Игры Ариев. Книга первая

Глава 15 Братчина

Палатка, которую мы называли «общей», внутри напоминала бражный зал из исторических фильмов. Высокая, просторная, с натянутой на деревянный каркас плотной тканью, она служила одновременно столовой, местом сбора и, как выяснилось сегодня, площадкой для братчины — традиционного пира победителей.

Внутри пахло потом, пылью и пивом — наверное, такой же запах стоял в деревянных домах наших предков, когда они возвращались из походов. Я глубоко вдохнул его — он странным образом успокаивал, словно был мостиком между прошлым и настоящим, напоминанием о том, что до нас здесь тоже сидели, ели, пили и убивали. И за сотни лет ничего не изменилось. Только теперь мы называем это цивилизацией.

Длинный дубовый стол, грубо сколоченный, но крепкий, занимал центр пространства. Мы немало помучились собирая его, несмотря на кажущуюся простоту конструкции.

Я оглядел глиняные кружки с пивом и высокие деревянные блюда с мясом, сыром, хлебом, овощами и фруктами. Ничего изысканного, ничего лишнего — простая, сытная еда для воинов, которым завтра, возможно, снова придется убивать. Или умирать.

На канатах над столом висели лампы — не декоративные стилизации, а настоящие, с пропитанными маслом фитилями, горящие неровным, дрожащим светом. В их мерцании лица парней и девчонок казались масками — то светлыми, с резкими тенями, то мрачными, скрытыми от глаз.

Мы сидели на деревянных скамьях по обе стороны стола — парни и девушки вперемешку, в случайном порядке, но лишь на первый взгляд. Арии группировались по очевидному признаку — проживании на территории того или иного Апостольного рода.

Атмосфера была странная, двойственная — с одной стороны, официальное мероприятие, часть программы Игр, с другой — попытка создать подобие нормальности после всего, что мы пережили. Никому не хотелось это признавать, но все мы цеплялись за эти короткие моменты безопасной жизни, как утопающие за соломинку.

Свят сидел слева от меня. В тусклом свете масляных ламп его зеленые глаза казались почти черными. Он механически жевал мясо, думая о чем-то своем, и я догадывался, что его мысли, как и мои, далеко не радостные.

Справа устроилась Ирина Вележская — эффектная голубоглазая блондинка с холодным, расчетливым взглядом. Она внимательно наблюдала за мной и Святом, словно оценивая, кто из нас более перспективный союзник. Или любовник.

После ужина, который мы проглотили за считанные минуты, не чувствуя вкуса от усталости и эмоционального истощения, началась обещанная «вечеринка знакомств».

— Сегодня мы отдаем дань традиции, — громко сказал Гдовский, встав со скамьи. — Во время братчины наши предки садились за один стол, пили пиво и рассказывали о себе, о своих подвигах и стремлениях. Так они узнавали друг друга, решали, с кем можно объединиться в ватагу, кто будет прикрывать их спины в бою, и будет ли.

Наставник поднял свою кружку. В колеблющемся свете его лицо казалось вырезанным из камня — суровые черты, глубокие тени, холодный взгляд. Он выглядел настоящим потомком наших предков — таким, каким бы его изобразил на полотне мастер-живописец. Олицетворение воинской доблести и безжалостности чистокровного ария.

— За вас, кадеты! — произнес он торжественно. — За ариев, которые выживут и станут гордостью Империи! — наставник сделал паузу и оглядел нас. — И за тех, кто падет с честью!

Мы выпили. Пиво оказалось на удивление вкусным — прохладным, терпким и с легкой горчинкой. Совсем не похожим на бурду, которую мы тайком пили на вечеринках с друзьями. Оно разлилось по горлу приятной волной, слегка притупляя остроту пережитого.

Хоть алкоголя в нем и не было, сам ритуал совместного застолья странным образом успокаивал. Мы сидели плечом к плечу, недавние враги и будущие убийцы друг друга, и на короткий миг чувствовали себя товарищами. Человек привыкает ко всему — даже к тому, что еще недавно казалось чудовищным, немыслимым и невозможным.

Только что я убил человека. Убил юношу, которого практически не знал. Убил, потому что должен был убить, чтобы выжить. И вот теперь сижу, пью пиво, жую мясо, болтаю с другими парнями и девчонками — такими же убийцами, как я, или будущими жертвами, кому как повезет.

Это ли не апофеоз того, к чему нас готовят? К жизни, где убийство становится обыденностью, рутиной, чем-то не более примечательным, чем завтрак или чистка зубов. Чтобы когда придет время встретиться с Тварями, мы били, резали, крошили без колебаний, без рефлексии, без этой глупой человеческой привычки задумываться о моральной стороне своих действий.

— Теперь каждый из вас должен представиться, — продолжил Наставник, отставив свою кружку. — Назовите свое имя, род, откуда прибыли и в чем вы лучшие помимо размахивания мечами и кулаками. — Он обвел нас взглядом и указал на Свята. — Начнем с тебя, спаситель восьмидесяти задниц!

Свят поднялся и оглядел стол.

— Святослав Тверской, — представился он, держа кружку перед собой. — Апостольный Род Тверских, пятый наследник.

Он сделал паузу, словно решая, как много стоит рассказывать о себе новым соратникам. Я понимал его сомнения — любая информация может стать оружием в руках врага, а здесь собрались будущие враги, хотя в данный момент они улыбаются друг другу и пьют за одним столом.

— Я вырос на Волге, мой отец учил меня ходить на ладье еще до того, как я научился ходить на своих двоих, — в зеленых глазах Тверского загорелись озорные искорки. — В нашем роду принято начинать с водного транспорта, а потом уже осваивать сушу.

В его голосе звучала искренняя гордость — такая же, какую я чувствовал прежде, рассказывая о своем роде. Даже здесь, на Играх, мы не могли забыть о своих корнях, о своей родовой принадлежности. Это было неотъемлемой частью нас.

— Что я умею лучше всего? — он задумался, потирая подбородок. — Плавать, очевидно. Управлять ладьей в любую погоду. И еще, — его глаза блеснули, как у мальчишки, задумавшего шалость, — я могу взломать любой замок. Это навык, который быстро приобретается, если твой старший брат постоянно запирает шкафчик с печеньем.

Несколько человек засмеялись — нервно, но искренне. Напряжение, висевшее в воздухе, слегка рассеялось. Даже я ощутил, как уголки губ поползли вверх.

Свят был не просто умен — он понимал людей, знал, как разрядить обстановку, как заставить их чувствовать себя комфортнее. Ценный навык, гораздо более редкий, чем умение управлять ладьей или взламывать замки.

Свят сел, и Наставник указал на следующего.

Арии поднимались и рассказывали о себе. Одни говорили скупо, отделываясь базовой информацией. Другие распространялись о семейных традициях и личных талантах. Третьи пытались шутить, с разной степенью успешности.

Вележская поднялась с царственной грацией и улыбнулась — холодной улыбкой, не затронувшей глаз.

— Ирина Вележская, — она слегка кивнула, словно оказывая нам честь, позволяя услышать свой голос. — Род Вележских, вторая наследница.

Она сделала паузу, внимательно осматривая нас. Девчонка была красива, недаром Волховский заприметил ее в первый же день. Под ее проницательным взглядом мне стало не по себе, словно она видела нас насквозь, оценивала, взвешивала и, возможно, уже решала, кого убьет, а кого пощадит.

— Я хорошо стреляю из лука, — ее голос был так же холоден, как улыбка. — И разбираюсь в ядах. Эти навыки передаются в нашем роду от матери к дочери — традиция, восходящая к тем временам, когда женщинам приходилось защищать свои земли, пока мужчины были на войне.

Кто-то из парней присвистнул, но быстро замолчал под тяжелым взглядом Вележской.

— И еще, — она улыбнулась шире, но глаза оставались ледяными. — Я отлично готовлю. Тоже семейная традиция — мы всегда знаем, что положить в котел.

Пару секунд стояла полная тишина, а потом Свят негромко рассмеялся, и к нему присоединились остальные. Даже я не смог не улыбнуться. В этом что-то было — сидеть среди убийц и смеяться над намеками о возможном отравлении.

За Вележской последовали другие.

Княжич Юрий Ростовский рассказал о своей родовой силе, о тренировках с рассвета до заката, и о предках, которые всегда были костяком Имперской дружины. Поведал он и о том, что метать ножи научился раньше, чем пользоваться ложкой.

Миниатюрная Видана Каменская, девушка с лицом фарфоровой куклы и жесткими глазами солдата, поведала о древней традиции охоты, которой в их Роду обучали с раннего детства. В прошлом ее предки охотились на людей, и были лучшими наемными убийцами.

Бледный княжич Мценский, с такими тонкими запястьями, что казалось — сломаются от веса меча, признался, что с детства изучал письмена предков и может часами говорить о тайнах древних рун.

Так, один за другим, мы узнавали друг друга. Соратников и соперников, врагов и единомышленников в одном лице.

В этом жесте, таком простом и человечном — представиться, рассказать о себе — таился глубокий смысл. Принося дань уважения древнему обычаю, мы вспоминали, что являемся людьми. Не только берсерками в бесконечной войне Империи с Тварями, а обычными парнями и девчонками — каждый со своей историей, мечтами, слабостями и страхами.

Неделю назад я жил обычной жизнью: тренировки, учеба, редкие встречи с друзьями и подругами. Стандартная жизнь наследника небольшого рода. Я размышлял о том, какой галстук надеть на очередной прием, или какую из девушек пригласить на выпускной бал. Меня волновало, что скажут друзья, если я появлюсь в немодной одежде, или что подумают преподаватели, если я плохо сдам экзамен.

Теперь я сидел в палатке, среди людей, которых знал едва ли сутки, и думал о том, как убить человека, который убил мою семью. А для этого мне нужно было выжить, любой ценой. И если цена — жизни других ариев, что ж, пусть будет так.

Эта мысль уже не казалась мне такой чудовищной, как раньше. Что это — адаптация, примирение с новой реальностью? Или начало моего превращения в монстра, точно такого же, как Псковский?

— Олег, твоя очередь! — голос Наставника вырвал меня из глубокой задумчивости.

Я встал с неудобной лавки, ощущая на себе внимательные взгляды всех присутствующих. После того, что произошло сегодня на арене, я был в центре внимания. Дважды рунный в первые же дни Игр — это выделяло меня из толпы. Делало особенным. И опасным.

— Меня зовут Олег… — я запнулся, задумавшись, какую фамилию назвать. — Псковский, — закончил я, решив не осложнять ситуацию. — До недавнего времени я не планировал участвовать в Играх, но обстоятельства сложились иначе.

Я сделал паузу и оглядел парней и девчонок, сидящих за столом. Они смотрели на меня с безразличием, любопытством, страхом и завистью. Разные эмоции на разных лицах, но главное — во взглядах не было откровенной вражды.

— Что я умею лучше всего? — я сделал вид, что задумался. — Я хорошо фехтую. И у меня неплохо получается принимать быстрые решения в экстремальных ситуациях.

Это было правдой — по крайней мере, насколько я мог судить по последним дням. Я не был уверен, что это врожденные таланты, скорее навыки, выработанные обстоятельствами. Но они помогли мне выжить, и это уже немало.

— Я надеюсь… — я посмотрел на Свята, затем на остальных ариев, — что мы сможем работать вместе, как команда. Потому что только так мы сможем выжить.

Последняя фраза вырвалась сама собой, и я удивился тому, насколько искренне это прозвучало. Я действительно верил в то, что сказал. Может быть, нас и хотят стравить между собой, но единственный способ постоять за себя — это объединиться.

Я сел, чувствуя странное облегчение, словно выполнил какой-то важный ритуал. И судя по взглядам некоторых ариев — задумчивом, оценивающим, но не враждебным — мои слова о единстве не остались без внимания. Возможно, не я один думал об этом.

Суздальского никто не вспоминал. Ни словом, ни жестом. Будто его никогда не существовало. Эта быстрая адаптация, способность вычеркнуть человека из памяти, как только он перестал существовать физически, была защитной реакцией, но мне было сложно ее принять. Неужели это и есть наше будущее? Мир, где смерть становится такой обыденностью, что о мертвых забывают, едва успев вытереть их кровь с клинков?

— Ну вот, теперь вы все знакомы официально, — удовлетворенно заключил Наставник. — С завтрашнего дня начнутся изнуряющие тренировки. Вам предстоит научиться управлять Рунами, познать их Силу и возможности. А главное — научиться выживать.

Он сделал паузу, как будто собираясь сказать что-то еще, но передумал. Вместо этого просто махнул рукой.

— А сейчас — отбой. Завтра будет тяжелый день. — Псковский, задержись на пару минут!

Я замер, внутренне напрягшись. Почему он хочет поговорить со мной наедине? Что еще я сделал не так?

Арии стали расходиться, бросая на меня любопытные взгляды. Одни ухмылялись, другие сочувственно качали головами. Все они думали, что меня ждет наказание или выговор.

Свят тоже поднялся, но задержался у выхода, глядя на меня вопросительно. Я кивнул ему — иди, все в порядке. Хотя на самом деле не был в этом уверен.

Когда все кадеты покинули палатку, Гдовский подошел ко мне. Вблизи он казался еще более грозным — высокий, жилистый, с глазами, видевшими слишком много смертей, чтобы их можно было чем-то удивить.

— За мятеж на корабле я должен был казнить тебя сразу на берегу, — начал он без долгих предисловий, — но Долг Крови перед твоим отцом…

Я затаил дыхание, ожидая, что наставник произнесет фамилию «Изборский» и подтвердит, что мой отец — он, а не синеглазый мясник!

— Когда вернешься домой, передай князю Псковскому, что долг я вернул, — закончил Гдовский, глядя мне прямо в глаза.

Псковскому, не Изборскому! В глубине души я уже принял правду, но…

— А если я не вернусь? — спросил я просто для того, чтобы что-то сказать.

— Я уверен, что ты вернешься, — в глазах Гдовского мелькнуло одобрение. — У тебя хватка настоящего рунного воина. И ты не боишься принимать нестандартные, рискованные решения. Это ценно. Особенно на Играх.

Он немного помолчал, а затем добавил:

— Можешь идти, но больше не нарывайся — я не буду спасать твою задницу бесконечно!

— Спасибо! — поблагодарил его я, развернулся, сделал пару шагов, а затем обернулся.

— Последняя просьба: не ставьте против меня Свята…

Гдовский удивленно вскинул брови, а затем его губы растянулись в насмешливой улыбке.

— Ты часом не влюбился?

Что-то щелкнуло в моей голове. Подобно тому, как перегорает предохранитель, когда по проводам проходит слишком сильный ток. Руны на запястье вспыхнули золотом, с такой яркостью, что, казалось, прожгут кожу. Гнев заполнил все мое существо — чистый, незамутненный, первобытный. Но я сдержался и не сказал в ответ ничего.

Наставник все прочитал по моему лицу и нахмурился.

— Я пошутил, Олег, — сказал он спокойно. — Спровоцировал тебя, а ты повелся, как мальчишка. Не позволяй Рунам взять над собой верх! И не играй в благородство, это может стоить тебе жизни! А теперь иди — Свят ждет тебя за порогом.

Я пошел к выходу, запоздало осознав, что продемонстрировал слабость, когда озвучил свою просьбу. Недопустимую слабость для того, кто хочет выжить на Играх. А еще я позорно провалил проверку, позволив эмоциям взять верх над разумом.

— Знаешь, почему большинство ариев не выживает на Играх? — вдруг спросил Гдовский, остановив меня у выхода.

Я замер, но не обернулся.

— Не потому, что они недостаточно сильны, или недостаточно умны, или недостаточно подготовлены, — продолжил он. — А потому, что они слишком быстро теряют себя. Становятся либо животными, дерущимися за кусок мяса, либо идеалистами, верящими, что можно изменить правила игры. И те, и другие обречены.

— А кто же выживает? — спросил я, все еще стоя к нему спиной.

— Те, кто находит баланс, — ответил Гдовский. — Те, кто помнят, что они люди, но не забывают, что в них живет зверь. Те, кто принимают правила игры, но играют по ним с умом. Те, у кого есть цель — настоящая цель, за которую можно умереть. И ради которой стоит жить.

Я обернулся. В глазах Гдовского проявилось нечто новое — не холодная оценка, не профессиональный интерес наставника, а простая человеческая эмпатия.

— У тебя есть такая цель, — уверенно произнес он, и это был не вопрос, а утверждение. — Держись за нее. Она поможет тебе не потеряться в этом аду.

Я кивнул, не найдя слов для ответа, и вышел из палатки.

Прохладный ночной воздух освежил разгоряченное лицо. Я глубоко вдохнул, попытавшись успокоиться. Руны на запястье все еще светились, но уже менее ярко — отголоски недавней вспышки гнева постепенно затухали.

Свят действительно ждал меня у входа в палатку, прислонившись к дереву с таким видом, будто готов был простоять так до утра. Увидев меня, он выпрямился и вопросительно поднял бровь.

— Выговор? Наказание? Еще один Поединок?

— Скорее совет, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Мы молча направились к нашей палатке. Между нами повисло молчание, какая-то неловкая недоговоренность. Обещание убить друг друга не способствовало дружеским отношениям, хотя мы оба тянулись к этой дружбе — как утопающие к соломинке.

Я думал о странном разговоре с Гдовским. Он ничего не знал о моей настоящей личности, или скрывал это знание. Но понял, что внутри меня негасимым пламенем пылает жажда мести. Мести за мою семью, за мой род, за всю ту боль, которую причинил мне Псковский.

Месть — это правильно, говорил я себе. Это справедливо. Око за око, кровь за кровь — древний закон, старый как сама человеческая цивилизация. Но была ли месть той настоящей целью, о которой говорил Гдовский? Той, которая поможет не потерять себя?

— Ты точно ничего рассказать не хочешь? — спросил Свят, когда мы подошли к палатке.

— Нет, я очень устал, — ответил я.

Это было правдой лишь отчасти. Я действительно устал — физически и морально. Но главное — я не знал, как много могу рассказать Святу. Доверие — роскошь на Играх Ариев. Роскошь, которая может стоить жизни.

Странное дело — мне хотелось доверять ему. Что-то в этом парне с глазами цвета еловой хвои располагало к откровенности. Может быть, его прямота. Может быть, чувство юмора. А может, просто то, что он был единственным Человеком рядом со мной. Таким же идеалистом, как я сам.

Я разделся и залез в спальный мешок. Свят устроился на соседнем месте. Его присутствие действовало на меня успокаивающе — в нем была какая-то надежность, словно он был якорем, удерживающим меня от того, чтобы сорваться в пучину безумия.

— Я не хотел бы оказаться с тобой на арене, — прошептал Свят, глядя в брезентовый потолок палатки.

— Я тоже, — честно ответил я.

Мы лежали в темноте, слушая ровное дыхание засыпающих товарищей. Каждый думал о своем, но, наверное, мысли у нас были похожие — о том, как быстро все изменилось вокруг, о том, как быстро меняемся мы сами, о том, что ждет нас завтра, и будет ли у нас вообще это «завтра».

Свят повернулся на бок, лицом ко мне.

— Две Руны — каково это?

Я задумался. Как описать ощущение, которое невозможно сравнить ни с чем известным ранее? Как объяснить другому то, что сам едва понимаешь?

— Это как… — я помолчал, подбирая слова. — Как если бы ты всю жизнь был слеп, а потом внезапно прозрел. И увидел, что мир не совсем такой, каким ты его себе представлял. Он ярче, сложнее, многограннее. И страшнее.

— А впереди еще двадцать две руны, — задумчиво произнес Свят.

— Давай спать, — предложил я. — Завтра будет тяжелый день…

Тверской кивнул и закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким — как у человека, который привык засыпать быстро, едва голова коснется подушки.

Я же долго лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Мысли путались и наползали друг на друга, как волны во время шторма. О семье, о мести, о Псковском, о Святе, и о Рунах, пульсирующих на запястье.

В конце концов я погрузился в тревожный сон, полный кружащихся окровавленных мечей и светящихся золотом рун, которые преследовали меня, как стая голодных, хищных птиц. Во сне я бежал от них, но знал, что они все равно догонят — вопрос лишь в том, когда.