Игры Ариев. Книга пятая

Глава 4 Безумие смерти

Совет апостольных командиров Союза Крепостей единогласно утвердил военный поход на триаду Тульского под моим началом. Они одобрили единоличное решение Веславы Новгородской, даже не попытавшись оспорить ни мое назначение, ни предстоящие военные действия. Но в поход я не спешил, и на то были две важные причины.

Во-первых, нужно было преодолеть взаимное недоверие, густое и плотное, как туман над болотом. И я, и кадеты, прибывшие в Крепость Новгородской из других Крепостей, никогда до этого друг друга не видели. Они и их командиры считали меня выскочкой, получившим должность через постель Веславы — я читал это в каждом взгляде, в каждом скептическом прищуре глаз, в насмешливых усмешках за моей спиной. И я должен был доказать, что достоин этой роли. Не словами — они здесь ничего не стоили, а делом.

Каждое утро начиналось с пробежки вокруг Крепости — три круга, около пяти километров по пересеченной местности. Затем упражнения с мечом — тысячи ударов по воздуху, оттачивающих боевую технику до автоматизма. Потом спарринги — один на один, двое на двое, трое на трое. После обеда — учебные бои команда на команду, где проигравшие оставались без ужина, засыпая с урчащими животами и мечтами о горячей похлебке. И даже полномасштабная отработка взятия Крепости с имитацией штурма стен, прорывом ворот, боями на крепостных стенах.

За три недели я загонял кадетов до полного изнеможения, до того состояния, когда вечером они падали на траву, проклиная меня последними словами. Я не давал им времени на сомнения, на шепот за спиной, на составление заговоров, на формирование групп недовольных.

Спал я во дворе Крепости, вместе со всеми, отказавшись от привилегий, на такой же жесткой лежанке, что и любой кадет, укрываясь таким же потертым шерстяным одеялом, которое кололо кожу и плохо грело. Завтракал, обедал и ужинал — тоже в общей очереди, выстраиваясь вместе со всеми за своей порцией, получая ту же самую скудную порцию водянистой похлебки из котла.

Сидел у костров, травил анекдоты из прошлой жизни, которые вызывали громкий искренний смех и на время заставляли забыть о тяготах, флиртовал с девчонками, заставляя их краснеть и хихикать в ладошку, и бился на мечах с парнями не используя преимущество своих шести рун, сражаясь на равных, чтобы показать — я один из них, такой же кадет, просто с чуть большим опытом.

К моменту, когда мы выступили в поход, разношерстная толпа княжичей и княжон начала напоминать воинство. Не идеальное, не безупречное, но единое. Кадеты двигались синхронно, понимали команды с полуслова, и прикрывали друг другу спины, невзирая на родовую принадлежность. Я стал своим для всех, но при этом загонял ребят настолько, что большинство из них меня ненавидели. Ненавидели всей душой, боялись, как боятся грозы в чистом поле, и одновременно уважали — за то, что я не прятался за спинами других, за то, что требовал от себя не меньше, чем от них.

Во-вторых, к Крепости Тульского я хотел подойти, когда Сила ее Рунного Камня иссякнет. А первым делом взять захваченные при моем участии две Крепости — восьмую и двенадцатую. Там нас должны были встретить не как врагов, а как освободителей.

Грандиозные военные планы, которые мы обсуждали с апостольниками в апартаментах Новгородской, гроша ломаного не стоили. Это были влажные мечты юных и дерзких, которые, в отличие от меня, ни в одном захвате Крепости не участвовали. Они рассуждали о тактике и стратегии, тыкали пальцами в карту и двигали фигурки, словно это была игра в кости, а не в человеческие жизни.

Апостольники хотели сходу взять Крепость Тульского. Дескать, остальные две после этого сами сдадутся. Логика в этом была железная — вот только выполнить этот план без предательства командиров Тульского было практически невозможно. Его Крепость была защищена рунным куполом, а гарнизон состоял из закаленных в сражениях, преданных ему кадетов.

Единственным действенным элементом плана было психологическое воздействие на противника. Наши разведчики при каждом удобном случае напоминали разведчикам Тульского о предстоящих штурмах и предлагали присоединиться к союзу Крепостей. Сеяли семена сомнений, рассказывали о нашей силе, приукрашивая цифры и количество рун на запястьях командиров, намекали на неизбежность поражения тех, кто останется вне союза.

Свое мнение о надеждах апостольников я держал при себе, кивая на советах и делая вид, что согласен с их гениальными предложениями, но действовать собирался иначе. У меня был свой план — более простой, более практичный, более реалистичный.

Но о нем я поведал командирам, лишь когда мы подошли к Крепости Витомира Росавского. Теперь восьмая Крепость была под началом Тульского, а верховодили в ней его друзья — Григорий Шкловский и Карол Снятинский. Новый командир Крепости и Хранитель рунного камня. Парни, которым Тульский доверял настолько, что фактически отдал Крепость на откуп.

Я стоял на пригорке вместе с командирами наших девяти отрядов и смотрел на полуоткрытые ворота Крепости. Осенний ветер трепал мой плащ и гнал по небу рваные облака. Тяжелые дубовые створки поскрипывали на ветру жалобно и монотонно, словно стонали, а над стенами кружили стаи ворон — черных, как сама смерть. Они описывали широкие круги вокруг башни и хрипло каркали, словно предвещая беду.

Рунный купол был отключен, голубоватое марево отсутствовало. Казалось, что крепость пуста и заброшена. Я мог бы поверить, что защитники ушли в острог к Тульскому, если бы не похожая ловушка, в которой оказался месяц назад. Тогда нас тоже заманили в открытые ворота, словно в мышеловку. И мы едва не полегли все.

— Может, вышлем разведчиков? — предложил Кудский, который всюду сопровождал меня словно тень. — Парочку двухрунников, которых не жалко? Пусть проверят, что там творится⁈

— Давай вышлем — тебя назначу старшим их группы⁈ — предложил я, ухмыльнувшись и покосившись на него. — Согласен⁈

— Я должен охранять твою сиятельную задницу, чтобы сохранить в целости свою, — шепнул мне Кудский в самое ухо, наклонившись ближе. — Такой уговор у меня с Веславой. Если с тобой что-то случится, она с меня шкуру спустит. И делать это будет долго, творчески и крайне болезненно.

— Какие страсти, — так же тихо прошептал я. — Хорошо, что меня с ней связывают только деловые отношения!

— И это тебя не красит…

— Есть предложения? — спросил я у командиров, перебив Кудского, и обернулся.

Они стояли полукругом позади меня — девять парней и девчонок, каждый со своим характером, каждый с собственным взглядом на тактику. Одни хмурились, глядя на Крепость, другие переминались с ноги на ногу, явно нервничая. Меж нами сгустилось напряжен, словно перед грозой.

— На ловушку похоже… — медленно протянул Далибор Серпейский, высокий парень с полузажившим шрамом через всю щеку. — Слишком неправдоподобно все выглядит. Открытые ворота, отключенный купол. Будто приглашают войти…

— Есть! — перебил его Всеград Искорский, не дав Далибору закончить мысль. Всеград был вечно улыбающимся, веселым парнем, густые волосы которого были заплетены в сотни тонких косичек, украшенных разноцветными деревянными бусинами. Даже сейчас, в этой напряженной обстановке, он излучал неуместную бодрость. — Предлагаю выступить ударной группой! Нас одиннадцать человек — у всех на запястье не меньше пяти рун. В крепости таких раз, два и обчелся, а у остальных против нас нет шансов. Пройдем, как нож сквозь масло!

— Числом возьмут, — задумчиво произнес Тихомир Зубцовский, коренастый парень с мощными плечами кузнеца. Он сплюнул в траву и покачал головой. — Их же больше сотни внутри, если это засада. Сидят во внутреннем дворе и ждут, пока мы войдем во внешний. А потом закроют ворота с обеих сторон и перережут как овец.

— Дело говоришь, — заключил я, кивнув Тихомиру. Его логика была безупречной — именно в такую ловушку недавно попал я сам. — Выдвинемся половинным составом. В авангарде ударная группа, как предложил Всеград. Наша задача занять ворота и не дать их закрыть, даже если это ловушка. Будем держать проход открытым любой ценой. Как только подадим знак, выдвинется основная масса кадетов — не раньше и не позже. В случае смертельной опасности уйдем обратно скачками, по одному. Принимаете план?

План одобрили все, хотя некоторые делали это неохотно. Его даже планом было сложно назвать — это был элементарный тактический ход, простой и понятный. Но нужно было создать видимость диалога, показать, что я учитываю мнения командиров, а не действую как самодур.

— Тихомир, принимай командование остающимися в лесу кадетами, — приказал я, глядя ему в глаза. — Действуй по обстоятельствам. Если включится Купол и увидишь, что нам хана — на рожон не лезь. Отводи людей и возвращайся в Крепость Новгородской. Всеград, на тебе все рядовые штурмовики. Идете вперед только по нашему сигналу, что бы ни случилось! Сосредотачиваетесь у ворот, снаружи, и в Крепость заходите малыми группами по двадцать человек. На месте командование приму я.

Я посмотрел на Кудского. На его обычно веселом лице застыла кислая мина, а густые брови сошлись на переносице. Он едва заметно покачал головой, показывая свое несогласие. План ему явно не нравился. Но возражать он не стал, понимая, что лучшего варианта все равно нет.

К Крепости мы переместились по моему сигналу, скачками, чтобы защитники не успели закрыть ворота. Пространство схлопывалось и раскрывалось, мир превращался в серию стоп-кадров. Каждый прыжок давался легко — шесть рун на запястье дарили Рунную Силу и мощь в достатке.

Закрыть ворота защитники Крепости даже не попытались. Внешний двор был пуст — ни души, ни звука, если не считать карканья ворон над головой. И все бы ничего, но из открытых ворот во внутренний двор отчетливо несло запахом разлагающейся плоти. Тяжелым, сладковатым и тошнотворным. Запахом, который невозможно спутать ни с чем.

— Твари, что ли, здесь похозяйничали? — тихо спросил Кудский, и его голос дрогнул. Он передернул плечами от отвращения, закрыл нос и рот ладонью. — Срань Единого, как же воняет…

— Скоро узнаем, — сказал я, хотя в груди уже поселилось нехорошее предчувствие, холодное и липкое. — Тустанский, подавай сигнал. Пусть основные силы подтягиваются.

Мы дождались, когда прибыло подкрепление — еще полторы сотни кадетов прибежали на своих двоих, экономя Рунную Силу. И только после этого вошли во внутренний двор.

Я содрогнулся, и по спине пробежали ледяные мурашки, поднимая волоски на затылке. Желудок свело болезненным спазмом, во рту появился кислый привкус желчи. Казалось, что на Играх я видел уже все — боль и страдания в самых разных проявлениях, смерти быстрые и мучительно долгие, массовые погребальные костры, жара которых обжигал кожу на лице. Но не это…

Площадь была завалена трупами убитых кадетов — десятками окровавленных тел. Они лежали повсюду, в самых разных позах. Кровь, уже потемневшая и запекшаяся, окрасила камни под телами и притягивала рои мух. Казалось, тошнотворный, сладковатый запах разложения проникал в каждую пору кожи.

— Неужели Твари? — спросил Старин Венецкий. Он посмотрел в ярко-синее небо, словно искал там ответ. — Куда смотрел Единый? Как он мог такое допустить?

— Это не Твари, — я покачал головой, с усилием отрывая взгляд от изуродованных тел. — Они все полуодетые или раздетые, и посмотрите на тела! На них ровные порезы, колотые и рубленые раны. Твари не используют мечи…

Кадетов убили. Одного за другим или всех сразу, но это сделали люди. Закололи мечами, а не разорвали клыками и жвалами. Убили ради рун — больше не ради чего.

— Если убийцы еще здесь, то они засели в башне — больше негде, — сказал я, подавляя рвотный рефлекс. — Толпа при штурме не поможет, скорее навредит. Высокорунных среди нас всего десять человек — восемь командиров, Кудский и я. Этим составом и зайдем в башню. Остальные останутся внизу, на страже. Если появятся враги — бросайтесь на них скопом, иначе перережут как овец по одному. Наверняка у каждого из них не меньше шести рун на запястье. По отдельности они сильнее любого из вас.

В башню мы переместились скачками, с крыш соседних зданий, минуя первый этаж. Появились на лестничных проемах внезапно, словно призраки. Двое командиров остались на первом этаже страже, перекрыв путь к отступлению, а все остальные, включая меня и Кудского, начали подъем по узким ступеням.

Убийцы ждали нас в апартаментах, на четвертом этаже. Их было четверо, включая Шкловского. И у каждого — множество рун на запястье. Они убили всех кадетов в Крепости именно ради рун, методично и продуманно, как мясники режут скот на бойне. А теперь не пытались бежать и не нападали. Просто стояли и ждали нас.

Парни планировали убить нападавших, используя преимущество в Силе. Кадеты просто ждали, как пауки ждут, пока добыча сама придет в их лапы. Их лица были спокойными, почти расслабленными. Они были уверены в победе.

И мы пришли. Но парни просчитались — они не ожидали, что в Крепость явится столько высокорунников. Убийцы рассчитывали на визит стандартной боевой группы максимум с четырехрунников во главе.

На мгновение мы замерли, оглядывая друг друга. Я видел, как у Шкловского дрогнуло веко, как сжались челюсти. Он понял, что план рухнул. А затем я активировал все шесть рун и ринулся на Григория.

Время замедлилось, будто кто-то невидимый потянул за рычаг, замедляя его ход. Мир превратился в последовательность застывших картинок, между которыми я перемещался как призрак, оставляя за собой размытый след.

Наши мечи встретились с оглушительным лязгом, отозвавшимся в ушах болезненным звоном. Сила удара была чудовищной — она отбросила меня назад, заставив отступить на три шага, и я с трудом удержал равновесие.

Проклятье! Семь рун давали Шкловскому значительное преимущество в скорости и мощи. Каждый его выпад был быстрее моего, каждый удар сильнее, каждое движение точнее. Он атаковал непрерывно, не давая мне ни секунды передышки.

Я отступал, ставя блоки и чувствуя, как руки немеют от его ударов. Пот струился по лицу, заливая глаза соленой влагой. Дыхание сбилось и превратилось в прерывистые хрипы. Шкловский же был спокоен, почти расслаблен, словно это была обычная тренировка, а не смертельная схватка.

Кудский материализовался слева от Шкловского, появившись из ниоткуда, и атаковал, целясь в его незащищенный бок. Григорий развернулся с невероятной скоростью, отразил удар и теперь был вынужден делить внимание между нами.

Мы вдвоем сражались против одного семирунника, и наши шансы на победу увеличились. Вокруг бушевала битва — остальные командиры сражались, разделившись на пары, по двое на каждого врага. Звон металла о металл наполнял зал, смешиваясь с криками боли, руганью и стонами.

Шкловский был хорошим бойцом, очень хорошим, одним из лучших, с кем мне довелось сражаться. Его меч двигался так быстро, что был похож на золотой всполох, рассекающий воздух. Я едва успевал ставить блоки, чувствуя, как с каждым ударом все больше немеют руки, как дрожат мышцы от перенапряжения. Кудский яростно атаковал, пытаясь прорвать защиту, но Шкловский ощущал его приближение и вовремя разворачивался, будто танцуя смертельный танец.

Он атаковал снизу, целясь мне в живот, и я едва успел отскочить. Затем развернулся и нанес удар Кудскому — тот отбил его в последний момент, но потерял равновесие и едва не упал. Шкловский воспользовался этим мгновением и атаковал меня — провел серию быстрых, яростных ударов, от которых я отступал все дальше и дальше, пока не уперся спиной в стену.

Пот заливал глаза, мешая видеть. Я получил порез на плече — неглубокий, но болезненный. Затем еще один на бедре — глубже, и кровь потекла по ноге теплой струйкой.

Кудский сумел отвлечь Шкловского ложным выпадом в сторону — тот развернулся, чтобы отразить удар, и я воспользовался этим мгновением. Мой клинок прошел между его ребрами и пробил правое легкое. Григорий выдохнул с влажным булькающим хрипом и попятился. Он попытался контратаковать, махнул мечом, но движение было медленным, неточным и отчаянным.

Шкловский рухнул на колени, с трудом дыша, и выронил меч, который с лязгом упал на камни. Его глаза остекленели, взгляд потерял фокус, и жизнь быстро покидала тело. Кровь текла изо рта и из носа, заливая грудь. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только захлебывающийся хрип. Парень повалился вперед и затих в луже собственной крови.

Остальные враги пали один за другим в течение следующей минуты. Мои командиры работали слаженно, как единый организм, координируя атаки и прикрывая друг друга. Все они были ранены, но не фатально.

— Опять мне не повезло, — горько воскликнул Кудский, глядя на свое запястье с пятью рунами — шестая так и не появилось. — Если бы его убил я… Эх! Сплошное невезение!

В зале не было Снятинского, близкого друга Тульского и Шкловского, и мне это не нравилось.

— Подстрахуй меня, — устало сказал я, вытирая пот с лица тыльной стороной ладони. — Нужно проверить подвал…

Мы спустились по лестнице, миновали первый этаж и оказались в подвале. Здесь было темно и сыро, пахло плесенью и чем-то сладковатым. Факелы отбрасывали пляшущие тени на каменные стены.

Снятинский стоял у Рунного камня, положив обе руки на огонь, мерцающий в глубине черного обсидиана.

— Вот и свиделись, Псковский, — сказал он, обернувшись. На его губах играла горькая усмешка. Карол продемонстрировал запястье, на котором мерцали семь рун — ровно столько же, сколько у Шкловского. — Это была авантюра, я предупреждал Григория. Но идея хороша! Если бы сюда пришла стандартная боевая группа, затем еще одна, и еще, мы перерезали бы их как свиней на бойне. Методично, по одному. Через месяц у нас на запястьях было бы по дюжине рун, и никакой Союз Крепостей был бы нам не страшен! Мы бы стали богами на этих Играх и выиграли бы их!

— Пришло время сразиться, как я и обещал — поединок при свидетелях, — сказал я, прервав монолог Карола, и кивнув на стоящего рядом Кудского. — Он будет свидетелем. Или ты предпочитаешь сбежать!

— Сбежать? — Карол рассмеялся, но смех его был лишен искреннего веселья. — Куда? Зачем? Авантюра не удалась, а бешеных собак пристреливают. Я теперь не жилец! Хотел померяться с тобой силами с момента нашего знакомства!

Мы сошлись в центре комнаты, в нескольких шагах от пульсирующего мертвенным светом Рунного камня. Карол был быстрее меня — семь рун давали ему ощутимое преимущество в каждом аспекте боя. Его клинок двигался молниеносно, превращаясь в размытые золотые всполохи. Он атаковал стремительно и мощно, не давая ни секунды передышки.

Я отступал по кругу, ставя блоки и пытаясь найти брешь в его железной защите, нащупать какую-то слабость, которую смог бы использовать. Но Снятинский был мастером меча, да еще и семирунником — одним из лучших бойцов из тех, что я встречал на этих удовых Играх.

— Ты хорош, Псковский, — сказал он, сделав паузу. — Но недостаточно хорош. Семь рун — это совсем другой уровень. Это как увидеть мир новыми глазами! Жаль, что этого ты ухе не познаешь!

Он нанес удар снизу вверх, целясь под ребра, и я среагировал с опозданием на долю секунды. Клинок прошел по моему боку, оставляя глубокий рваный порез. Боль вспыхнула яркой ослепительной вспышкой, на мгновение полностью заполнив сознание, заставив отступить и закричать. Я зашатался, теряя равновесие, и едва удержал меч в дрожащих руках. Кровь потекла из раны горячей струей, мгновенно пропитав одежду.

— Потерпи, — сказал Карол с удовлетворенной улыбкой, разворачиваясь для следующей атаки. — Скоро все закончится. Ты храбро сражался, Псковский. Достойно. Но этого мало!

Я попытался контратаковать, нанес серию быстрых ударов, вложив в них остатки сил. Но Карол отбивал их небрежно, словно играя с ребенком. Затем ответил своей серией — сделал три выпада, таких быстрых, что я едва разглядел движение его меча. Один я отбил, второй прошел мимо, а третий попал мне в грудь.

— Прощай, Псковский, — сказал Карол с деланным сожалением, занося меч для последнего смертельного удара. — Свидимся в чертогах Единого! Уже скоро!

Кудский атаковал Снятинского, нарушив все правила честного поединка, о котором мы договорились. Он материализовался позади него словно призрак и вонзил меч в спину, точно между лопаток. Клинок пронзил тело Карола насквозь и вышел из груди окровавленным острием, обрызгав меня горячей кровью.

Карол застыл, его глаза расширились от абсолютного шока и непонимания происходящего. Меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим лязгом упал на каменный пол. Он попытался обернуться, но сил у парня уже не осталось.

Я собрал последние крохи сил и, превозмогая боль, вонзил меч в грудь Карола. Снятинский выдохнул с влажным булькающим хрипом, попытался вдохнуть, но вместо воздуха легкие заполнила кровь. Он рухнул на пол спиной назад, а я — на него, держась за рукоять своего меча. Тело Карола дернулось в последней предсмертной судороге, а затем обмякло.

— Эх, снова без руны остался, — воскликнул Кудский, с сожалением глядя на свое запястье. — Невезучий я…

Меня накрыла боль — всепоглощающая, заполняющая каждую клетку тела. Я закричал, не в силах сдержаться, и перекатился с трупа Снятинского на пол. Боль пронизывала каждую клетку тела, каждый нерв, каждую мышцу. Казалось, меня разрывают на части изнутри, и заживо перемалывают мясорубке. Я кричал, не в силах сдержаться и корчился, царапая камни ногтями.

Постепенно невыносимая боль трансформировалась в жжение, раздражающий зуд, пробегающий волнами по коже, затем в тепло, разливающееся по венам, и, наконец, в волну неожиданного, ни с чем не сравнимого наслаждения, граничащего с экстазом.

Мое тело окутало сияние, яркое, почти ослепительное. По коже заструились золотые линии и узоры, пульсирующие, словно живые. Они переплетались, образуя подобие рун, которые мерцали в такт с моим сердцебиением. Разорванные мышцы и сухожилия срастались, а раны затягивались, оставляя на коже лишь тонкие розовые шрамы, которые через мгновение бледнели и исчезали, будто их никогда не было. А затем по левому запястью от кисти к локтю пробежала волна жидкого огня, обжигающая и одновременно дарующая невероятную силу.

Я получил седьмую руну Гебо — руну партнерства, обмена и равновесия.

— Можешь не благодарить, — усмехнувшись сказал Кудский.

Я оторвал взгляд от собственного запястья и поднял на него. Мой спаситель уже вытащил меч из тела Снятинского и деловито вытирал клинок от крови об одежду убитого.

— Теперь и руки не подашь? — спросил он совершенно серьезно и протянул мне раскрытую ладонь.

Я ухватился за нее и вскочил на ноги.

— Спасибо! — сказал я и крепко обнял Всеслава вместо того, чтобы снести его голову одним ударом за попрание священных традиций предков. — Спасибо, друг!