Игры Ариев. Книга первая

Глава 19 Прозрение

Я проснулся за секунду до сигнала. Никакой томительной полудремы, никакого желания поваляться еще пять минут. Это была одна из малозаметных перемен, которые принесли с собой Руны — полный, мгновенный контроль над телом и разумом.

Через миг раздался сигнал рога — такой же мерзкий и пронзительный, как и последние несколько дней. Я вздрогнул, будто меня ударили током. Эта реакция тоже стала автоматической, как у подопытной собаки.

Вокруг просыпались парни. Кто-то сонно бормотал проклятия, кто-то зевал, кто-то торопливо натягивал одежду. Обычное утро на Играх. Уже почти привычное.

Сквозь плотную ткань палатки просачивался серый предрассветный свет, рисуя странные узоры на наших лицах. Я перевел взгляд на соседний спальный мешок, в котором зашевелился Свят. Застонал, сел, потер глаза.

Совершенно обычные движения — если забыть, что вчера я видел его умирающим. Видел, как Тварь проткнула его насквозь шипом. Видел бледное лицо, остекленевшие глаза, губы, с которых стекала кровь.

А сегодня — абсолютно здоровый парень. Ни шрама, ни следа вчерашних ран. Цвет лица здоровый, с легким румянцем.

— Удовы Игры, — пробормотал Тверской, поморщившись от нового гудка рога. — От этого звука я буду вздрагивать до самой старости. Если, конечно, до нее доживу.

Последнюю фразу он произнес почти шепотом, но я расслышал. Руны обостряли слух — как и все прочие чувства.

— Как ты? — спросил я, внимательно вглядываясь в его лицо.

Фантастически, — Свят потянулся, демонстративно выгнув спину. — Никогда не чувствовал себя лучше. Словно заново родился.

— Я видел, как ты умирал, — тихо сказал я.

Свят перестал улыбаться и посмотрел мне в глаза. Тут, в предрассветном полумраке палатки, мы впервые по-настоящему были откровенны друг с другом. Не пытались храбриться или шутить. Просто два человека, которые пережили нечто необъяснимое.

Я заметил, как его пальцы нервно теребят край спального мешка — едва заметное движение, которое выдавало его истинные чувства лучше любых слов.

— Я тоже это помню, — так же тихо ответил он. — Это было страшно. Боль такая, что мозг отключается. Потом — ничего. Пустота. А затем, словно выключатель щелкнул, и все системы перезагрузились. Свет, звук, ощущения… — он замолчал. — Спасибо! Если бы не ты, я бы уже сгорел в погребальном костре…

Такие слова требовали какого-то пафосного ответа. Что-то в стиле «я бы сделал то же самое для каждого из своей команды» или «ты спас меня на ладье в первый день, я просто вернул долг». Но вместо этого я просто сказал правду.

— Я не мог позволить этому случиться…

Я протянул руку, и Свят ответил крепким рукопожатием. Не было нужды говорить больше. В этом простом жесте было все — наше негласное соглашение, клятва стоять друг за друга, доверие, которое не выразить словами.

Вокруг просыпалась жизнь. Шуршание одежды, сонные проклятия, звон металла, когда кто-то случайно задевал оружие. Наш момент истины растворился в этой обыденной суете.

— На построение три минуты! — донесся снаружи голос Гдовского. — Кто последний — того на корм Тварям!

Свят закатил глаза, но тем не менее начал быстро одеваться. Он натягивал форму быстрыми, экономными движениями. Его тело, преображенное Рунами, двигалось с привычной кошачьей грацией, но без единого лишнего жеста.

— Ну вот, опять этот шутник, — вздохнул он. — Надеюсь, сегодня обойдемся без смертей.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил я, хотя внутренний голос шептал, что надежда эта иллюзорна.

Надежда вообще — самая большая иллюзия на Играх. Единственная реальность здесь — это смерть. Кто-то из нас погибнет сегодня. Кто-то завтра. Кто-то послезавтра. Так будет продолжаться, пока не останутся только самые сильные, самые хитрые и самые жестокие.

Но сколько бы я ни ругал Игры, сколько бы ни проклинал их жестокость, внутри меня жила странная, пугающая правда: часть меня наслаждалась этой борьбой, этим безумием. Руны вытащили на поверхность что-то первобытное, дикое, что таится в каждом человеке. И я не был уверен, что смогу когда-нибудь загнать этого зверя обратно.

Когда мы выстроились на плацу, уже полностью рассвело. Воздух, пропитанный утренней свежестью, бодрил не хуже ледяного душа. Над лесом поднималось солнце, окрашивая вершины деревьев янтарным светом. В этом спокойном сиянии нового дня было что-то циничное — словно природа намеренно демонстрировала свое безразличие к людским смертям.

Я смотрел на лица товарищей по команде, привыкая к мысли, что многих из них через пару месяцев не станет. Это были уже не те испуганные мальчишки и девчонки, которых я встретил на берегу Ладоги. За несколько дней они изменились, стали жестче и опаснее.

В их глазах появился странный блеск — смесь страха и возбуждения, желания выжить и жажды убивать. Они становились оружием — именно тем, во что должны были превратиться согласно планам Империи. Стая волков, готовых выть на луну и рвать глотки врагам.

Гдовский стоял перед строем, заложив руки за спину. Как всегда — свежий, словно только что из душа, с идеально прямой спиной и пронзительным взглядом. Я давно заметил эту его особенность — он никогда не выглядел усталым или измотанным. Казалось, что наставник вообще не нуждается в отдыхе.

Он был красив той особой, хищной красотой, которая скорее отталкивает, чем притягивает. Морщинки в уголках глаз выдавали его возраст — около сорока, хотя про обладателей Рун всегда трудно сказать наверняка. Некоторые из высших Рунных перешагнули столетний рубеж, но выглядели едва на пятьдесят.

— Твари бегают по лесу стаями, — объявил Гдовский, обводя нас внимательным взглядом. — Еще не забыли вчерашнюю? Так вот, у нее осталось немало друзей и родственников, которые с радостью попробуют вас на зуб.

По рядам ариев пробежал нервный шепоток. Все еще помнили, как выглядела вчерашняя Тварь. И ранения, которые она нанесла. И то, как расправилась с Мценским — отсекла голову одним ударом, словно косой траву срезала.

Раненые вчера арии тоже стояли в строю — их излечила вызванная из Крепости целительница. Этот жест доброй воли наставника изрядно меня удивил, но я не был уверен, что лечить нас будут всегда.

— А может, не стоит снова туда идти? — робко спросила русоволосая девушка из первого ряда.

Кажется, ее звали Мария, одна из тех, кто вчера пытался бежать с поля боя. Ее бледное лицо было искажено от страха. Она выжила только благодаря своей Руне и чистой случайности — Тварь была слишком занята Мценским, чтобы добить ее.

Наставник холодно усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Маша съежилась, будто от физического удара.

— Не стоит туда идти? — переспросил он с издевкой. — А когда вашу Крепость будут атаковать одиннадцать армий, вы тоже решите, что «туда не стоит идти»? Может, лучше сразу лечь и умереть? Или переодеться в детское платьице и позвать мамочку?

Девушка потупилась и замолчала. Все понимали намек Гдовского. На втором этапе, который начнется через два с лишним месяца, команды объединят, и начнется война между Крепостями. Можно было только догадываться, что это будет за бойня.

В глазах наставника промелькнуло нечто такое, от чего мне стало не по себе. Предвкушение? Как будто он с нетерпением ждал, когда мы начнем убивать друг друга. И это было страшнее любых его слов.

— Опасаться Тварей бессмысленно, — Гдовский окинул строй насмешливым взглядом. — Они здесь везде. В лесу, на поляне, в ручьях. Даже в окрестностях Крепости можно встретить, особенно ночью. Напоминаю, что сегодня Рунное поле будет отключено. Первыми будут дежурить Олег Псковский и Святослав Тверской!

Я почувствовал, как сердце пропустило удар. Ночные дежурства без защиты Рунного поля — это была практически гарантированная встреча с Тварями. Рано или поздно. И хотя мы со Святом были самыми сильными Рунниками в команде, эта перспектива не казалась привлекательной.

— Итак, «туда» мы все же пойдем, — продолжил Гдовский. — Программа сегодняшнего дня не особо отличается от вчерашней: утренний забег, тренировка с Рунами, спарринги.

Гдовский дождался, пока утихнет недовольный ропот, и продолжил:

— Псковский, ты сегодня замыкающий. Следи, чтобы никто не отстал. Тверской — посередине колонны. Берем рюкзаки и строимся по двое. Выдвигаемся через две минуты. Не забываем про активацию Рун! Вы — не марафонцы, вы воины!

Мы построились и побежали по знакомой тропе. Рюкзак, который я подхватил в последний момент, был тяжелым, но с двумя Рунами его вес почти не ощущался.

Бежать было легче, чем накануне. Мое тело, напитанное Рунной Силой, казалось невесомым и невероятно отзывчивым. Сознание полностью контролировало каждое движение, каждый шаг, каждый удар сердца. Словно я превратился в идеально функционирующий механизм.

Лес вокруг был полон жизни. Птицы перекликались в ветвях, где-то вдалеке трещала сорока, из подлеска доносился шорох мелких животных. Природа жила своей жизнью, не обращая внимания на наши игры в войну. Это странным образом успокаивало и напоминало, что мир гораздо больше и древнее наших маленьких человеческих трагедий.

Но иногда лес затихал, и тогда по спине пробегал холодок. Это значило только одно — где-то рядом притаилась Тварь. Животные чувствовали ее присутствие и замолкали, повинуясь инстинкту самосохранения.

Наша колонна двигалась ровно и размеренно и никто не отставал — тренировки делали свое дело. Вскоре мы добрались до знакомой поляны с огромным дубом посередине. Удивительно, но все следы сражения с Тварью исчезли. Ни крови на траве, ни вывороченных комьев земли — все вновь стало первозданно чистым, словно невидимая рука стерла все свидетельства вчерашней битвы, превратив поляну в нетронутый холст.

— Построиться в круг! — скомандовал Гдовский, когда мы добрались до центра поляны. — Сегодня продолжим осваивать управление Рунной Силой. Вчера некоторые из вас добились неплохих результатов. А кое-кто использовал новые знания на практике, — он коротко кивнул в мою сторону.

Мы построились вокруг дуба, взяв в руки деревянные тренировочные мечи.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к своему телу. Внутри пульсировал золотистый огонь — энергия Рун, ждущая, когда ее призовут. Я мысленно потянулся к ней, представляя, как она течет по моим венам, наполняет каждую клетку тела, а затем устремляется в меч.

Я сосредоточился, активировал обе Руны, пропустил через себя Силу и попытался направить ее в клинок. Он вспыхнул мягким золотистым светом. Меч был из дерева, но выглядел как сияющее оружие из легенд, которым наши предки бились с Тварями в древности.

Ощущение власти над Силой пьянило. Словно я открыл в себе новый орган чувств, новую способность — как если бы слепой вдруг прозрел или глухой впервые услышал музыку. Меч стал послушным продолжением моей руки, откликающимся на малейший импульс.

Я сделал несколько замахов и оставил в воздухе мерцающие следы — словно я рисовал золотом на синем холсте неба. Золотистые нити, вспыхивающие и затухающие, складывались в сложные узоры, будто иероглифы забытого языка.

— Красиво, — заметила Ирина, когда я выполнил несколько отточенных движений сияющим клинком.

Сегодня она стояла совсем рядом, и когда наши взгляды пересекались, в глубине ее ледяных глаз загорались искорки. Я видел в них взрывоопасную смесь эмоций — холодный расчет и горячее желание, искренность и хитрость.

В памяти всплыли вчерашние поцелуи на опушке леса, ее горячее тело, прижимающееся к моему, ее язык, скользящий по моим губам. Меня немного повело, будто от бокала крепкого вина, и клинок погас.

Я посмотрел на Свята, чтобы отвлечься от приятных, но неуместных воспоминаний. Он тоже пытался насытить меч Силой. И у него тоже получалось — клинок наливался неярким, но устойчивым свечением.

Лицо парня было сосредоточенным, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Он был полностью погружен в процесс, и я ощутил невольное уважение к такой целеустремленности.

Гдовский прохаживался по кругу, наблюдая за нашими тренировками. Иногда он останавливался и вносил коррективы. Кому-то советовал стоять ровнее, кого-то учил правильно дышать, а в чей-то адрес отпуская язвительные комментарии, например, Ростовскому, который все еще не мог заставить свой меч светиться стабильно.

— Ничего страшного, Юрий, — услышал я слова наставника. — Не все арии рождены для боя. Кому-то уготована судьба донора, и это почетная участь!

Ростовский зло зыркнул на Гдовского, но ничего не сказал. Его позиция в команде пошатнулась, когда мы со Святом получили вторые Руны.

Он пытался угнаться за нами, но пока получалось не очень. Это било по его самолюбию, особенно учитывая, что физически он крупнее нас обоих.

Я вспомнил, как Ростовский смотрел на меня вчера, после того, как пришел в себя. В его взгляде не было восхищения или уважения — только затаенная злоба. Опасная, как гремучая змея под камнем.

— Что ж, азы вы освоили, — объявил Гдовский через некоторое время. — Впереди еще годы напряженных тренировок, но первый шаг сделан. Пора переходить к следующему этапу! Пришло время боевых спаррингов!

По поляне пронесся взволнованный шепот. Вчера мы сражались с Тварью, и многие еще не оправились от этого испытания. Но таков был путь ариев — постоянные тренировки, постоянное напряжение, никакой передышки.

— Вы неплохо показали себя в бою против чудовища, — продолжил наставник. — Те, кто не сбежал. Но Тварь не отражала ваши атаки с помощью боевых мечей и не использовала Рунную Силу. Посмотрим, как вы справитесь с более умными противниками.

Он огляделся, словно решая, кого выбрать для показательного боя. Его пристальный взгляд скользил по нашим лицам, и на мгновение мне показалось, что он читает наши мысли, видит насквозь все страхи и сомнения.

— Тверской и Псковский! — наконец объявил он. — Станьте в центр поляны. Покажите нам, на что способны двухрунники. Остальные разбейтесь по парам и займите позиции у кромки леса!

Мы вышли в центр и встали друг напротив друга.

— Убивать друг друга запрещаю! — крикнул Гдовский. — Категорически! И без того погребальные костры в Крепости горят каждую ночь.

В этих словах не было заботы о нас — только прагматичный расчет. Каждый арий — ресурс, который нужно беречь. До поры до времени.

— Только яйца мне не отруби, — тихо буркнул Свят, принимая боевую стойку. — Я все еще надеюсь, что они мне пригодятся.

— Язык, — сказал я, покачав головой. — Только язык.

И первым пошел в атаку.

Мы со Святом скрестили мечи, обрушив друг на друга град ударов. Я чувствовал, как Сила струится по моему телу, делая его нереально быстрым и сильным. Но и Свят не отставал — он двигался с такой же скоростью, словно мы оба вошли в ускоренный режим, недоступный для безруней.

Удар, блок, финт, отскок — мы кружились по поляне, как заведенные. Это был танец, грациозный и прекрасный в своей смертоносности. Но это был еще и разговор — диалог двух людей, которые выражают себя через бой.

Каждое движение Свята я читал как открытую книгу. Он делает шаг вперед — сейчас последует удар сверху. Его плечо слегка напрягается — готовится к выпаду. Чуть меняет хват на рукояти — значит, попытается сделать подсечку.

Вокруг нас шли другие поединки. Арии бились друг с другом, кто-то с остервенением, кто-то — чисто формально. Мы со Святом бились на пределе, но без желания убить, скорее проверяя, на что мы теперь способны.

Иногда мне казалось, что я знаю следующий ход Свята еще до того, как он его сделает. Словно Руны давали не только физические преимущества, но и обостренную интуицию. Как игра в шахматы, когда я на два-три хода вперед знаю, что сделает противник. Свят тоже чувствовал мои намерения — уходил от ударов за мгновение до того, как они настигали его.

Он был хорош, очень хорош. Возможно, лучше меня в чистой технике. Но я обладал чем-то, что невозможно натренировать… Интуицией, шестым чувством, даром — определение не имеет значения. Я чувствовал бой, жил им. И это давало мне преимущество. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне нравится сражаться. Настоящий бой, равный соперник, отсутствие страха смерти — все это создавало почти эйфорическое состояние.

Закончился наш поединок вничью — мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, с опущенными мечами. Счет не вели, но, думаю, каждый мысленно засчитал бы победу себе. Вокруг нас образовался круг зрителей — остальные кадеты прервали свои поединки, чтобы посмотреть на нас. Они поняли, что, получив вторую Руну, мы со Святом оказались в другой лиге.

— Что, выдохлись? — спросил Гдовский, неожиданно появившись рядом. — Или пожалели друг друга?

Пот заливал глаза, сердце билось часто, но ровно. Усталость ощущалась, но это была приятная усталость — как после хорошей тренировки. Усталость, которая означает, что ты стал сильнее.

— Ни то, ни другое, — ответил я. — Мы остановились, чтобы не порубить друг друга в куски.

— Слабаки! — Наставник презрительно скривился. — Да вы только начали! Поединки рунников высокого ранга длятся сутками напролет!

— Мы только недавно получили вторые Руны, — возразил Свят. — Чего вы от нас ждете?

— Большего, — коротко ответил наставник. — Всегда большего!

В этот момент тишину разорвал крик, такой громкий и пронзительный, что я вздрогнул. Мы обернулись на звук.

На дальнем конце поляны стоял на коленях Юрий Ростовский. Перед ним, широко раскинув руки, распластался тщедушный парнишка, имени которого я не запомнил. Окровавленный меч Ростовского лежал рядом с ним на траве.

По груди убитого растекалась кровь, окрашивая его рубашку в темно-красный цвет. Я не испытал шока или отвращения — лишь холодно оценил произошедшее. Руны меняли не только тело, но и восприятие. Постепенно ммерть становилась рядовым событием.

— Они были из одного Апостольного княжества, — заметил Свят, вглядываясь в лица обоих парней. — Оба из Ростовских земель. Практически родичи.

В его голосе звучало что-то похожее на удивление. Как будто факт землячества делал убийство более шокирующим. Но на Играх не было земляков — только соперники. Либо ты, либо тебя. Эту простую истину в полной мере осознали не все.

Ростовский склонился над телом мальчишки, взял его лицо в руки, приложил ухо к груди, а затем запрокинул голову к небу. Из его груди вырвался тягучий, страшный вой — словно он сам был в ужасе от того, что совершил.

Хороший спектакль. Но слишком драматичный.

— Ростовский играет, — уверенно сказала подошедшая к нам Вележская. — Точнее, переигрывает. Он убил парня специально, чтобы скорее получить вторую руну. Ему осталось прикончить одну или две слабых Твари, и дело сделано.

Ее голос был спокойным, почти деловым. Будто речь шла о погоде или ужине, а не о хладнокровном убийстве. В этот момент Ирина показалась мне еще более опасной, чем Ростовский.

Поймав мой взгляд, Ирина подняла бровь, словно спрашивая: «Что?». Ее рука коснулась моего локтя — легко, будто случайно. Но я ощутил это прикосновение, как ожог.

Руны обостряли все ощущения. Легкое касание становилось электрическим разрядом, мимолетный взгляд — откровенным признанием. И каждый из нас боролся с проявлением чувств, пытаясь не потерять контроль.

Ледяную ярость, исходящую от Гдовского, я тоже ощутил очень остро. Наставник шел к Ростовскому, и воздух вокруг него дрожал от едва сдерживаемой Силы.

— Что? Ты? Сделал? — громко спросил Гдовский, нависнув над стоящим на коленях Ростовским. — Я запретил убивать друг друга на тренировке!

— Это вышло случайно, — Юрий поднял расстроенное лицо. — Клянусь Единым, я не хотел…

Глаза Ростовского были полны искренней скорби, голос дрожал. Он опустил голову, изображая раскаяние. Мы застыли в молчании и внимательно следили за происходящим.

— Вот что я скажу… — медленно и отчетливо произнес Гдовский, оглядел нас и замолчал, погрузившись в раздумья.

Мы все безмолвствовали, ожидая продолжения. Но я знал, что последует дальше. И Ирина, судя по ее едва заметной улыбке, тоже. Гдовский Юрия не убьет.

— Ты лишен права на тренировки до Вече, — Он снова повернулся к Ростовскому. — Ты отправишься в лагерь один. С телом убитого тобой княжича на руках. Если Единый не пошлет Тварь по твою душу, то будешь прощен. Если же пошлет… — наставник оставил фразу незаконченной, но мы все поняли, что это будет означать для Ростовского смерть.

Юрий с молчаливым достоинством кивнул, поднялся на ноги, вложил окровавленный меч в ножны и подхватил безжизненное тело княжича. Затем, ни на кого не глядя, направился к тропе, ведущей в лагерь.

Когда он проходил мимо нашей троицы, то едва заметно подмигнул мне.

От этого наглого притворства во мне вскипела ярость. Руны на запястье вспыхнули, и я ощутил, как по телу прошла волна жара, будто кто-то открыл дверцу раскаленной печи. Желание броситься вслед Ростовскому и свернуть ему шею стало нестерпимым. Я даже сделал шаг вперед, но Свят удержал меня, положив руку на плечо.

— Не стоит, — тихо сказал он.

Я почувствовал, как его пальцы впиваются в мою плоть. Сила против Силы. Удержать рунного воина с активированными Рунами мог только другой рунный. Как минимум того же ранга.

— Он нарывается! — процедил я сквозь зубы.

— И получит свое, — ответил Свят. — Но не сейчас.

Его голос звучал спокойно, но я чувствовал, что это спокойствие дается ему нелегко. В глубине зеленых глаз тоже плескалась ярость — но Тверской контролировал ее гораздо лучше.

Я сдержался с трудом. Смотрел вслед Ростовскому и вспоминал слова княжны Вележской, сказанные мне вчера на темной опушке леса после поцелуев. О том, что команде нужен лидер. Что не стоит разбрасываться Рунами. Что нам лучше иметь одного сильного Рунника, чем нескольких слабых. Она была права.

Я бросил взгляд на Ирину. Девчонка смотрела на меня так, будто читала мои мысли. В уголках ее губ играла еле заметная улыбка — такая, какой улыбаются, глядя на упрямого ребенка, который никак не может понять очевидного.

Ей больше не придется меня убеждать. Я возьму свою третью Руну. Четвертую и пятую — тоже. Я стану сильнее их всех. И я знаю, как добьюсь этого.

Охотиться на Тварей нам никто не запрещал.