Игры Ариев. Книга пятая

Глава 16 День Рождения Императора

Каждый владетель Имперского престола рядится в одежды скромника, призывает подданных к скромности в проявлении чувств, но не особо в этом преуспевает, поэтому день рождения Императора — всероссийский праздник.

Концерты на площадях городов, народные гуляния, застолья, устроенные для подданных верными князьями — непременный атрибут празднеств. При нынешнем Императоре они начинались на следующий день после последнего, двенадцатого шоу победителей Игр Ариев.

Закрытую часть торжеств не описывали в прессе и не показывали по телевидению. На ней собирался узкий круг: апостольные князья с женами и первые наследники Родов. Та самая элита Империи, что вершит судьбы миллионов людей.

Я никогда не думал, что окажусь в этом круге избранных. Еще полгода назад я был никем — княжичем Изборским, недостойным даже косого взгляда Апостольного князя. А теперь я сидел за одним столом с самыми могущественными людьми Империи, и мой бокал стоял на одном столе с их бокалами.

День рождения Императора праздновали в Приемном зале Новгородского Кремля. Между колонн был установлен длинный стол, который, несмотря на свои внушительные размеры, казался относительно невеликим в этом огромном пространстве. Стол украшала серебряная посуда — тарелки с чеканными гербами Рода Новгородских, изящные столовые приборы и древние хрустальные кубки, каждый из которых стоил больше, чем годовой доход небогатого провинциального Рода.

От запахов жареного мяса, свежего хлеба, пряных специй и сладких десертов сводило живот. После скудного питания на Полигоне, после месяцев, когда приходилось экономить каждый кусок, это изобилие казалось почти непристойным. Насмешкой над всеми голодными днями, когда я засыпал с пустым желудком и просыпался с мыслью о еде.

Юрий Новгородский с супругой сидел во главе стола, занимая почетное место именинника. Император был облачен в парадный мундир, расшитый золотыми нитями и украшенный орденами, каждый из которых представлял собой отдельное произведение ювелирного искусства. На его груди мерцала Звезда Единого — высшая символ государственной власти, право на ношение которого имел лишь Император.

Его супруга, Императрица Мирослава — величественная женщина с седеющими волосами, уложенными в замысловатую прическу, и проницательными глазами цвета северного льда сидела по левую руку от мужа. На ее шее сверкало колье бриллиантовое колье, а на тонких пальцах блестели кольца, каждое из которых было реликвией императорского дома. Как и Веслава, она была одной из сильнейших целительниц Империи.

Место по правую руку от Императора занимал старший сын — Храбр Новгородский, первый наследник престола. Молодой мужчина лет двадцати пяти, широкоплечий и статный, с отцовскими чертами лица и материнскими глазами. На его запястье светились двенадцать рун — впечатляющий результат для его возраста, хотя и меньше, чем у отца в те же годы, если верить придворным хроникам. Он сидел прямо, почти неподвижно, и на красивом лице застыла маска вежливой скуки.

Далее за столом расположился младший брат Императора — апостольный князь Олег Новгородский с женой. Княгиня Анна была миловидной женщиной средних лет с уставшим лицом и потухшим взглядом. Она являла собой типичную супругу апостольного князя, живущую в тени славы своего могущественного мужа.

Слева от Императрицы сидела сестра Императора — Ольга, урожденная княжна Новгородская, вышедшая замуж за князя Суздальского. Та самая целительница, что спасла меня от смерти на Играх.

Я старался не встречаться с ней взглядом. Память предательски подбрасывала воспоминания о том, как она меня лечила — ее теплые руки на моей груди, мягкий свет целительной силы, льющийся из ее ладоней. И как потом, когда лечение закончилось, она проверяла результат — жестко и требовательно, тестируя работоспособность моего уда. Воспоминания были слишком яркими, слишком чувственными, чтобы переживать их вновь здесь, в присутствии ее мужа и брата.

Князь Суздальский — муж Ольги — сидел рядом с ней, массивный мужчина с бычьей шеей и маленькими глазками, утонувшими в мясистых щеках. Он производил впечатление человека, привыкшего брать от жизни все, не спрашивая разрешения. Пятнадцать рун на его запястье и княжеский титул давали ему право на высокомерие, которое он и демонстрировал, глядя на остальных гостей как на нечто, недостойное его внимания.

Дальше расположились апостольные князья с женами — в соответствии с исторически сложившейся иерархией. Чем слабее княжество, тем дальше от самодержца — этот неписаный закон соблюдался неукоснительно на протяжении столетий.

Князь Тверской — сухопарый старик с орлиным носом и цепкими глазами. Брат моей матери, который со мной никогда не общался. Четырнадцать рун. Его жена — маленькая, незаметная женщина, похожая на мышь, оказавшуюся среди котов.

Князь Рязанский — дородный мужчина средних лет с окладистой бородой и громким смехом. Тринадцать рун. Его супруга — красавица лет тридцати, явно моложе мужа на добрых два десятилетия, с хитрыми глазами и холодной улыбкой.

Князь Ростовский — отчим моего теперь мертвого кровного побратима Юрия. Несмотря на отсутствие прямого родства, некое внешнее сходство прослеживалось — те же резкие черты лица, та же аристократическая осанка, та же холодная уверенность во взгляде. Пятнадцать рун. Его жена, княгиня Ростовская — высокая брюнетка с властными манерами.

Князь Переяславский — тихий человек с бледным лицом и нервными руками. Двенадцать рун. Его супруга — такая же тихая и незаметная, словно они были двумя половинками одного целого.

И так далее — Владимирский, Смоленский, Полоцкий… Каждое имя, каждое лицо, каждый титул — все это я старательно запоминал, упорядочивая сложную паутину связей и отношений высшей знати Империи.

Мы с Апостольным князем Псковским сидели рядом с сестрой Императора Ольгой и ее мужем. Псковское княжество считалось вторым по могуществу после Новгородского, и наши места отражали этот статус. Такая близость лишний раз подчеркивала особые отношения между нашими Родами.

Князь Игорь Владимирович Псковский выглядел невозмутимым и собранным, как всегда. Мой биологический отец. Убийца моей семьи. Человек, которого я поклялся уничтожить. Его шестнадцать рун создавали ощутимое давление даже при том, что он сдерживал мощь свей ауры. Я ощущал ее давление, словно сидел рядом с дремлющим хищником, который в любой момент мог проснуться и растерзать.

Мы сидели за одним столом, делили хлеб и изображали родственников, между которыми царит согласие, перед лицом княжеской элиты Империи. Пьеса, достойная пера лучших драматургов — трагикомедия лжи и притворства, в которой каждый актер знал свою роль наизусть.

Апостольные князья приглушили мощь своих аур, но даже в таком режиме они давили очень сильно — даже на меня, девятирунника. Невидимые волны Рунной Силы накатывали со всех сторон, создавая ощущение постоянного давления — словно погружаешься все глубже под воду, и ее толща давит на грудь, на плечи и на виски.

Первые наследники сидели бледные и сосредоточенные. Создавалось впечатление, что у всех у них заворот кишок, но они не могут встать из-за стола, и потому терпят, боясь сделать лишнее движение, чтобы не выдать свое состояние, пустив ветры.

Официанты в аккуратных костюмах — черных, с белоснежными манжетами и воротниками, держались на почтительном расстоянии от стола. Они внимательно следили за пирующими, ловя взглядами призывные знаки — поднятую бровь, едва заметный кивок, движение пальца. Каждое желание высокородных гостей исполнялось мгновенно и бесшумно — тарелки менялись, бокалы наполнялись, салфетки подавались с безупречной точностью.

Мне было тоскливо наблюдать за всем этим. Я всегда думал, что князья пируют весело и бесшабашно, как в исторических фильмах — с громкими тостами, с песнями, с рассказами о подвигах и приключениях. Но никто из них не выпил ни глотка спиртного, потому что его не было на столе. Вместо вина и водки — морсы и соки, вместо пива — квас, вместо шампанского — минеральная вода.

Я наблюдал за достойными ариями, разодетыми в злато и бархат, не задерживая подолгу взгляд на каждом из них. Они присутствовали на торжественном закрытии Имперских Игр — я видел их в свите Императора. Но там они находились далеко и казались фигурами на шахматной доске, видимыми, но недосягаемыми. Здесь же они все располагались буквально на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии удара меча.

Каждое лицо могло принадлежать моему будущему врагу или союзнику. Каждый взгляд мог скрывать заговор или предательство. Я разглядывал их лица, пытаясь запомнить каждого — эти люди в любой момент могли стать моими союзниками или врагами, и чем лучше я их узнаю, тем выше будут мои шансы на выживание в этом серпентарии.

Первые наследники сидели рядом со своими родителями — молодые люди от двадцати до тридцати лет. Некоторые из них прошли через Игры Ариев, будучи вторыми или третьими наследниками, и ставшие впоследствии первыми. Таких я определял по жестким выражениям лиц, таким же, какое видел в зеркале каждое утро.

Все они смотрели на меня — кто с любопытством, кто с настороженностью, кто с плохо скрываемой враждебностью. Выскочка. Бастард. Самозванец. Я читал эти слова в их взглядах, но они меня не волновали — я был здесь не для того, чтобы завоевывать друзей. Ломая голову над мотивами и заказчиками вчерашнего покушения на сцене, я перебирал имена и лица собравшихся за столом. Любой из них мог желать моей смерти, как и сам Император.

Эта мысль пришла неожиданно и обожгла как удар молнии. Что если Юрий Новгородский решил проверить своего будущего зятя? Проверить его силу, его умение выживать, его способность справляться с неожиданными угрозами? Это было бы жестоко, но не противоречило тому, что я знал о характере самодержца. Человек, правящий Империей железной рукой, не мог позволить слабость — ни себе, ни своим близким.

Или Веслава… Нет. Эту мысль я отбросил немедленно. Она была моей союзницей, моей партнершей в этой сложной игре. Она не стала бы рисковать нашими отношениями ради проверки, которую я мог не пережить. Хотя, что я действительно знал о ней? Что я знал о любом из них? Ничего. Я видел лишь маски, носимые ими на публике.

Размышляя о покушении, я старался отвлечься от скорбных мыслей, обуревавших меня после расставания с Забавой. Судя по всему, и наставники, и ученые ошибались — Руны не уничтожили во мне эмпатию. Скорее, они усилили и обострили ее — до Игр я не испытывал столь сильных чувств ни к одной своей девушке. Были увлечения, были страсти, была похоть — но ничего подобного тому, что я чувствовал к Забаве.

Это было больше, чем влечение. Больше, чем желание. Больше, чем привычка. Когда я думал о ней — а я думал о ней постоянно — внутри все сжималось от тоски. Когда я вспоминал ее смех — тихий, мелодичный, похожий на звон серебряных колокольчиков — мне хотелось бросить все и бежать к ней. Когда я закрывал глаза, я видел ее лицо — серые глаза с черными искрами, полные губы, высокие скулы, непослушные пряди волос, падающие на лоб.

Но я не мог быть с ней. Уже скоро я женюсь на Веславе Новгородской и стану частью императорской семьи. Закрою ловушку, которую сам же и расставил. А Забава выйдет замуж за старика Богуславского — толстого, уродливого и трижды разведенного. Потому что так решил за нее отец — Апостольный князь Полоцкий, сидящий напротив меня.

Князья друг с другом не разговаривали. Все молча поглощали пищу и бросали друг на друга принужденные взгляды — настороженные и недоверчивые. Это действо было похоже на поминки, но не на день рождения самодержца всея Руси. Атмосфера за столом была тяжелой, давящей — словно грозовая туча опустилась в зал и нависла над головами гостей.

Славословия именинника уже завершились, и я был этому несказанно рад. Потому что все произнесенные речи были фальшивыми от начала и до конца. Князья восхваляли мудрость и доблесть Императора словами, которые повторялись из года в год, из поколения в поколение. Каждое слово было выучено наизусть, каждый жест — отрепетирован до автоматизма. И за этим парадом лицемерия скрывалось то, о чем все знали, но никто не говорил вслух — вражда, соперничество и заговоры.

Наследникам и женам апостольных князей слова не давали — таков был обычай, уходящий корнями в далекое прошлое. Но даже я, далекий от Императора человек, смог бы найти искренние слова поздравления. Слова, которые не были бы затасканы до дыр бесчисленными повторениями.

Впрочем, кто я такой, чтобы судить этих людей? Я и сам был лжецом — может быть, худшим из всех присутствующих. Я сидел рядом с человеком, которого поклялся уничтожить, и улыбался. Я здоровался за руку с людьми, которых презирал. Я играл роль преданного сына и любящего жениха — и каждое мое слово было ложью.

Чтобы молчание не тяготило, на сцене, устроенной в конце зала, противоположном тому, где сидел Император, расположился сказитель — высокий худощавый старик с седой бородой до пояса и неожиданно молодыми, яркими глазами. Он перебирал струны гуслей — инструмента, почти забытого в современном мире, и пел древние оды, навевая еще большую тоску.

Его голос был низким и глубоким. Слова — старославянские, едва понятные современному уху — рассказывали о подвигах древних героев, о битвах с Тварями, о славе и бесславии, о жизни и смерти. Оды звучали одной нескончаемой мелодией, протяжной, полной гордости и величия.

Я слушал и не слышал. Мысли были далеко отсюда и упорно возвращались в гостиничный номер, где я провел последнюю ночь с Забавой. К ее объятиям, поцелуям и тихим словах, сказанным перед рассветом.

«Я буду ждать тебя, — прошептала она, когда мы прощались. — Даже когда ты женишься на ней. Даже когда у тебя будут дети от нее. Я буду ждать».

Я ничего не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что любые слова прозвучали бы ложью — или жестокой правдой.

Меня начали одолевать тревожные мысли. Глядя на все это — на молчащих князей, на напряженных наследников, на официантов, двигающихся как призраки, я начал сомневаться не только в единстве двенадцати апостольных княжеств, но и в их способности действовать сообща в случае массовой атаки Тварей.

Эти люди не были союзниками. Они были соперниками, вынужденными терпеть друг друга под давлением общей угрозы. Империя держалась на страхе — страхе перед Тварями, страхе перед Императором, страхе перед соседями. И этот страх был единственным, что объединяло княжества воедино.

Что произойдет, если угроза исчезнет? Что произойдет, если Твари перестанут представлять опасность? Эти вопросы были скорее теоретическими — Твари не собирались исчезать в обозримом будущем, но я все больше и больше задумывался о хрупкости той системы, частью которой невольно стал.

С князем Псковским мы после Игр почти не общались — я сознательно избегал его общества. Теперь я об этом жалел, потому что мне отчаянно не хватало информации о том, что реально происходит в Империи. Слухи, сплетни, домыслы — все это доходило до меня обрывками, через третьи руки, искаженное до неузнаваемости.

А дать мне правдивую картину мог только он. Князь Псковский был одним из самых информированных людей в Империи — его шпионская сеть охватывала все княжества, его агенты проникали в самые закрытые круги, его источники докладывали о каждом значимом событии. Он знал то, о чем другие только догадывались. И он мог поделиться этим знанием со мной — если бы захотел.

Но он не хотел. Или не считал нужным. Или ждал, пока я сам попрошу.

Наша игра продолжалась — игра в кошки-мышки, где непонятно было, кто кошка, а кто мышка. Он использовал меня, я планировал использовать его. Он дал мне имя и титул, я собирался отнять у него жизнь. Прекрасная семейная идиллия.

Император постучал ложечкой по бокалу, и сказитель сразу затих, оборвав песню на полуслове. В зале воцарилась гробовая тишина. Стало слышно шуршание одежды — шелк и бархат терлись друг о друга при малейшем движении. Стало слышно тяжелое дыхание парочки весьма грузных княгинь, сидевших в конце стола. Стало слышно даже тревожное биение сердец — или это мне казалось?

Все подняли хрустальные бокалы с густой красной жидкостью. Мне показалось, что они наполнены кровью. Иллюзия была настолько яркой, настолько реальной, что я едва не выронил свой бокал. Но официанты разлили по бокалам всего лишь брусничный морс, вызвав игру моего воображения, истощенного недосыпом и стрессом.

— Благодарю, что почтили меня своим присутствием! — сказал Император и едва заметно кивнул.

Его голос звучал низко и властно. Каждое слово падало в тишину как камень в воду — порождая круги, расходящиеся во все стороны. И каждый присутствующий ловил эти слова, пытаясь уловить скрытый смысл, подтекст или намек.

— Благодарю за подарки и хочу думать, что они сделаны от чистого сердца и во благо поддержания единства Империи в борьбе с Тварями!

Последние слова прозвучали с легким нажимом — почти незаметным, но достаточным, чтобы все его уловили. Это был не просто тост. Это было напоминание. Предупреждение. Завуалированная угроза.

Император приподнял бокал и кивнул. Все повторили жест — синхронно, как марионетки, управляемые одной рукой. Чокаться здесь, судя по всему, было не принято. Я сделал глоток восхитительного морса, глядя на Императора через стекло бокала.

Юрий Новгородский был сдержан и собран. Густые брови нахмурены. Губы сжаты в тонкую, решительную линию. А мышцы на могучих руках напряжены — словно он готовился к бою даже здесь, за праздничным столом.

Двадцать рун. Самый сильный человек в Империи. Самодержец, перед которым склонялись все — от последнего крестьянина до апостольных князей. Наши взгляды встретились на долю секунды, и он кивнул — едва заметно, почти неуловимо, и отвел взгляд.

Глядя на это печальное действо, я лишь утвердился в мысли, что от этого террариума единомышленников нужно держаться подальше. Меня совершенно не прельщала новая роль наследника Псковского княжества. Титул, который должен был польстить моему самолюбию, казался скорее ловушкой — золотой клеткой, из которой нет выхода.

Я нутром ощущал, что находиться в кругу этих людей в несколько раз опаснее, чем на Играх Ариев. Там враг был понятен — Твари, соперники и сама природа Полигона. Здесь же враг был невидим, неуловим, скрыт за масками вежливости и лицемерия. Там убивали открыто, лицом к лицу. Здесь — с помощью интриг и заговоров.

— У меня есть важное объявление! — продолжил Император после небольшой паузы.

Арии затаили дыхание. Даже воздух, казалось, замер, не смея колыхнуться. Все знали, что объявления Императора на таких церемониях — это не просто слова. Это — приказы, меняющие судьбы людей и целых родов.

— Княжич Олег Псковский, первый наследник Рода, попросил руки моей дочери Веславы.

Десятки взглядов сразу впились в меня, словно ядовитые змеи. Я заставил себя сохранять невозмутимое выражение лица, хотя внутри все сжалось от напряжения.

— Молодые любят друг друга, и потому я благословил их союз!

Любят? Это было сильное преувеличение. Веслава была моей союзницей, моим партнером в сложной игре престолов, но не возлюбленной. Между нами не было ни страсти, ни нежности, ни того необъяснимого притяжения, которое я испытывал к Забаве. Был расчет, холодный и прагматичный — расчет двух игроков, объединивших силы для достижения своих целей.

Но для Империи мы были влюбленной парой. Для толпы, для летописцев, для истории — юный победитель Игр и прекрасная принцесса, нашедшие друг друга вопреки всем преградам. Красивая сказка, которая будет украшать страницы хроник еще много поколений.

Новгородский посмотрел на меня и подмигнул.

Это было настолько неожиданно, настолько не вязалось с образом сурового самодержца, что я едва не поперхнулся морсом. Я ответил легким кивком — нейтральным, не выражающим ничего определенного.

— Олегу и Веславе не терпится стать мужем и женой, и потому свадьбу мы отпразднуем уже через неделю, в Пскове. Игорь Владимирович, ты успеешь сделать все необходимые приготовления⁈

Неделя. Всего неделя. Эта новость ударила меня как обухом по голове. Я не рассчитывал, что все произойдет так быстро.

Известие о нашей свадьбе не стало новостью — слухи о ней распространились сразу после окончания Игр. Все княжества судачили о предстоящем союзе Псковского и Новгородского домов. Это был главный политический скандал сезона — бастард, выскочка, и убийца по прозвищу «Бешеный Пес» получал в жены дочь самого Императора. Одни видели в этом унижение императорского дома, другие — мудрый политический расчет.

— Все будет организовано в лучшем виде! — ответил Псковский, не моргнув глазом.

Его голос был уверенным и спокойным, словно он давно ожидал этого объявления. Но я сидел рядом с ним ясно ощущал недоумение. Для него, как и для меня, дата бракосочетания оказалась сюрпризом.

— Вот и хорошо! — Новгородский удовлетворенно кивнул. — Значит, встретимся в стольном граде Пскове, но уже в расширенном составе!

Гости зааплодировали — вежливо и сдержанно, без всякого восторга и энтузиазма. А я сидел, глядя в одну точку, и думал о другом.

Расширенный состав. Это означало, что на свадьбу съедутся не только апостольные князья с женами и наследниками, но и их вассалы. Псковский Кремль превратится в муравейник, кишащий тысячами людей, каждый из которых будет преследовать свои интересы. А я буду в центре этого безумия, главным действующим лицом, женихом на свадьбе века.

Пока все шло по плану. Шаг за шагом я приближался к заключительному акту задуманной мной мести. Свадьба с Веславой делала меня частью императорской семьи, давала доступ во внутренний круг, открывала двери, которые раньше были закрыты наглухо. Каждый день, каждый час, каждая минута приближали меня к цели.

Но что я буду делать после?

Этот вопрос преследовал меня с того самого момента, когда я впервые сформулировал план мести. Я хотел уничтожить Псковского — человека, который убил мою семью. Хотел отомстить за всех тех, кто погиб в ту страшную ночь. Хотел справедливости — или того, что я понимал под справедливостью.

Но что потом? Я не знал ответа. Меньше всего меня прельщала церемониальная княжеская тиара, которую мне вручили после убийства сына Псковского. Золотой обруч, украшенный сапфирами и рубинами, лежал в моих пустых покоях в Псковском кремле — символ власти, которой я не хотел. Символ наследия, от которого я бы с радостью отказался. Но отказаться было нельзя. Машина запущена, колеса вертятся, и остановить их теперь — невозможно. Остается только ехать вперед, в неизвестность, надеясь, что дорога не обрывается пропастью.