Игры Ариев. Книга первая

Глава 3 От сумы и от тюрьмы…

Моя тюремная камера довольно комфортна. Это не темница, а скорее комната предварительного заключения для проблемных гостей. Здесь нет грязи, крыс и полуистлевших останков предыдущих узников. Нет сырости, запаха плесени и кровавых пятен на стенах. Есть даже зеркало на стене — правда, не стеклянное, а пластиковое, чтобы нельзя было разбить и вооружиться острыми осколками.

Кровать с тонким матрасом, умывальник и относительно чистый унитаз в углу. Все просто, функционально и цивилизованно, как в номере дешевой гостиницы. Если не считать железных цепей. Они протянуты через металлические кольца, торчащие из стены над кроватью, и крепятся к оковам на моих запястьях и лодыжках. Я могу дотянуться до любого угла комнаты, кроме небольшой зоны, примыкающей к выходу.

Тяжесть цепей и каждое их скрежещущее движение постоянно напоминали мне о том, что я теперь — пленник, лишенный имени и наследства. Не только материального, но и духовного. Лишенный семьи, дома, прошлого и будущего. Все, что у меня осталось — это воспоминания и неугасимая жажда мести.

Я облокотился спиной на каменную стену и закрыл глаза. В тишине подземелья мысли стали навязчивее, а воспоминания — ярче. Дом, семья, жизнь, которая казалась вечной, — все исчезло в одночасье, сгорело дотла в огне ненависти одного человека. Моего биологического отца, если верить его словам…

Перед внутренним взором появилось лицо князя Изборского — моего настоящего отца. Улыбающееся, молодое и беззаботное. Картинка из прошлого, навсегда запечатленная в памяти — как любимая фотография, которую держат на письменном столе.

Когда я был маленьким, отец подбрасывал меня под потолок в той самой гостиной, где его убили, и заразительно смеялся. А я взмывал в недосягаемую высь, визжал от восторга и снова оказывался в его широких ладонях. Тогда мне казалось, что отец самый сильный человек на Земле, могучий и непобедимый. В детстве мы все думаем, что наши отцы непобедимы и бессмертны. Глупая, наивная вера, которую реальность разбивает с особой жестокостью.

У отца была одиннадцатая руна — не так уж много для главы Рода, но достаточно, чтобы держать в повиновении безруней Изборского княжества и защищать его от набегов Тварей. И недостаточно, чтобы защититься от нападения более сильного Рода Псковских. Отец всегда готовился к вторжению Тварей, а погиб от рук людей. От рук тех, кто должен был стоять с нами плечом к плечу против них.

— Когда-нибудь ты получишь свою первую Руну, сын, — сказал он как-то, взъерошив мне волосы на макушке. — И я верю, что ты превзойдешь меня.

Тяжесть его ладони была подобна благословению божества, и тогда я поклялся себе, что не подведу его, что стану великим рунным воином, что прославлю наш Род во всей Империи. Теперь эта детская клятва казалась наивной и бессмысленной. Наш Род больше не существует. Я — последний Изборский, но даже эту фамилию мне носить не позволят.

Отец, Свят, Игореха, Лада… Все они погибли от руки князя Псковского. Каждая новая мысль о них вызывала боль. Почти физическую. Мать погибла месяц назад в зубах Тварей и не увидела, как умерли ее дети. Вечного ей покоя в чертогах Единого!

Только вот я покоя не обрету. Не смогу, пока не найду ответы на все вопросы. И пока не отомщу или не сдохну!

На глаза навернулись непрошеные слезы, и я смахнул их быстрым движением руки. Арии не плачут! Проявление слабости недопустимо, особенно в плену у Псковских. Даже наедине с собой я не мог позволить себе эту роскошь. Я знал, что камеры наблюдения фиксируют каждое мое движение, каждый вздох, каждый взгляд.

Я встал с кровати, пряча лицо от объективов, подошел к умывальнику, окатил щеки холодной водой и посмотрел в старое, помутневшее зеркало. Псковские постарались, чтобы в этой гостеприимной темнице я мог видеть свое унижение. Видеть в отражении не первого наследника рода Изборских, а жалкого, никому не нужного пленника.

Выглядел я неважно, но чувствовал себя здоровым, если не считать разбитую губу и ноющую боль в груди. За прошедшие сутки я резко повзрослел и выглядел намного старше своих восемнадцати. И дело было не в переживаниях и бессонной ночи. Старил взгляд. Он стал не по возрасту жестким и колючим.

Я смотрел на свое отражение и видел незнакомца. Кто этот человек? Что от меня осталось? Существует ли еще прежний Олег Изборский? Или я превратился во вместилище ненависти и жажды мести?

Светлые волосы слиплись от крови и пота, под глазами залегли темные круги, а на левой скуле расплылся синяк. Но все это было ничем по сравнению с тем, что отражалось в моих глазах. Там плескалась тьма — бездонная, холодная и мертвая.

На мгновение мне показалось, что с зеркальной поверхности на меня смотрит князь Псковский — те же черты лица, тот же разрез глаз… Я отшатнулся и с силой ударил по раковине кулаками. Приглушенный звон цепей эхом разнесся по комнате.

Нет! Я не его сын! Не может быть! Это ложь, призванная сломить меня, заставить принять новую роль в извращенной игре князя!

Я еще раз взглянул на свое отражение, пристально изучая каждую черту. Сомнение засело в сердце, словно заноза. Что, если Псковский не солгал? Что, если кровь этого монстра действительно течет в моих венах? Тогда месть приобретает совершенно другой оттенок — не просто возмездие за убитую семью, но и отрицание собственной сущности, борьба с тем, что таится в глубине моего сознания.

Нет-нет-нет! Я покачал головой, отгоняя эти мысли. Апостольный князь Псковский — мастер лжи и манипуляций. Это всего лишь его уловка. Уловка, призванная посеять во мне неуверенность, заставить усомниться в самом себе. Но он не добьется своего! Я — Олег Владимирович Изборский, сын князя Владимира Изборского и княгини Анны Тверской. И ничто не изменит этого факта!

Одной бессонной ночи оказалось достаточно, чтобы не оставить от моей мальчишеской наивности и следа. Еще вчера я был наследником древнего Рода, грезил о своем блестящем будущем и верил в справедливость и незыблемость имперских традиций. А сегодня? Сегодня я знаю, что справедливость — лишь красивое слово, а традиции служат сильным, чтобы держать в узде слабых.

История, старая как мир. Большая рыба пожирает маленькую. Сильный уничтожает слабого. Древний, могущественный Апостольный Род стирает с лица земли маленький независимый Род, который посмел… Посмел что? Что мы сделали? Чем заслужили такую судьбу? Этот вопрос сверлил мой мозг, не давая покоя.

Нет, здесь кроется что-то еще. Что-то личное, глубоко запрятанное в прошлом. Что-то, что связано с моей матерью, с ее выбором князя Изборского, а не Псковского. Но это случилось много лет назад. Почему Псковский атаковал именно сейчас? Он счел это возможным после смерти матери?

Апостольный Род Тверских отвернулся от нее после того, как она вышла замуж за отца — наследника небольшого Рода в провинциальной глуши. Я даже с родственниками по материнской линии никогда не общался. Но как Тверские отреагируют на убийство моих братьев и сестры, в венах которых текла их кровь? Псковский не мог не учесть этого.

Чтобы объявить войну независимому Роду, даже самому малому, необходимо разрешение Совета Апостольных Родов, и князь его получил. Это означало, что заговор против нас был продуман до мелочей, согласован и санкционирован на самом высоком уровне.

Я не знал причину вражды, приведшей к уничтожению моей семьи. Вражды, в которой мы не могли победить по определению. Ни отец, ни мать никогда не упоминали о конфликте с Псковскими, и войны явно не ждали. Обидно, что и войны как таковой не было: Рунные смяли нас за считанные минуты. Вырезали, как отару беспомощных овец, уничтожив всех, кто был мне дорог.

Таков наш мир. Мир древних традиций, мир притворства и лжи, мир, где за маской благородства скрывается звериный оскал. Мир, в котором мне придется выжить любой ценой.

Я сжал кулаки и с яростью дернул цепи. Они загремели, напомнив о том, где я нахожусь и в каком качестве. Я вспомнил свой разгромленный дом, окровавленные тела отца, братьев, сестры и моего бессменного старого наставника. Он всегда повторял, что магия Рун — это не только грубая сила, но и мудрость, терпение, искусство.

— Руны — всего лишь инструмент, — говорил он, заставляя меня часами отрабатывать фехтовальные приемы. — А инструмент бесполезен, если владеющий им лишен разума. Поэтому сначала — разум, а уже потом — Сила.

Теперь его уроки приобретали новый смысл. Я был лишен Рунной Силы, но мой разум оставался при мне. И это, возможно, давало мне единственный шанс выжить в логове врага.

Прерывая поток сознания, дверь в мою персональную тюрьму открылась, и я резко обернулся. На пороге стоял высокий, статный старик в аккуратном синем костюме. Его лицо было чисто выбрито, седые волосы аккуратно зачесаны назад, а проницательные серые глаза прятались за затемненными стеклами очков. В его осанке чувствовалась уверенность человека, привыкшего к власти и порядку. Дворецкий, безошибочно определил я.

Он был похож на тех слуг, которых показывают в исторических фильмах — идеально выглаженный костюм, безупречная осанка, вышколенные движения и лицо, не выражающее никаких эмоций. Образец преданности и верности. Интересно, знает ли он, что произошло с моей семьей? Наверняка, знает. И, скорее всего, одобряет. За свою долгую жизнь дворецкие в домах рунных аристократов видят множество кровавых спектаклей и учатся закрывать на них глаза.

— Доброе утро, княжич! — холодно поприветствовал меня старик, едва заметно склонив голову, и продолжил, не дождавшись моего ответа: — Я Иван Федорович Козельский — управляющий дворцовым комплексом. Князь Игорь Владимирович Псковский приглашает вас на ужин!

— Приглашает на ужин⁈ — повторил я, не поверив собственным ушам. Гнев, который тлел во мне, снова вспыхнул ярким пламенем. Я рванулся к старику, но цепи натянулись и остановили меня в шаге от дворецкого. — После того, что он сделал⁈

Металл врезался в плоть, но боль была почти приятной — она отрезвила, возвращая в реальность, и напомнила о том, что я жив. Пока жив. Мысль о том, что Псковский, собственноручно убивший всю мою семью, теперь приглашает меня на ужин, как какого-то почетного гостя, казалась нелепой, абсурдной и пугающей.

Что за извращенную игру ведет Апостольный князь?

— Олег Игоревич… — начал старик, но я перебил его, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Не Игоревич, а Владимирович! — выплюнул я, запнувшись от накатившего гнева.

Мой голос дрожал, а руки сжались в кулаки. Я снова дернул сковывавающие меня цепи, попытавшись разорвать их голыми руками. Они не поддались, и звук металла, скрежещущего о металл, эхом разнесся по комнате. Я знал, что это бесполезно, знал, что без Рунной Силы мне не разорвать даже пеньковой веревки, но ярость была сильнее разума.

На лице дворецкого не дрогнул ни один мускул, но его взгляд стал более внимательным. Он оценивал меня, измеряя глубину моего отчаяния и решимости. И, кажется, был удивлен моей реакцией. Возможно, старик ожидал увидеть сломленного юношу, умоляющего о пощаде, а не волчонка, готового перегрызть свои цепи.

Взгляд дворецкого скользнул к двери. Там, за порогом, наверняка стояла охрана. Ему достаточно было отдать приказ, и она ворвалась бы внутрь, скрутила меня и усмирила. Но старик молчал. На его морщинистом лице появилось выражение, напоминающее… Понимание? Сочувствие? Я не смог уловить его точно.

— Хотите добрый совет, княжич? — спросил Козельский после небольшой паузы, бросив быстрый взгляд на камеры под потолком.

Он подошел ближе, и его голос зазвучал едва слышно.

— Умерьте ваш юношеский пыл, если не хотите умереть уже сегодня!

В глазах дворецкого я заметил нечто странное. Не страх, не угрозу, не злорадство. Это было сочувствие? Мне показалось, или в словах старика прозвучала не угроза, а предупреждение? На мгновение я даже подумал, что он может стать союзником, но тут же отбросил эту мысль как опасную и наивную. В этом доме у меня нет и не может быть союзников, только враги.

Дворецкие знают все секреты хозяев, но они же — самые молчаливые и преданные их слуги. Этот старик наверняка впитал традиции и порядки Псковских и стал частью системы их власти. Даже если ему и жаль меня — это ничего не значит. Безрунь никогда не пойдет против воли ария — своего господина.

Я выдохнул и заставил себя расслабиться. Он прав. Яростные вспышки ни к чему хорошему не приведут. Сейчас мне нужно быть умнее, хитрее и осторожнее. Время для прямого противостояния еще не пришло. Сначала нужно понять правила игры, а уже потом решать, как их обойти или сломать.

— Вы должны посетить душевую, искупаться, надеть чистую одежду и пройти в трапезную, — сказал старик уже в полный голос. — Наши бойцы с удовольствием вас сопроводят.

В комнате появились два высоких парня, всего на несколько лет старше меня. Обычные полукровки. Они были одеты в черные одежды военного покроя с вышитыми серебром гербами Псковских на левой стороне груди. В такие же были облачены напавшие на нашу усадьбу.

Их глаза буравили меня с нескрываемым презрением и любопытством. Бойцы наверняка слышали о последнем отпрыске уничтоженного Рода, и теперь хотели лично убедиться, что я не представляю никакой угрозы. Ранг их Рун я определил сразу — двойка или тройка, не выше. Хватит с запасом, чтобы справиться с безрунем вроде меня, но недостаточно, чтобы считаться элитой даже среди челяди.

Я хорошо знал таких, как они. Не прошедших Игры Ариев, но сумевших взять свои Руны в поединках или в сражениях с Тварями. Вечные исполнители, цепные псы ариев. Не элита, но и не массовка. Достаточно сильные, чтобы смотреть на безруней свысока, но недостаточно могущественные, чтобы претендовать на настоящую власть. Обычно такие компенсировали свою неполноценность жестокостью к безруням.

— А если я откажусь от приглашения? — спросил я, оглядывая атлетически сложенные фигуры парней.

— Они свяжут вас, отнесут в душевую, насильно искупают, оденут, приволокут на ужин и усадят за княжеский стол, приковав к креслу! — сообщил мне старик безразличным тоном и пожал плечами, словно говорил о чем-то обыденном и привычном. — Выбор за вами!

Это была не пустая угроза — это было обещание. И я не сомневался, что полукровки исполнят его без колебаний. Выбора у меня не было, его заменяла иллюзия. От ужина с князем я отказаться не мог. Вопрос был лишь в том, войду я туда на своих ногах, или меня понесут.

Раздумывал я недолго. Чтобы исполнить данный Единому обет мести, необходимо не только выжить, но и стать Рунным. А для этого придется притворяться и идти против собственных убеждений и принципов. Но это тот редкий случай, когда цель оправдывает средства. Настало время носить маску покорности, наблюдать, изучать и искать слабые места. А позже, выждав момент, нанести удар.

— Я согласен! — спокойно сказал я.

— Вот и хорошо! — старик вздохнул с нескрываемым облегчением. — После того, как приведете себя в порядок, переоденьтесь, пожалуйста — ваша чистая одежда в душевой. Негоже юному князю Псковскому разгуливать по дворцу в окровавленных лохмотьях! И прошу вас, Олег Игоревич — без глупостей!

Опять эти ненавистные фамилия и отчество. Псковский. Игоревич, а не Владимирович. Сын убийцы, а не жертвы. Я сдержался и на этот раз не отреагировал ни на «князя Псковского», ни на «Олега Игоревича», лишь молча кивнул.

Какая-то извращенная игра. Но в чем ее смысл? Зачем князю Псковскому нужно, чтобы я носил его фамилию и номинально был членом его Рода?

Иван Федорович вышел из камеры, не попрощавшись, и парни сняли с меня оковы, приложив к ним магнитные ключи.

Свобода. Относительная, призрачная, но все же. Я машинально потер руки, восстанавливая кровообращение. Чувство было странным — будто конечности не мои, а чужие. Как будто вместе с оковами с меня сняли часть собственной личности.

Я осторожно размял плечи и шею, пытаясь восстановить подвижность затекших мышц. Каждое движение отдавалось болью, но я не подавал виду. Не показывать слабость — первое правило выживания среди врагов. А я собирался выжить. Чтобы в будущем вернуть свое имя, свою свободу и свою честь.

— Шевелись! — приказал один из бойцов и указал на дверь.

Тюремная душевая оказалась на удивление чистой. Не обращая внимания на моих конвоиров и их тупые подначивания, я с наслаждением сбросил с себя пропахшую потом одежду и встал под воду. Горячие струи обжигали кожу, смывая грязь, но не могли смыть воспоминаний.

Я закрыл глаза и на секунду представил, что я дома, что все как прежде. Что сейчас я из душа, и отец позовет меня на ужин. Игореха будет дразнить за густую, туго заплетенную косу, Свят — молча витать в облаках, а Лада украдкой подсунет мне свою порцию печенья.

Иллюзия продлилась лишь мгновение. Реальность снова нахлынула на меня тяжелой волной вместе со скабрезными шутками моих конвоиров. Я открыл глаза и увидел две пары внимательных глаз, рассматривающих меня с неподдельным интересом.

Выйдя из душа, я обнаружил на столике чистую одежду — строгий темно-синий мундир с вышитым золотом гербом Псковских на левом переднем кармане, белоснежную рубашку и черные кожаные туфли. Полувоенный костюм аристократа для деловых приемов.

Я оделся, подошел к зеркалу и опешил. Это отражение было чужим. Незнакомым и враждебным. Я видел высокого, хорошо сложенного юношу с аристократическими чертами лица. Скуластое лицо, синие глаза, темные брови и длинные светлые волосы, стянутые в хвост. Классический наследник княжеского рода. Княжеского Рода Псковских.

Разумом я понимал, что вижу себя, но что-то внутри отказывалось принимать новую личину. Теперь меня будут называть Князь Псковский-младший. Эта мысль вызвала во мне новую волну отвращения.

— Неплохо, — хмыкнул один из конвоиров. — Хоть на человека стал похож.

— Еще бы ошейник нацепить для полного комплекта, — добавил второй, и оба расхохотались.

Я проглотил оскорбление, глядя на бойцов с каменным лицом. Пусть тешатся: они для меня никто, пустое место, как и их слова. Впрочем, дальше словесных оскорблений парни не заходили. Видимо, получили четкие инструкции не калечить меня без причины. Но они с удовольствием нарушат этот приказ, если я дам им повод.

Такие, как они, привыкли все решать кулаками, а не словами. Для них я был не просто пленным, но и представителем поверженного Рода, а значит — законной добычей. И только воля князя Псковского удерживала их от того, чтобы превратить меня в кровоточащий кусок мяса или труп.

Мы вышли в полутемный коридор и, миновав его, поднялись на несколько этажей по узкой каменной лестнице. Остановившись перед широкой бронированной дверью, один из бойцов приложил руку к сенсорной панели справа от нее. Тяжелая металлическая панель отъехала в сторону, и я шагнул за порог.