Игры Ариев. Книга первая

Глава 2 Обет мести

Голос князя Псковского прозвучал спокойно, даже доброжелательно — так говорят с давними знакомыми, которых не видели много лет. Вот только в синих глазах плескалась странная смесь жалости и ненависти — эмоций, казавшихся мне несовместимыми, как огонь и лед.

Что связывало его с отцом? Почему взгляд князя Псковского то теплел, то леденел, словно он не мог окончательно решить — сострадать или убивать?

— Она умерла, — устало произнес отец. — К чему этот кровавый спектакль? Ты так и не смирился, что Анна предпочла тебе меня?

Я стоял на коленях, сгорая от бессильной ярости. Обжигающей, горячей и бесполезной. Анна — моя мать. Значит, все это из-за нее? Какие-то старые счеты между отцом и Псковским? Я не знал подробностей, но суть происходящего была очевидна даже ребенку: наш небольшой Род собирались стереть с лица земли.

Псковский медленно подошел к отцу. Двигался он легко, словно не касаясь пола, — типичная походка высших рунных, для которых законы физики становятся лишь рекомендациями. Наклонился и заглянул ему прямо в глаза.

— Ее простил, а тебя — нет, — тихо произнес он, а затем выпрямился и сделал шаг назад. — Анна умерла, и теперь пришла пора возмездия!

Я не понимал смысла этого диалога, но каждый жест, каждое движение Псковского вызывало во мне желание броситься на него и вцепиться зубами в горло. Примитивная реакция загнанного в угол зверя. Самоубийственная, инстинктивная — и в то же время единственно правильная.

Рунная Сила окутывала Псковского тонкой, едва заметной неоновой дымкой. Такой же, как вокруг отца, только ярче, плотнее. Это была не просто аура могущества — это была аура смерти. Древняя, могучая энергия, накопленная поколениями убийц и завоевателей. Сила, которая сделала людей почти богами.

— Наследников не убивай, они и ее дети тоже! — пролепетал отец и опустил голову, мгновенно утратив остатки достоинства. — Не забывай, что на тебе Долг Крови! Еще со времен Игр!

Его слова пробудили во мне уже не страх, а злость. Мне стало противно от бессилия, слабости и жалкой просительной интонации в его голосе. Я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. Как отец может так унижаться? Как может просить пощады у этого чудовища?

Мгновением позже я понял, что он делает это не ради себя. Отец пытается спасти нас — своих детей. Меня, Игорешку, Свята и Ладу. Он готов унизиться перед врагом, лишь бы мы остались живы. И от этого понимания мне стало еще больнее.

Псковский прищурился, и на его скулах заиграли желваки. Он сделал два шага в сторону и нагнулся, чтобы поднять с пола фотографию в деревянной рамке. На ней были запечатлены отец и мать — молодые и красивые. Мгновение он смотрел на снимок, будто предаваясь воспоминаниям, а затем бросил рамку на пол. Она упала на паркет, и стекло лопнуло с тихим, почти деликатным звуком.

— Я сохраню жизнь ему! — Псковский небрежно указал на меня кинжалом, который держал в правой руке, и его фраза прозвучала как приговор всем остальным. — Слово Апостольного князя! Долг Крови священен, и я возвращаю его тебе!

Я дернулся, будто от удара, и внутри все сжалось.

Отец вздрогнул и поднял глаза на Псковского. В них стояли слезы. Я попытался вскочить на ноги и вырваться из железной хватки бойцов, но все было тщетно. С таким же успехом можно бороться со стальными, усиленными рунными артефактами захватами.

Накатило отчаяние — оно пришло удушливой волной и парализовало сознание. Я хотел выть от досады, как одинокий волк на луну. Хотел броситься на бойцов Псковского и рвать их на части, пока они не забьют меня до смерти.

Только не Игорешка. Только не Свят. Только не маленькая Ладочка. Я не мог представить, как буду существовать дальше, зная, что спасен ценой их жизней. Не мог вообразить себе мир, в котором не будет их смеха, их голосов — не будет их.

— Взамен ты подпишешь договор о вхождении Рода Изборских в Род Псковских и согласие на усыновление мной Олега Изборского! — продолжил Псковский после недолгой паузы.

Его голос был спокоен, в нем звучала уверенность человека, знающего, что он уже победил. Уверенность шахматиста, объявляющего мат в три хода и видящего, что противник понимает и принимает неизбежность поражения.

— Дочку не убивай, — попросил отец. — Она — копия Анны!

— Ты так ничего и не понял? — взорвался Псковский.

Князь сделал то, что умеют только высшие Рунные — растворился в воздухе. Мгновение назад он стоял перед отцом, а в следующий миг возник рядом с моей маленькой сестренкой, которая тряслась от ужаса. Одним резким движением он взмахнул кинжалом. Неоновые руны на коротком окровавленном клинке вспыхнули, и нас накрыло волной Силы — обжигающе-острой и ледяной одновременно.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула, оставив пустоту и звенящую тишину. Я не мог кричать. Не мог плакать. Не мог даже дышать. Физическая оболочка была жива, но душа умерла, и на ее месте возникла выжженная пустыня. Я смотрел на стекленеющие глаза сестры, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри что-то надламывается и превращает меня в зверя, жаждущего убивать.

— Ей же еще пяти не исполнилось! — закричал отец не своим голосом, тщетно пытаясь вырваться из рук крепко державших его бойцов.

Я и оба моих младших брата попытались освободиться, но с тем же успехом — нас держали не мышцы бойцов, а сила их Рун. Я мычал и бешено вращал глазами, но Псковскому было наплевать — он даже внимания на нас не обратил. Для него мы были не живыми людьми, а фигурами на шахматной доске.

Отец плакал от бессилия. По его небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на окровавленной коже, и у меня возникло иррациональное желание — убить его за демонстрацию слабости, недостойную ария.

Внутренний голос нашептывал, что перед лицом неизбежной смерти он пытается спасти хотя бы кого-то из нас, но все застилала красная пелена гнева. Гнева на весь мир, на Псковского, на отца и на себя.

Только не плакать! — мысленно повторял я себе вновь и вновь, как мантру, как заклинание. Эти нелюди не увидят моих слез!

Псковский кивнул одному из подручных, и тот протянул заранее заготовленный документ. Тонкие пальцы князя ухватили пергамент. Он мельком взглянул на него и сунул под нос отцу.

— Двоих! — прошептал плачущий отец. — Оставь в живых хотя бы двоих!

Псковский снова растворился в воздухе, а затем появился рядом со Святом. Секундой позже мой брат осел на пол.

На этот раз я даже не вздрогнул. Лишь крепче сжал челюсти и вообразил, как буду убивать Род Псковского. Всех. Одного за другим. На его же глазах. А потом он будет страдать. Страдать, сходя с ума от боли, и молить меня о скорой смерти!

Может быть, планирование мести в моем положении было лишь защитной реакцией психики, отгораживающейся от кошмара. Может быть — первым шагом к безумию. Но мне была нужна причина жить дальше. Якорь, который будет удерживать меня в этом мире.

Свят был моим любимцем — смешливый, веселый двенадцатилетний мальчишка, вечно придумывавший какие-то проказы. Он обожал книги, собирал фигурки великих ариев и мечтал стать защитником безруней, когда вырастет. Теперь он лежал на полу, и жизнь утекала из него с каждым ударом останавливающегося сердца.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но я заставил себя смотреть. Запоминать каждую деталь. Впитывать каждую секунду безмерного ужаса, чтобы потом, когда придет время, вернуть его Псковскому сторицей.

— Подписывай! — мрачно приказал Псковский, снова появившись перед отцом, и протянул ему документ.

Один из бойцов освободил правую руку отца от оков и вложил в нее ручку, крепко сжав его плечо. Движения у бойца были четкие, отработанные — он явно делал это не в первый раз. Сколько Родов уничтожили Псковские? Сколько бумаг пришлось подписать их обреченным главам? Впервые в жизни я пожалел, что не интересовался политикой всерьез.

— Прости, сын, — тихо произнес отец, взглянув на Игоря, и поставил подпись.

Пергамент окутало неоновое свечение, а Руны на левых запястьях отца и князя Псковского вспыхнули золотом: договор скреплен рунной магией и не может быть нарушен. Рода Изборских больше не существовало!

Ощущение было такое, будто уничтожили часть меня. Словно невидимая пуповина, соединяющая с предками, с историей нашей семьи, с землей, на которой мы жили поколениями, оборвалась в один миг. Пустота внутри стала еще глубже, еще чернее.

Наш Род перестал существовать. Как и тысячи других мелких Родов до нас — поглощен, уничтожен, стерт из памяти мира. Я чувствовал, как внутри меня зарождается неистовое пламя. Боль, ярость, отчаяние — все смешалось в один огненный ком, который пожирал меня изнутри. Я поклялся себе, что найду способ отомстить. Каждый Псковский заплатит. Каждый!

Князь Псковский усмехнулся — коротко, холодно, как скалится хищник перед тем, как вонзить клыки в жертву. Его кинжал мелькнул красным росчерком, и голова отца покатилась по полу.

В тот же миг Рунный Выплеск накрыл нас чудовищной волной. Это было похоже на хук боксера-тяжеловеса или на удар тока. Он пронзил мои виски раскаленными иглами, глаза закатились от боли, а судорожно сжатые зубы я не сломал лишь потому, что во рту был кляп.

Псковский получил очередную руну. Когда Рунный убивает другого Рунного, ария или Тварь, он присваивает часть Силы. И чем выше ранг убитого, тем мощнее выплеск.

Апостольный князь рухнул на колени в лужу крови отца, запрокинул голову и выгнул спину, словно пытаясь противостоять невидимому давлению. Синие глаза вспыхнули, его фигуру окутало неоновое свечение, а на лице проявились желтые линии и узоры — будто нанесенные на кожу тончайшей кистью, смоченной в расплавленном золоте. Это было прекрасно и ужасно — зрелище, которое одновременно притягивало и отталкивало.

Какое-то время князь оставался неподвижным, будто статуя, отлитая из неона и золота. Абсолютная тишина, накрывшая гостиную, была такой плотной, что, казалось, ее можно резать клинками. Воздух был наэлектризован, каждая частичка пространства дрожала от переполняющей его мощи.

В другой ситуации я бы, вероятно, испытывал трепет. В конце концов, мы наблюдали за таинством, о котором большинство людей знает лишь из скупых параграфов учебников или фильмов. Но сейчас я был способен чувствовать только ненависть. Она переполняла меня, как яд — смертоносный, обжигающий, разъедающий плоть.

Когда Псковский открыл глаза, они горели холодным синим пламенем — не метафорически, а буквально: язычки призрачного голубого огня лизали веки. Он обвел взглядом всех присутствующих и ударил Силой. Не физической — Рунной.

Бойцы в черном непроизвольно попятились, а нас с Игорем отбросило назад, и мы уперлись спинами в их ноги. Я с трудом сдерживал рвущийся из груди крик: мои мышцы были натянуты словно канаты, а каждый нерв звенел от невыносимой боли.

Ощущение было такое, словно меня окунули в жидкий азот, а потом — в расплавленную лаву. Холод и жар одновременно пронзали каждую клетку тела. Я не мог дышать, не мог кричать, не мог даже моргать. Существовала только боль — всепоглощающая, абсолютная, чистая.

Игорь бился в судорогах рядом со мной. Его голова запрокинулась, а изо рта шла пена. Он был слишком маленьким и слабым, чтобы вынести такое давление Силы. Я попытался дотянуться до него, помочь, защитить — но не мог пошевелить даже пальцем.

Псковский, казалось, не замечал чужих мучений. В его взгляде, устремленном в пустоту, читалось выражение человека, прикоснувшегося к источнику безграничной мощи. Экстаз и агония одновременно.

Через несколько мгновений князь обуздал вышедшую из-под контроля древнюю мощь, и давление Силы сошло на нет. Он встал с колен и медленно подошел к обмочившемуся и скулящему от страха Игорю. Псковский положил ладонь на вихрастую макушку моего младшего брата, словно благословляя на смерть, и ударил его кинжалом.

Я превратился в камень — даже не моргнул. Лишь отрешенно смотрел на Апостольного князя и молчал. Мне хотелось умереть. Хотелось провалиться в вечную темноту, чтобы больше никогда не видеть этого кошмара. Может, это и есть ад? Может, я давно умер и теперь буду вечно наблюдать за убийством своей семьи?

В герое фантастического романа проснулась бы дремлющая Сила, он перескочил бы на двадцать четвертую Руну с нулевой и превратил всех врагов в кровавый фарш. Вот только я не герой сраной книги! Я не смог спасти семью! Я даже Инициацию еще не прошел! Я еще не убивал, и у меня на левом запястье нет ни одной Руны!

Слабый. Жалкий. Ничтожный.

Я обреченно наблюдал, как Псковский медленно и неотвратимо приближается ко мне с окровавленным клинком в руке. Каждый его шаг отзывался тягучим эхом в моей голове. Мир вокруг сузился до его фигуры, до его холодных синих глаз, полных хищного интереса.

— Игорь Владимирович, ты слово дал! — раздался низкий гортанный голос, и высокий седой мужчина, все это время простоявший у окна спиной к нам, обернулся. — У тебя в руках разрешение Совета на Поединок, и я на многое закрываю глаза, но Долг Крови, который ты сам признал…

Правая бровь седовласого взмыла вверх, а рука потянулась к рукояти висящего на поясе меча. На меня вновь обрушилась Рунная Сила, и виски заломило так, будто кто-то забивал в них раскаленные гвозди. Челюсти непроизвольно сжались, голова запрокинулась, а позвоночник пронзила раскаленная игла боли. Высший Рунный давил своей мощью, и казалось, что воздух звенит от ее концентрации в пространстве.

Так вот, кто он — наблюдатель от Совета. Посланник, призванный следить за соблюдением древних законов ариев. Свидетель и судья одновременно.

Он был стар — даже на вид не меньше восьмидесяти, хотя двигался с грацией молодого воина. Высокий, подтянутый, с аскетичным лицом и пронзительными серыми глазами. На нем был черный мундир без знаков различия, отмеченный лишь серебряной вышивкой по воротнику и манжетам — традиционная одежда членов Совета.

От старика исходило ощущение невероятной силы, сдерживаемой лишь тонкой оболочкой человечности. Я не мог определить его ранг — он был слишком высок, не ниже восемнадцатого. Но одно я знал точно: этот человек мог бы уничтожить и Псковского, и всех его бойцов в одиночку.

— Не смею перечить воле посланника Совета! — ответил Псковский с кривой улыбкой на устах и остановился передо мной, даже не поморщившись от давления Рунной Силы. — Я не собираюсь нарушать Клятву Крови, данную князю Изборскому! А все, что было на Играх, останется на Играх!

Значит, правила существуют и для таких, как он. Есть границы, которые не может пересечь даже Апостольный Князь. И моя жизнь сохранена не из милосердия, а из страха перед высшей карой⁈

Горькое утешение. Жалкая подачка. Выживание, купленное ценой жизни всех, кого я любил.

Псковский присел на корточки и посмотрел мне в глаза. Жестокий ублюдок был абсолютно спокоен. Он вел себя так, будто ночные убийства невинных детей — скучная и привычная часть его жизни. Князь протянул левую руку к моей голове и сжал подбородок. Челюсти сдавило железными клещами, и он прищурился, внимательно рассматривая мое лицо.

— Ты так же красив, как твоя мать! — с горькой усмешкой произнес князь. — Но в отличие от братьев и сестры, в твоих венах течет кровь Псковских!

Умом я понимал, что бить шестнадцатирунного — все равно, что атаковать бетонную стену голыми руками, но попытался вырваться из стальной хватки и ударить Псковского лбом в лицо. Ничего не вышло. Пальцы князя держали меня крепко, словно в тисках. Я снова принес обет Единому, что убью его собственными руками! Мысленно повторил слова клятвы, не отрывая взгляд от таких же синих, как у меня, глаз.

Стоп. Таких же синих, как у меня⁈

По позвоночнику прокатилась волна холода. Нет, это абсурд. Совпадение. Обладателей синих глаз — великое множество. Это не значит ничего. Но где-то в глубине души зародилось сомнение. Сомнение, которое грызло изнутри, как червь — яблоко. Сомнение, которое я не хотел принимать, но которое упрямо ворочалось в сознании.

— Догадываюсь, о чем ты сейчас мечтаешь и какие приносишь обеты, — сказал Псковский, улыбаясь. — Но лучше подумай о другом! Ты больше не Изборский! Теперь ты — князь Псковский! Олег Игоревич Псковский, наследник и полноправный член Древнего Апостольного Рода! Именно так тебя должны были величать с самого рождения, если бы твоя мать…

Князь умолк, а затем медленно наклонился ближе, все так же крепко сжимая мою челюсть. Синие, наполненные грустью глаза приблизились, и я увидел каждую морщинку на его лице. Я увидел в нем отражение своего лица, постаревшего и осунувшегося — и ощутил накатывающий на меня ужас.

— Знаешь, почему ты не плачешь, в отличие от него? — едва слышно прошептал Псковский, указывая взглядом на окровавленный труп отца. — Потому что ты — мой сын!

Сын⁈ Апостольный Род⁈ Кровь Псковских в моих венах⁈ Что за чушь несет этот мясник⁈ И почему у меня вдруг пересохло во рту, а сердце забилось чаще? Неужели этот монстр — мой биологический отец? Человек, который только что хладнокровно убил всю мою семью?

Тошнота подкатила к горлу. Мир покачнулся, и на мгновение я почти потерял сознание. Не от боли, а от невыносимой мысли, что во мне течет кровь этого чудовища. Что я — плод его семени. Что я могу стать таким же, как он.

— Нет! — попытался возразить я, но выдавил из себя лишь жалкое мычание.

— Поднимите его на ноги и выньте кляп! — приказал Апостольный Князь и выпрямился во весь свой немалый рост.

Бойцы играючи вздернули мое тело с пола и вынули кляп изо рта, крепко удерживая за плечи. Мы с князем смотрели друг другу в глаза, мое лицо было искажено переполняющей меня яростью, а лицо Псковского — торжествующей улыбкой.

— Я убью тебя! — прошипел я и плюнул в ненавистную рожу.

Слюна повисла на щеке князя тонкой струйкой, но Псковский даже не вытер ее. Лишь посмотрел на меня с удовлетворением.

— Моя кровь! — с гордостью заявил он и ударил меня в ответ.

Не ударил даже, а дал легкую затрещину. Легкую для Рунного шестнадцатого ранга. Голова дернулась вбок, в глазах потемнело, а шейные позвонки хрустнули и взорвались болью. Ощущение было такое, словно меня приложили огромной дубиной.

— Убью! — упрямо процедил я сквозь зубы и получил еще один удар, на этот раз в грудь.

Князь выбил из легких весь воздух, и я не упал лишь потому, что меня крепко держали бойцы в черном. Накатила тошнота, и я крепко сжал зубы, чтобы не взвыть от чудовищной боли. Сознание начало уплывать. Синие глаза Псковского, так похожие на мои, стали последним, что я увидел перед тем, как провалиться во тьму.

В себя я пришел в вертолете. Связанный и брошенный на пол возле двери, у иллюминатора. Винтокрылая машина поднималась над нашей усадьбой, раздувая терзающие ее языки пламени. Внизу горело не только здание — там сгорало мое прошлое. Восемнадцать счастливых лет превращались в пепел. Корчась от боли, я смотрел на неистовое пламя, в котором сгорало и мое будущее тоже.

В салоне вертолета стоял запах гари. Так пахнет война. Так пахнет смерть. Так пахнет то, что случается, когда сильные решают уничтожить слабых.

Я ощущал каждый удар лопастей вертолета о воздух как удар кнута по спине. Каждый крен машины отдавался новой волной боли в поврежденной шее. Но физическая боль была ничем по сравнению с той агонией, которая разрывала душу.

Отец. Игорь. Свят. Лада. Все они мертвы. Все они убиты человеком, который утверждает, что является моим настоящим отцом. И я не смог спасти никого из них. Не смог даже достойно умереть вместе с ними.

А самое страшное — в глубине души я понимал, что Псковский не лгал. Эти синие глаза, эти черты лица… Почему я раньше не замечал, что не похож на отца? Почему не задумывался об этом? Может, просто не хотел видеть очевидное?

Мой мир рушился. Не только из-за смерти близких — из-за лжи, на которой была построена вся моя жизнь. Я не тот, кем себя считал. Не сын любящего отца, а отпрыск чудовища. Не представитель древнего, но скромного Рода Изборских, а наследник одного из самых могущественных и жестоких Апостольных Родов Империи.

И что мне теперь делать с этим знанием? Как жить дальше? С какой целью?

Арии не плачут, но я еще не Рунный, и никто не обращал на меня внимания. Из салона доносились негромкие голоса — Псковский обсуждал что-то со своими бойцами. Наверное, речь шла об удачном рейде. Еще одном дне из жизни Древнего Апостольного Рода, для которого убийства — привычный и обыденный инструмент власти.

По моим щекам текли слезы, прочерчивая дорожки по уже засохшей крови. Я плакал не от физической боли, я оплакивал свой род и шептал потрескавшимися губами клятву мщения в третий раз. Шептал и надеялся, что Единый меня слышит.

Боль закаляет волю, как огонь закаляет сталь. Она сжигает все лишнее, оставляя лишь голую суть. И моя суть теперь была предельно проста — месть.

Я должен стать сильнее всех, чтобы отомстить за род Изборских.

И он обязательно настанет, тот день, когда я встречу Псковского как равный. Встречу на Поединке. И тогда мы поговорим иначе. Поговорим на языке Рунной Силы, как и подобает ариям. Но сейчас, глядя на огонь, пожирающий мой дом, я мог только плакать и ненавидеть. Ненавидеть и плакать. И повторять раз за разом обет мести, словно заклинание.

Я убью тебя, Игорь Псковский. Клянусь памятью о роде Изборских, клянусь своей жизнью, я убью тебя. И ты будешь молить меня о милосердии. Молить о смерти.