Игры Ариев. Книга пятая

Глава 11 Лицемерие и лицедейство

Торжественное закрытие Имперских Игр проходило в центре Старой Ладоги — колыбели Российской Империи. Древняя площадь, вымощенная гранитными плитами, отполированными до блеска за века существования, раскинулась перед нами как огромная каменная чаша, наполненная тысячами людей.

Массивные здания из серого камня окружали ее со всех сторон — старинные купеческие дома и восстановленные крепостные стены, стилизованные под те времена, когда первые предки ариев ступили на эту землю, чтобы основать великую державу — Русь. Над стенами реяли знамена двенадцати апостольных княжеств, образуя пеструю радугу цветов.

Небо над площадью было затянуто плотными облаками — свинцово-серыми, тяжелыми, предвещающими скорый снег. Первые заморозки уже тронули воздух ледяным дыханием приближающейся зимы, и я чувствовал, как холод пробирается под синий парадный мундир с золотым шитьем, который мне выдали специально для церемонии. После грубого рубища, служившего одеждой на Полигоне, эта ткань казалась неправдоподобно мягкой, почти невесомой. Позолоченные пуговицы блестели как капли росы на утреннем лугу, а аксельбанты свисали с правого плеча, напоминая о статусе и титуле, который я теперь носил.

Я стоял на возвышении, отведенном для двенадцати победителей Игр, и смотрел на океан лиц, простиравшийся до самых границ площади. По ее периметры были установлены огромные экраны. Они транслировали происходящее для тех, кто не мог пробиться в первые ряды, а над головами зрителей сновали дроны.

Реклама предстоящих Игр Ариев уже красовалась на боковых экранах — яркая, агрессивная, призывающая молодых ариев готовиться к следующему сезону. «Получи руны! Стань героем! Защити Империю!» — кричали яркие буквы, и от этих слоганов мне становилось не по себе.

Я слишком хорошо знал цену этим призывам. Знал, сколько трупов скрывается за красивыми лозунгами, сколько погребальных костров сгорело на Полигоне, сколько материнских сердец разбилось, получив известие о гибели детей. Эта реклама была приглашением на бойню, обернутым в сусальное золото патриотизма.

Портреты героев Игр висели повсюду — огромные полотнища с лицами победителей, пережившими четыре месяца ада на Полигоне. Они были развешаны повсюду. Мое собственное лицо смотрело на меня с огромного баннера, растянутого между двумя древними башнями.

Улыбающийся Олег Изборский. Нет — улыбающийся Олег Псковский, как гласила надпись под портретом золотой вязью. Фотография была сделана сразу после окончания школы, еще до того, как я ступил на Полигон, еще до того, как узнал, что такое настоящая боль и настоящая смерть. Беззаботный и счастливый парень на том снимке не имел со мной ничего общего, кроме черт лица.

Я смотрел на этого парня — на себя-прежнего — и не узнавал его. Где наивная улыбка, которая когда-то играла на моих губах? Где вера в справедливость, которая горела в моих глазах? Где надежда на лучшее будущее, которая согревала мое сердце? Все это сгорело в пламени погребальных костров, утонуло в крови друзей и врагов, развеялось пеплом над водами Ладожского озера. Тот парень умер на Полигоне — а вместо него родился я. Холодный. Расчетливый. Безжалостный.

За четыре месяца на Полигоне я настолько отвык от цивилизации, что все происходящее казалось декорациями к высокобюджетному фильму. Чистые улицы, ухоженные здания, люди в разнообразных цветных одеждах — все это выглядело неправдоподобно ярко, почти оскорбительно после грязи, крови и смерти, ставших моей повседневной реальностью. Я чувствовал себя гостем из другого мира, случайно забредшим на чужой праздник.

Президиум располагался на каменном возвышении, с которого еще наши предки обращались к своим дружинам. Массивные гранитные ступени, стертые за прошедшие века тысячами ног, вели к трибуне, украшенной золотой вязью имперских символов.

Там, среди других апостольных князей, восседал Император России — Юрий Новгородский, мой будущий тесть и сильнейший воин Империи. Он был одет в простой темный камзол без вышивки — но эта скромность была обманчива, она лишь подчеркивая его превосходство над теми, кому требовались золото и драгоценности, чтобы подчеркнуть свой статус.

Мой биологический отец, апостольный князь Владимир Псковский сидел по правую руку от Императора — на почетном месте, отведенном для ближайших союзников и родственников правящего дома. На нем красовался парадный мундир — темно-синий с обильным золотым шитьем, тот самый, в котором я впервые увидел его воочию в своем доме.

Телевизионные камеры периодически ловили в кадр его лицо и транслировали изображение на огромные экраны, окружающие площадь. Он улыбался — широко, добродушно, с отеческой теплотой, которая заставляла людей верить в его искренность. Гордый отец, чей сын стал главным героем Игр. Любящий родитель, сияющий от счастья за свое чадо. Морщинки разбегались от уголков его глаз, делая лицо неожиданно человечным, располагающим к доверию.

Ложь. Все — ложь от начала до конца.

Я смотрел на него и не чувствовал того всепоглощающего желания убить его здесь и сейчас, которое терзало меня все эти месяцы. Это было странно, почти пугающе. Раньше при одной мысли о князе Псковском кровь вскипала в моих жилах, руки сами тянулись к оружию, а в голове вспыхивали образы его мучительной смерти — медленной, болезненной, справедливой. Теперь же…

Теперь я смотрел на него холодно и отстраненно. Ненависть никуда не делась — она просто изменилась, превратившись из бушующего пламени в лед. Стала расчетливой, терпеливой, безжалостной. Огонь выгорает быстро, но лед может ждать вечность.

Игры научили меня этому. Научили ждать. Научили планировать. Научили убивать не только в порыве страсти, но и следуя холодному расчету, выбирая идеальный момент для удара. Месть — это блюдо, которое подают холодным, говорили древние. Теперь я понимал эту мудрость.

Я размышлял о том, насколько стал похож на князя Псковского. Я стал главным героем Игр, убивал без колебаний и жалости, точно так же, как это делал он. Я научился носить маски, скрывать свои истинные намерения, улыбаться врагам и плести интриги. Научился лгать так искусно, что сам порой верил собственной лжи.

Мой биологический отец — тот человек, чью кровь я унаследовал, и чье имя был вынужден носить оказался прав — мы были похожи как две капли воды. Четыре месяца на Полигоне лишь усилили схожесть, превратив напуганного мальчишку в хладнокровного убийцу. Он создал своего палача собственными руками — и даже не подозревал об этом.

Ирония судьбы — я ненавидел его за то, кем он был, и при этом становился точно таким же. Но между нами было одно существенное различие. Он убивал ради власти и богатства. Я убивал ради мести и выживания. Он уничтожал невинных, следуя своим амбициям. Я уничтожал тех, кто угрожал мне или моим друзьям.

По крайней мере, я так себе говорил. По ночам, когда кошмары приходили особенно часто, я повторял это как мантру, пытаясь убедить себя в собственной правоте.

Толпа внизу волновалась, как море перед бурей. Тысячи людей заполнили площадь до отказа — так, что яблоку негде было упасть. Они съехались сюда со всей Империи, чтобы увидеть героев-победителей очередного сезона Игр. Для них это был праздник — день, когда можно было прикоснуться к легенде, увидеть живых героев, о которых рассказывали в новостных сводках. Они пришли сюда с надеждой и восторгом, с верой в то, что видят нечто великое и прекрасное.

Для нас — для тех, кто прошел через ад Полигона — это было прощание с одним кошмаром и начало нового, потому что Игры Ариев не заканчиваются никогда.

Я сидел среди двенадцати победителей Имперских Игр коими ожидаемо оказались все апостольные княжичи и княжны. Наши места располагались чуть ниже трибун с апостольными князьями. Остальные кадеты сидела еще ниже, между возвышением с трибунами и толпой.

Безликая масса выживших — тех, кому повезло вернуться с Полигона живыми, но кто не имел громкой фамилии и не совершил достаточно громких подвигов, чтобы попасть на почетные места. Им внимания доставалось мало — такова судьба всех статистов. Камеры лишь изредка скользили по их рядам, предпочитая фокусироваться на героях и князьях.

Я бы с удовольствием поменялся местами с любым из них. Сидеть в тени, оставаться незамеченным, не чувствовать на себе взгляды тысяч людей — это было бы благословением. Но мне выпала другая роль. Роль героя, которого будут помнить и ненавидеть, превозносить и проклинать.

Губы, растянутые в обязательной улыбке, болели и саднили, уголки рта дрожали, а скулы сводило от напряжения. Мимические мышцы лица — единственные мышцы, которые я не тренировал на Полигоне, протестовали против этой неестественной гримасы, застывшей на моей физиономии.

Выступления артистов наконец закончились. Народные танцы, патриотические песни под аккомпанемент балалаек и гуслей, театрализованные представления, воспевающие подвиги ариев в борьбе с Тварями — все это продолжалось несколько часов и слилось в один пестрый калейдоскоп.

Толпа была разогрета, возбуждена, готова к кульминации. Энергия ожидания висела в воздухе, электризуя атмосферу. И на сцену вышел Император России.

Юрий Новгородский поднялся со своего трона — медленно, величественно, с той царственной грацией, которая отличала его от простых смертных. Каждое его движение было выверено, как у опытного актера, сыгравшего тысячи представлений. Его темный камзол без вышивки казался скромным на фоне пышных нарядов других князей, но эта простота была обманчива. Она подчеркивала его превосходство — Императору не нужны золото и драгоценности, чтобы выглядеть Императором.

Давление его ауры обрушилось на площадь как цунами — даже я, защищенный девятью собственными рунами, почувствовал, как перехватывает дыхание, как сжимается грудь. Обычные люди в толпе, не имеющие рун вовсе, застыли в благоговейном трепете, не смея пошевелиться.

— Арии Великой Российской Империи! — начал Новгородский, и тысячи людей затаили дыхание. — Сегодня мы собрались здесь, в колыбели нашего государства, чтобы чествовать тех, кто прошел через священное испытание Имперских Игр!

Он сделал паузу и обвел взглядом притихшую толпу. В его серых глазах с синим отливом читалась сила — не жестокость, не властность, а именно сила. Сила человека, который несет на своих плечах ответственность за миллионы жизней и не сгибается под этой ношей.

— Летом этого года, — продолжил Император, — на берега Ладожского озера ступили тысячи мальчишек и девчонок. Они были молоды и неопытны. Многие из них никогда не держали в руках боевых мечей, никогда не смотрели смерти в глаза, никогда не сталкивались с Тварями. Они были детьми — и это не преувеличение, это правда. Детьми, которых мы отправили на войну.

Его голос стал тише, но от этого зазвучал лишь весомее. В нем зазвучала нотка горечи — настоящей или искусно сыгранной, я не мог определить.

— Сегодня перед вами сидят уже не дети. Это воины. Закаленные в боях защитники нашего Отечества, способные противостоять любой угрозе. За четыре месяца они прошли путь, который наши предки проходили за годы. Они сражались и побеждали. Падали и поднимались. Теряли друзей — и находили силы идти дальше, неся в сердцах память о павших.

Император повернулся к нам — к тем, кто сидел на почетных местах.

— Это был путь преодоления. Преодоления страха, преодоления боли, преодоления собственных слабостей и сомнений. Не все смогли пройти его до конца. Многие остались на Полигоне навсегда — их души теперь в чертогах Единого, их подвиги вписаны в вечность. Мы склоняем головы перед их памятью и клянемся, что их жертва не была напрасной.

Толпа замерла в минуте молчания. Многие беззвучно молились Единому, а некоторые украдкой утирали слезы. Их чувства были реальными, осязаемыми, пульсирующими в воздухе.

— Но те, кто выжил, — после паузы голос Императора снова набрал силу, — доказали, что достойны называться ариями. Достойны защищать нашу землю от Тварей. Достойны продолжать дело своих предков, которые веками стояли на страже человечества! Их сила — наша сила! Их победа — наша победа!

Толпа разразилась аплодисментами. Люди кричали и свистели, выражая свой восторг. Для большинства из них это были просто слова — красивые, правильные слова о героизме и самопожертвовании. Безруни не знали настоящей цены этих слов. Не знали, сколько крови стоит за каждой буквой.

— Среди выживших есть те, кто проявил себя особенно ярко, — продолжил Император, когда овации стихли. — Те, чьи имена будут вписаны в историю Игр золотыми буквами. Те, кто станет примером для будущих поколений защитников Империи. Те, чьи имена будут помнить поколения наших потомков! Спасибо ребята — мы надеемся на вас и вверяем в ваши руки самое дорогое, что у нас есть — Великую Русь!

Князь склонил голову, дождался окончания оглушительных аплодисментов, и сел на свое место.

На сцену вышел ведущий — высокий синеглазый блондин с косой саженью в плечах. Его виски были выбриты наголо, открывая сложный узор татуировок — древних рунических символов. От макушки спускались две густые, туго заплетенные косы, достающие почти до пояса. Весь его вид — мощные руки, широкая грудь, гордая осанка — ассоциировался с образом могучего русского богатыря из древних былин. Он был живым воплощением имперской пропаганды.

— Герои Игр — наша гордость! — провозгласил ведущий, и его голос, усиленный динамиками, прокатился над площадью подобно грому. — Следующее поколение защитников, которое встанет на страже нашей страны от Тварей! Но есть среди них безусловный лидер — пример, достойный для подражания, герой, чье имя будет вписано в анналы истории!

Он сделал паузу, оглядывая притихшую толпу. Камеры повернулись ко мне, и мои синие глаза смотрели с десятка огромных экранов — уверенные и холодные, совсем не похожие на глаза того счастливого парня с портрета.

— Девять рун! — выкрикнул ведущий. — Девять рун за четыре месяца Игр! Этот рекорд не был побит за всю историю их существования! И этот рекорд принадлежит Олегу Псковскому!

Толпа взорвалась. Оглушающие аплодисменты, свист и рев приветствий обрушились на меня как лавина. Тысячи голосов скандировали мою фамилию. «Псковский! Псковский! Псковский!» — неслось со всех сторон, сливаясь в единый оглушающий гул. Земля, казалось, дрожала под ногами от этого неистовства.

Я встал со своего места, широко улыбнулся и помахал толпе — тем самым жестом, которым политики и знаменитости приветствуют своих поклонников. Спустился по ступеням на сцену, стараясь двигаться уверенно и грациозно, хотя внутри все сжималось от отвращения к этому представлению. Каждый шаг давался мне с трудом — не физически, а морально. Я шел на эшафот славы, и каждый шаг приближал меня к встрече с человеком, которого я поклялся убить.

— Не буду мучить тебя длинными вопросами! — сказал ведущий, следуя сценарию, согласованному с Императорской канцелярией. Его голубые глаза прищурились, и он пристально посмотрел мне в лицо. Это был взгляд профессионального шоумена, умеющего создавать иллюзию искренности. — Олег, скажи нам — как тебе это удалось⁈

Вопрос был глупым, рассчитанным на короткий и броский ответ. Никто не хотел слышать правду о том, как я обрел эти руны. О бессонных ночах в сырых подземельях, когда единственным светом был мертвенный неон Рунного камня. О предательствах и убийствах, которые преследовали меня даже во сне. О крови друзей на моих руках, которую не могли смыть ни вода, ни время. О цене, которую я заплатил за каждую из девяти рун на моем запястье.

— Я просто выполняю свой долг, — ответил я, — как и каждый арий в нашей стране!

Слова были пустыми, отрепетированными, лишенными какого-либо смысла. Но они были именно тем, что хотели услышать — и толпа разразилась новыми громогласными приветствиями. «Долг! Честь! Служение!» — кричали они, превращая мою пустую фразу в боевой клич. Слова становились лозунгом, лозунг становился символом — и правда окончательно тонула в этом океане восторга.

Я стоял на сцене, купаясь в волнах народного обожания, и чувствовал себя мошенником. Самозванцем, укравшим чужую славу. Убийцей, которого прославляют как героя. Но я продолжал улыбаться — потому что так было заведено веками.

— Слово для поздравления и вручения памятного знака, — голос ведущего снова загремел над площадью, — предоставляется отцу героя — апостольному князю Игорю Псковскому!

Я вздрогнул.

Меня предупреждали об этом — на инструктаже перед церемонией организаторы подробно расписали весь сценарий. Я знал, что этот момент наступит. Готовился к нему. Проигрывал его в голове десятки раз, репетируя каждую улыбку, каждый жест, каждое слово. Но все равно — когда я услышал ненавистное имя, что-то внутри меня скрутилось в тугой узел. Все мышцы напряглись, как перед прыжком в бездну.

Я взял себя в руки и обернулся.

Князь Псковский уже спускался из президиума. Его массивная фигура двигалась с неожиданной для такого крупного человека грацией — грацией хищника, который никогда не теряет бдительности. Правая рука была вскинута в победном жесте — том самом, которым он приветствовал свои войска перед битвами, которым он отправлял людей на смерть.

Толпа встретила его. Князь Псковский был популярен в народе. Его знали как щедрого благотворителя, мудрого правителя и любящего отца. Образ, тщательно выстроенный за годы публичной деятельности. Маска, скрывающая истинное лицо убийцы.

Он остановился напротив меня, и мы оказались лицом к лицу. Его синие глаза — такие же синие, как мои, смотрели с отеческой теплотой. Уголки его губ были приподняты в горделивой улыбке.

— Ты настоящий герой, сынок! — сказал он, и его дрогнувший голос, усиленный динамиками, разнесся над площадью.

Он шагнул вперед и обнял меня за плечи. Его руки — огромные, способные раздавить человеческий череп как яичную скорлупу — легли на мои лопатки. От него пахло дорогим одеколоном, властью и кровью, которую он пролил за свою долгую жизнь.

— История нашего Рода восходит ко временам основания Империи, — продолжил князь, обращаясь одновременно ко мне и к толпе. — В наших жилах течет кровь множества героев — воинов, завоевателей, защитников. И ты доказал, что достоин этого наследия! Доказал, что кровь Псковских не оскудела, что наш Род продолжит славную традицию служения Империи!

Каждое его слово было ложью. Я не был его сыном — по крайней мере, не признавал себя таковым. Кровь, текущая в моих жилах, была проклятием, а не благословением. История Рода Псковских была историей убийств, предательств и насилия.

Я смотрел в его холодные синие глаза и видел свое отражение на экране за его спиной. Мои глаза были так же сини и холодны. Так же лишены настоящего тепла, несмотря на улыбку на губах.

Пророчество князя сбывалось. Постепенно я становился таким же, как он. Жестоким и хладнокровным убийцей, способным улыбаться врагу в лицо и строить планы его убийства.

Рядом с нами возник ведущий. На его вытянутых ладонях лежала бархатная коробочка — темно-синяя, с золотой окантовкой и императорским гербом на крышке.

Князь взял коробочку, откинул крышку и достал ее содержимое.

Внутри, на белом атласе, покоился памятный знак — миниатюрный золотой меч, украшенный драгоценными камнями. Рубины на рукояти символизировали пролитую кровь. Сапфиры на гарде — верность Империи. Бриллиант в навершии — чистоту помыслов. Каждый камень был подобран с безупречным вкусом и стоил, вероятно, целое состояние. Знак победителя Игр, высшая награда, которую мог получить кадет.

Князь Псковский начал прикалывать знак к моей груди. В этот момент, пока он возился с застежкой, образы мертвых вспыхнули перед моим внутренним взором. Они пришли без предупреждения, как всегда, — яркие, болезненные, невыносимые.

Братья и сестра. Их тела, распростертые на полу гостиной. Отец. Настоящий отец — князь Изборский. Его обезглавленное тело. И над всем этим — лицо князя Псковского. Улыбающееся. Довольное. Лицо победителя. То же лицо, которое я видел перед собой.

Гнев поднялся изнутри — горячий, темный, похожий на расплавленный металл. Он волнами растекался по моему телу, заставляя кровь вскипать, а мышцы напрягаться. Я едва сдерживал ярость, клокотавшую в груди. Каждая клеточка моего тела кричала: «Убей его! Убей его сейчас! Отомсти за них!»

Но я сдержался. Не время. Не место. Не сейчас.

Князь наконец прикрепил знак и отступил на шаг. Золотой меч засиял на моей груди, отражая свет софитов. На синем родовом мундире он смотрелся великолепно — словно всегда был там, словно был частью меня.

Псковский снова шагнул вперед и обнял меня — крепко, по-мужски, так, как обнимаются отец и сын после долгой разлуки. Его огромные лапища похлопали меня по спине. Удары были сильными, но не болезненными — явно отработанный прием для публичных объятий.

— Я горжусь тобой, — сказал он, в его голосе звучала искренность. — Горжусь тобой, мой сын!

Я наклонился к его уху. Мои губы почти касались его кожи. Со стороны это выглядело как сыновний шепот — благодарность за поддержку, слова любви и признательности.

— Я убью тебя, отец, — едва слышно прошептал я.

Его тело на мгновение напряглось. Я почувствовал, как задеревенели мышцы под моими ладонями, как на долю секунды сбилось его дыхание, как участился пульс на его шее. А потом он расслабился. Отстранился. И мы оба широко улыбнулись на камеру.

Две похожих улыбки. Два похожих лица. Отец и сын, объединенные кровью, разделенные ненавистью. Убийца и его будущий палач, обнимающиеся перед тысячами восторженных зрителей.

Толпа ревела от восторга. Камеры ловили каждый миг этой трогательной сцены. Это был кульминационный момент торжества, идеальная картинка — из тех, что печатают на обложках журналов и показывают в вечерних новостях.

Я пожал руку князя — крепко, уверенно, глядя ему прямо в глаза. Его ладонь была сухой и горячей. Он сжал мою руку чуть сильнее, чем требовалось — не болезненно, но достаточно, чтобы я понял: он услышал. Он запомнил. Он принял вызов всерьез.