, что делаю — просто шел к арене, словно кто-то другой, более опытный и злой, управлял моим телом, пока настоящий я наблюдал за происходящим из темного уголка собственного сознания.

Руна на запястье ровно мерцала золотом, словно древний идол, предвкушающий новую жертву. Я украдкой посмотрел на Суздальского — его Руна тоже светилась, но как-то нервно и неровно, пульсируя в такт с учащенным дыханием.

Каменный круг арены принял нас холодно и равнодушно, как принимал сотни, тысячи таких же, как мы. Что страшнее — убивать, потому что должен, или потому что хочешь? Мне казалось, что второе хуже, гораздо хуже. Но сейчас, стоя на арене, я понимал — нет никакой разницы. Мертвецам все равно. Разница существует только для тебя самого.

В отличие от первого поединка с Волховским, где я сражался, подчиняясь правилам Игр, теперь все было по-другому. В сердце клокотала ярость. Я хотел убить Суздальского. Не потому, что так было нужно, а потому, что он заслуживал смерти. За убитую девушку, за свою немотивированную жестокость, за посланный мне ночью знак угрозы.

Я взглянул на ариев, окруживших арену. На их лицах застыло странное выражение — смесь страха и предвкушения. Я искал Свята, но в первых рядах его не было. Возможно, он специально встал подальше, чтобы не видеть, как я превращаюсь в зверя и убиваю еще одного ария.

— Правила просты, — объявил Наставник, встав между нами. Его голос звучал буднично, словно он объяснял, как правильно держать вилку на званом ужине. — Бой до смерти, один на один, без вмешательства, без пощады. Пока кто-то из вас не умрет, другой не выйдет из круга. Все ясно?

Ясность правил была такой же очевидной, как и их бесчеловечность. Суздальский самоуверенно кивнул, выпятив грудь. Я тоже склонил голову. Выбора все равно не было.

— И еще, — добавил Гдовский, понизив голос. — Тот из вас, кто победит в этом бою, возможно, получит вторую Руну. Напоминаю, что для этого придется убить противника, не прерывая контакт с его телом до момента смерти. — Он мерзко ухмыльнулся. — Приступайте!

Наставник отступил, покидая круг, и тут же пространство под нами вспыхнуло мягким голубоватым светом, образуя купол. Я физически ощутил, как рунное поле замкнулось, отсекая нас от остального мира. Ни звуки, ни люди проникнуть внутрь не могли.

Барьер был полупрозрачным, мерцающим. Сквозь него я видел искаженные, словно мутным стеклом, лица зрителей. Увлеченные, возбужденные, испуганные — но все одинаково далекие, словно из другой реальности. Только мы двое внутри были настоящими.

Суздальский не стал медлить. С яростным рыком, больше звериным, чем человеческим, он бросился на меня, целя острием меча в грудь. Классическая ошибка чересчур самоуверенного бойца — надеяться на быструю победу.

Если бы не Руна, я был бы уже мертв. Тело среагировало само, без участия рассудка. Я парировал удар, и рунная вязь на наших клинках вспыхнула золотом.

— Ты сдохнешь, тварь! — выкрикнул Суздальский мне в лицо. Он был так близко, что я видел расширенные от ярости зрачки и капельки пота, выступившие на лбу. — За то, что унизил меня на ладье!

— Унизил? — выдохнул я сквозь сжатые зубы, отталкивая его клинок и отступая на шаг. — Я спас семьдесят девять жизней. Включая твою. А ты убил девушку ради меча.

— Она сама бросилась… — начал он, но осекся, поняв, что оправдывается.

— Ты убил ее ради куска металла, — повторил я, чувствуя, как собственные слова наполняют меня холодной яростью. — Ты не рунный воин. Ты просто убийца.

Суздальский навалился на меня всем весом, и мне пришлось отступить. Он был выше и тяжелее. Преимущество в массе позволило ему оттеснить меня к силовому полю, чтобы я получил удар Силы и добить своей рукой.

Рунное поле не убивает. Оно просто отбрасывает и впечатывает в камни арены с такой силой, что на мгновение теряешь ориентацию. А дальше — дело техники. Противник спокойно перерезает тебе горло, и все. Конец истории. Многие опытные бойцы используют именно эту тактику.

Я вспомнил уроки наставника: «Противник тяжелее тебя? Не борись с его весом — используй его против него самого. Дай ему почувствовать, что побеждает, а потом отскочи — и пусть летит, куда разогнался».

Я резко ушел с линии давления, и Суздальский, потеряв равновесие, по инерции пролетел мимо. Я тут же рубанул его по спине, но он среагировал неожиданно быстро, развернулся и, подставив клинок, снова атаковал.

Мы закружились по арене. Удар, блок, контратака. Парирование, уход, перекат, снова удар. Наши клинки высекали искры, сталь пела, сталкиваясь со сталью. Я двигался на инстинктах, не думая — тело словно само знало, что делать, когда приближался меч противника.

Руна на запястье пылала золотом, насыщая тело силой. Каждое движение было сверхъестественно быстрым, каждый удар — невероятно точным. Но и соперник не уступал. Его Руна тоже светилась, даря ему скорость, выносливость и силу, превышающие человеческие.

Суздальский был тяжелее и мощнее меня, но я превосходил его в технике. Мой наставник заставлял меня тренироваться часами, отрабатывая каждый прием до автоматизма. Но одно дело — оттачивать мастерство на тренировке, другое — сражаться насмерть.

Суздальский не соблюдал правил, не следовал этикету поединка. Он бил, куда придется, использовал грязные приемы, даже попытался бросить мне в глаза горсть пыли с пола. Он не просто дрался, он сражался грязно, как уличная шпана из самых бедных кварталов.

— Где же твоя княжеская честь? — выдохнул я, уклоняясь от летящей в глаза пыли.

— Какая честь, идиот? — выкрикнул он, делая широкий замах. — На Играх нет чести! Здесь только жизнь и смерть!

Он был прав, и это злило меня больше всего. Я сражался, придерживаясь тех правил, которые вдолбил в меня мой наставник, словно мы были на турнире. Суздальский же бился за свою жизнь без всяких условностей, используя любые средства, чтобы выжить.

Наши мечи сталкивались с такой силой, что могли бы сломать кости обычному человеку, но благодаря Рунам наши тела стали прочнее. Несколько раз его клинок все же задевал меня, оставляя порезы, но порезами, а не глубокими ранами они были лишь благодаря Руне на левом запястье.

Постепенно я начал уставать. Каждый выпад, каждый блок требовал все больше усилий. Мышцы горели, словно в них влили расплавленный свинец. Дыхание становилось прерывистым, а меч в руке тяжелел.

Руна на запястье еще светилась, но уже не так ярко, как в начале боя. Я чувствовал, как истощается ее сила — или моя собственная. Возможно, суть нашего поединка была не только в умении фехтовать, но и в способности экономить энергию, использовать ее наиболее эффективно.

Суздальский тоже выдыхался. Его движения становились менее точными, удары — менее сильными. В глазах парня горела ярость, граничащая с безумием. Отчаяние придавало ему сил — отчаяние и страх смерти. Я же чувствовал странное спокойствие. Мне было нечего терять, кроме жизни. А жизнь… Что она значила теперь, когда все, кого я любил, были мертвы?

— Что, княжич, сдулся? — хрипло рассмеялся Суздальский. — Ты не на турнире в Псковском Кремле, где все поддаются тебе, потому что ты — сын Апостольного князя! Добро пожаловать в реальный мир!

Он прав, черт возьми. Здесь не придворный турнир. Здесь бой без правил, в котором выживает сильнейший. И если я хочу выжить, мне придется принять это. Или создать свои правила, еще более жестокие.

Суздальский вновь налетел на меня, нанося удар за ударом, и я едва успевал парировать, отступая. Еще шаг, еще… Дальше путь закрыт рунным полем. Прикоснусь к нему — и получу такой разряд, что свалюсь без сознания. Я был близок к поражению, и Суздальский это понимал — его губы растянулись в злорадной ухмылке.

Вот она, ловушка. Тот самый момент, когда решается все. Он думает, что загнал меня в угол. Что победа уже в его руках. Но настоящая ловушка — это самоуверенность. И парень в нее попался.

Что-то изменилось в глубине моего сознания. Словно щелкнул выключатель, и часть меня — человеческая, сомневающаяся, полная противоречий — отошла в сторону. Осталась только холодная решимость и ярость. Такая же ярость, какую я чувствовал, думая о Псковском.

Ухмылка Суздальского была мне знакома. Я видел похожее выражение на лице Псковского, когда он убивал моих родных. В черном кругу арены передо мной стоял не кадет. Стоял Псковский. Не просто противник — убийца. Враг, который заслуживал только смерти.

Разумом я понимал, что это иллюзия, игра воображения. Но моему телу, моей Руне, моему меняющемуся существу было все равно. В них горела только ярость, чистая и смертоносная, как клинок в моей руке.

Я перестал отступать. Выпрямился во весь рост и без страха пошел навстречу, принимая следующий удар Суздальского на меч, сталь к стали, не пытаясь увернуться.

Клинки скрестились, скрежеща в смертельном споре. Суздальский навалился, пытаясь сломить мое сопротивление, и его губы скривились в победной улыбке — он думал, что берет верх.

Я ушел вниз, скользнув под его руку, как змея. Еще пару ней назад подобный маневр был для меня невозможен — обычное человеческое тело не способно так изгибаться. Но с Руной на запястье законы физиологии расширили свои границы. Я двигался как жидкий металл, обтекая атаку противника, превращая его силу в его же слабость.

Мир вокруг замедлился. Я видел, как расширяются глаза Суздальского, как начинает меняться выражение его лица с триумфального на испуганное. Но его тело еще не осознало опасность — инерция толкала его вперед, в пустоту, которую я создал, уйдя с линии атаки.

Руна на запястье больше не просто светилась — она горела ярким огнем. Сила растекалась по моему телу, от кончиков пальцев до макушки. Я стал чем-то большим, чем человек. Чем-то более быстрым и более опасным.

Я двигался не так, как учили меня отец и наставник. Не так, как показывали в исторических фильмах или на показательных выступлениях. Я двигался, как хищник, атакующий жертву. Без ярких жестов, без красивых финтов, только чистая и смертоносная эффективность.

Суздальский потерял равновесие, и я, развернувшись всем корпусом, с размаху ударил по его ногам. Меч вошел в плоть с неприятным хрустящим звуком, рассекая мышцы и сухожилия. Я почувствовал, как лезвие наткнулось на кость и глубоко вгрызлось в нее.

В обычном бою такой удар был бы смертельным. Но не на этой арене. Не для Рунного. Суздальский взвыл от боли и рухнул на колени, выронив оружие. Кровь толчками вытекала из ран на ногах, заливая камни.

Парень попытался доползти до своего меча, который упал в метре от него. Его пальцы царапали поверхность арены, оставляя кровавые следы. Жалкое зрелище. Еще несколько секунд назад он был уверенным в себе воином, а теперь превратился в раненое животное, отчаянно цепляющееся за жизнь.

— Ты проиграл, — сказал я и наступил на его руку, тянущуюся к мечу.

Он поднял глаза, полные боли и страха. Его лицо, еще недавно искаженное яростью, теперь выражало только отчаяние и мольбу.

— Пощади… — прохрипел он. — Я не убил бы тебя… Клянусь…

Его слова прозвучали фальшиво даже для него самого. Мы оба знали, что он лгал. Это не рыцарский турнир, где побежденный признает победу и уходит с честью. Это Игры Ариев, и они не оставляют места для благородства.

Суздальский замолчал и завалился на камни. Видимо, потерял сознание от боли. Или притворяется? Это не имело значения.

Я занес меч над его грудью, готовясь нанести смертельный удар, но что-то удержало мою руку. Я не хотел снова проходить через это. Не хотел вновь становиться палачом. Даже если жертва заслуживала казни. Даже если от этого зависела моя жизнь.

Но было ли у меня право на милосердие? Был ли у меня выбор?

Вот он, истинный смысл Игр — заставить нас убивать друг друга, чтобы мы привыкли к мысли, что жизнь человека ничего не стоит. Чтобы мы научились переступать через трупы без сожаления и раскаяния. Чтобы, когда придет время сражаться с Тварями, мы не дрогнули, не испугались, не усомнились. Чтобы мы сами стали Тварями.

Я уже переступил черту один раз, убив Алекса. И я поклялся отомстить за свою семью, и за него — для этого нужно было выжить и стать сильнее. Обрести более высокий ранг. Продвинуться по проклятой рунной лестнице. Чем выше я поднимусь, тем больше шансов добраться до Псковского.

Меч вошел точно, разрезая плоть, хрящи и сосуды одним плавным движением. Брызнула кровь, заляпав мою одежду и лицо теплыми каплями. Я поморщился, но не отвернулся и клинок из раны не вынул.

Суздальский воздрогнул, его глаза открылись, а затем остекленели. Тело несколько раз содрогнулось в последних конвульсиях, и обмякло.

Я ощутил странное чувство дежавю. Снова смерть от моей руки. Снова чужая жизнь, оборванная моим клинком. Но теперь это не вызвало во мне такого шока и отторжения, как убийство Алекса. Словно моя душа покрывалась броней, становилась менее восприимчивой. И это пугало больше, чем сам акт убийства.

Пронзительная боль обожгла каждую клеточку тела, и я с трудом удержался, чтобы не закричать. Рухнул на колени, как Суздальский минуту назад, и выгнул спину назад, запрокинув голову к небу, невидимому за мерцающим рунным куполом.

Многочисленные порезы, нанесенные Суздальским, затягивались и дарили сладкую боль. Когда она оставила мое возрожденное тело, я посмотрел на левое запястье. Рядом с первой Руной, похожей на стилизованную букву «F», появилась вторая — напоминающая перевернутую «U» с небольшими зазубринами.

Уруз. Руна дикого тура, древнего быка. Символ неукротимой силы, мощи, выносливости. И еще — мужской энергии, говоря языком эзотериков. Я чувствовал, как меняется тело — мышцы становятся плотнее, кости крепче, а кожа — прочнее.

Еще более странными были изменения в восприятии. Словно кто-то снял фильтр, и мир вокруг стал ярче, четче и многомерней. Я улавливал детали, которые раньше ускользали от внимания — тончайшие узоры на камнях арены, микроскопические капли пота на лицах ариев за рунным полем, дрожь воздуха вокруг барьера.

Менялось не только тело. Менялось ощущение себя. Я чувствовал силу, текущую по моим венам, древнюю и мощную, как сама земля. Силу, которая была со мной с рождения, но только теперь начала раскрываться в полной мере.

— Ну вот и славно, — Наставник шагнул в круг сразу, как только погасло Рунное поле. — Думаю, вердикт ясен: посредством священных Рун Бог признал княжича Суздальского виновным и казнил руками княжича Псковским. Воля Единого исполнена!

Напыщенная речь Гдовского напоминала пародию. На мгновение я усомнился: а не смеется ли он над всеми нами и над системой, частью которой является? Но затем увидел его глаза — в них не было иронии, только холодный профессионализм и удовлетворение. Словно все развивалось по его плану.

— Поздравляю со второй Руной, — Наставник хлопнул меня по плечу, выдернув из задумчивости. — Руна Уруз. Символ древнего тура, олицетворяющий силу, выносливость и, — он усмехнулся, — мужскую потенцию. Очень полезное приобретение. Можешь быть свободен.

Я бы предпочел оказаться свободным в более широком смысле слова, но об этом говорить не стал. Медленно покинул арену, чувствуя себя актером, отыгравшим финальную сцену и теперь не знающим, что делать за кулисами.

— Я забираю оружие княжича Суздальского в качестве трофея, — громко заявил я, обернувшись, и нагло посмотрел в глаза Гдовского. — Как это делали наши предки!

— Ты действуешь в рамках правил, — согласился наставник, улыбнувшись одними глазами.

— И дарю свой трофей княжичу Святославу Тверскому! — уведомил я и пошел прочь.

Арии расступались передо мной, образуя живой коридор. Их взгляды источали гремучую смесь эмоций: страх и уважение, брезгливость и зависть, презрение и обожание.

Большинству убийства еще претили, но каждый понимал — скоро всем придется стать такими же. Или умереть. И в их глазах уже не было осуждения — только молчаливое осознание того, что выбор был сделан за них задолго до их рождения.

Я шел сквозь этот коридор из тел и взглядов, ощущая себя одновременно победителем и проигравшим. Да, я выжил. Да, я стал сильнее. Но какой ценой? Кем я стану к концу Игр? Если, конечно, доживу до этого момента.

Я посмотрел на свои руки, держащие два окровавленных меча. Кровь на коже уже начинала подсыхать, становясь темно-бурой, почти черной. Кровь на руках — метафора, ставшая реальностью.

Свят ждал меня у Крепостной стены. Мы молча обнялись, и он принял окровавленный меч Суздальского из моих рук. Я был благодарен за это молчание. Оно говорило больше, чем любые слова поддержки.

Над головой раскинулось ночное небо, усыпанное звездами — такими яркими и четкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Легкий ветерок ласкал лицо, словно пытался смыть невидимую кровь с моей совести.

Царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в защитном рве. Красота этого мира контрастировала с его чудовищной жестокостью, создавая почти физически ощутимый диссонанс.

— Они заставляют нас убивать друг друга не ради защиты от Тварей, — тихо сказал я Святу. — А чтобы превратить нас в Тварей.

Тверской молча кивнул и положил руку мне на плечо. Крепкую, надежную руку старого друга, хотя мы были знакомы всего два дня. Но два дня в этом аду стоили десятилетий обычной жизни.

— Я был неправ, когда набросился на тебя около погребального костра, — тихо произнес он. — Либо ты принимаешь правила игры, либо игра пожирает тебя изнутри. Целиком. С потрохами. Это как песок в пустыне — можешь сколько угодно возмущаться, что он забивается в обувь, но либо вытряхиваешь его и идешь дальше, либо сидишь на месте и ждешь, когда тебя занесет по самую макушку.

Я смотрел на него, пытаясь осмыслить сказанное. Свят был прав, как бы мне ни хотелось это отрицать. Мир не изменится от моих нравственных метаний. Мне нужно приспособиться к нему, чтобы выжить. Чтобы отомстить.

— Ты прав, — сказал я после паузы. — Но мне кажется, что я теряю в этой гонке себя. Что от прежнего Олега скоро ничего не останется.

— А кто такой «прежний Олег»? — Свят улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Такой же мальчишка, как я, который жил в уютном мирке, верил в справедливость и никогда не видел крови, кроме своей собственной, когда сдирал коленки? Тот Олег исчез в то утро, когда ты оказался на Играх!

Мне хотелось признаться, что прежний я исчез еще раньше, когда Псковский убил мою семью. Правда царапала горло и просилась наружу. Я жаждал рассказать ему все — о смерти моей семьи, о предательстве Псковского, о моей настоящей личности, о том, что мы с ним родственники. Но что-то удерживало меня. Страх? Недоверие? Или простая осторожность?

На Играх Ариев каждое слово может стать оружием. Каждый секрет — потенциальной уязвимостью. Я уже почти доверял Святу, но «почти» — не то же самое, что «полностью». Особенно когда на кону стоит месть — единственное, ради чего я жил.

— Не Руны меняют тебя — жизнь меняет! — добавил Свят и посмотрел в глаза.

Я не отвел взгляд. Я смирился. Убийство, сытный ужин и вечеринка на сладкое — типичный скучный вечер на Играх Ариев. Почему бы и нет? Это уже не казалось более абсурдным, чем все остальное.

Самым страшным было осознание того, насколько быстро все это становилось нормальным. Еще неделю назад я был обычным парнем, наследником небольшого княжеского рода. Я никогда не убивал, не видел воочию людских смертей и не задумывался о морали убийства.

Теперь я — дважды убийца. И дважды рунный. Вторая ступень на рунной лестнице власти, которая, как мне когда-то говорил отец, уходит в самое небо. Но чем выше ты поднимаешься, тем уже становятся ступени. А внизу — только тьма и смерть. Упасть можно в любой момент, и чем выше забрался, тем больнее приземляться.

Я посмотрел на свое запястье. Руны Феху и Уруз тускло мерцали. Первые руны древнего футарка, алфавита наших предков, которые, как гласят легенды, приручили Рунную Магию и сделали ее наследственной.

Интересно, наши предтечи были чудовищами изначально? Или стали ими, когда обрели Силу? Был ли среди них хоть один, кто задавался теми же вопросами, что и я? Или мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только слабые?

— Спасибо за меч, — я запоздало поблагодарил Свята и крепко сжал его ладонь, лежащую на моем плече.

— Ты подарил мне трофейный, чтобы не брать на себя долг крови? — внезапно спросил Тверской.

Я не знал, что сказать Святу. Он ждал моего ответа, и этот ответ был для него очень важен. А я понятия не имел что буду делать, если окажусь с ним на арене один на один.

— Ты бы предпочел получить от меня клятву и остаться без меча? — ответил я вопросом на вопрос, и разочарованный Свят отвернулся.

— Забудь, — грустно сказал он, — просто мысли вслух. Все равно, если мы встретимся на арене, клятвы не будут иметь значения, верно?

Тверской посмотрел мне в глаза и сжал мое плечо до боли. Я снова не знал, что ему ответить. Потому что не знал, как поступлю. Потому, что не хотел ему врать. Но все же соврал. Я был не готов демонстрировать слабость. Даже ему.

— Не будут — я стану сражаться насмерть!

— Я — тоже! — тихо произнес Свят, отвел взгляд и убрал руку с моего плеча.

Он врал. Врал так же, как и я, потому что не знал, как поступит.

Печальная правда состояла в том, что в благородство мы играли лишь в собственных мыслях, стоя друг перед другом без обнаженных клинков в руках. А арена изменит все.

— Нас ждут на братчине, — сказал Тверской, развернулся и пошел к палаткам, не дожидаясь меня.