Игры Ариев. Книга пятая

Глава 17 Свадьба

Неделя пролетела быстро. Она прошла в суете приготовлений к моей свадьбе. Свадьбе, которая была для меня вынужденным выбором, позволяющим добиться поставленной перед собой цели. Мое будущее было уничтожено, но не свадьбой с нелюбимой женщиной, а князем Псковским, появившемся в усадьбе Рода Изборских с оружием в руках. Сейчас он был занят приемом многочисленных гостей, прибывших на торжество.

Каждое утро начиналось с визита портных, ювелиров и церемониймейстеров. Портные и ювелиры измеряли, примеряли, советовались, уточняли, переделывали и снова примеряли. Свадебный мундир перешивался трижды — сначала он показался слишком свободным в плечах, затем слишком тесным в груди, а один из золотых позументов лег криво, что было совершенно недопустимо для столь торжественного события.

Церемониймейстеры заставляли меня репетировать каждый шаг, каждый жест, каждый поклон. Где встать, когда войдет Император. Как склонить голову, принимая благословение. Сколько секунд должен длиться поцелуй после каждого крика «Горько!» — не меньше пяти, и не больше десяти, чтобы соблюсти приличия, но не утомить гостей. В какой момент подать руку невесте, в какой — отступить на полшага, давая ей пространство для шага вперед.

Это была хореография, выверенная веками традиций. Танец, в котором каждое движение имело значение, каждый жест нес символический смысл. И я учился этому танцу с усердием прилежного ученика, понимая, что любая ошибка будет замечена сотнями внимательных глаз и истолкована не в мою пользу.

Веслава появлялась в моих покоях каждый вечер — ненадолго, на час или два. Мы обсуждали предстоящую церемонию, распределение обязанностей и репетировали. Она была деловита и собрана, как всегда. Ни слова о чувствах, ни намека на нежность или романтику. Только расчет, стратегия и неуклонное движение к цели.

Наконец назначенный день настал. Большой зал Псковского кремля был забит до отказа. Здесь собрались члены всех Апостольных родов Империи, а также зависимые Рода Псковских и Новгородских княжеств. Людей было столько, что пришлось пренебречь древней традицией и накрыть для гостей фуршетные столы, расставленные по периметру огромного зала.

Зал поражал великолепием. Высокие сводчатые потолки, расписанные сценами из древних сказаний, уходили ввысь на добрый десяток саженей. Фрески изображали подвиги легендарных ариев — битвы с Тварями, основания городов и победы первых Апостольных князей. Золото и лазурь, алые и изумрудные краски сливались в величественную симфонию, от которой захватывало дух.

Колонны из белого мрамора были увиты гирляндами живых цветов. Розы, лилии, пионы — их аромат наполнял зал сладковатым, почти удушающим благоуханием. Между колоннами висели гобелены с гербами двенадцати Апостольных родов — золотое шитье на бархате всех цветов радуги.

Фуршетные столы ломились от яств. Горы фруктов были выложенных затейливыми пирамидами, а серебряные блюда с мясными и рыбными деликатесами и хрустальные вазы с икрой — расставлены в виде затейливых узоров.

Чести сидеть за пиршественным столом удостоились лишь мы с Веславой и апостольные князья Новгородский и Псковский с женами. Он был установлен на небольшом возвышении в дальнем конце зала — так, чтобы все гости могли видеть нас, а мы — всех гостей.

Я ожидал, что свадьба будет похожа на день рождения Императора и напоминать мне собственные похороны, но оказался неправ. В зале царило веселье, несмотря на отсутствие спиртного.

Это было неожиданно и странно. На дне рождения Императора атмосфера была напряженной, почти гнетущей. Здесь же, на моей свадьбе, настроение было совершенно иным. Люди смеялись, шутили и искренне радовались. Казалось, они действительно были рады или умело притворялись.

Может быть, дело было в символике момента. Свадьба — это надежда на будущее, обещание продолжения рода, знак того, что жизнь продолжается несмотря на все угрозы и опасности. В мире, где Твари могли уничтожить человечество в любой момент, каждый новый союз ариев был маленькой победой над хаосом и смертью.

Гора подарков возвышалась на специальном помосте в центре зала — внушительная, сверкающая драгоценными металлами и камнями. Там были золотые кубки и серебряные блюда, шкатулки с украшениями и мешочки с монетами, старинные книги и древние реликвии. Каждый подарок был тщательно описан и занесен в специальную книгу, которую вел главный церемониймейстер — чтобы потом можно было воздать каждому дарителю по заслугам.

Самый дорогой подарок сделал брат Императора, князь Олег Новгородский. Он вышел вперед, когда церемониймейстер объявил время для его подарка, и двое слуг внесли меч на бархатной подушке синего цвета. Он был украшен золотом и бриллиантами, и, должно быть, стоил целое состояние.

— Прими этот меч, Олег, — торжественно произнес князь Новгородский. — Пусть он станет символом твоей силы и верности. Пусть никогда не знает позора поражения и всегда приносит победу. Стой крепко на страже семьи и страны, защищай жену и детей, и да будет имя твое славным в веках!

— Благодарю, князь! — ответил я. — Клянусь, что этот меч никогда не будет опозорен!

Гости одобрительно зашумели, послышались аплодисменты. Олег Новгородский улыбнулся — широко, открыто, совсем не по-княжески и крепко обнял меня, похлопав по спине.

— Добро пожаловать в семью, парень, — шепнул он мне на ухо, и в его голосе прозвучала неожиданная теплота. — Береги мою племянницу. Она намного лучше, чем кажется на первый взгляд!

Я кивнул, не зная, что ответить. Этот человек — брат Императора, один из самых могущественных людей в Империи — говорил со мной как с равным. Как с родственником. Это было странно и непривычно.

Все князья желали нам с Веславой счастья, а нашим древним Родам и Империи — процветания. Еще желали много детей. А меня при одной мысли о том, что нужно делить ложе с Веславой, обуревала грусть. Я периодически искал в толпе Забаву, пожирал взглядом ее точеную фигурку.

Она стояла в дальнем углу зала, среди свиты Полоцкого князя. Золотистые волосы, уложенные в сложную прическу, сияли в свете хрустальных люстр. Голубое платье облегало ее фигуру, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, от которой у меня перехватывало дыхание.

Наши взгляды встретились на долгую, мучительную секунду. В ее глазах я увидел боль — глубокую, неподдельную боль, которую она тщетно пыталась скрыть за маской светской любезности. Она улыбнулась — криво, горько, через силу — и отвернулась, уставившись в бокал с соком.

Действо продолжалось четыре часа, и от бесконечных поцелуев под оглушающие крики «Горько!» болели губы. Уже пробило полночь, и я чувствовал себя таким усталым, каким не ощущал после множества сражений и бессонных ночей на Играх.

Крики «Горько!» раздавались каждые несколько минут — кто-то из гостей поднимал тост, завершал его традиционным возгласом, и весь зал подхватывал, слаженно скандируя это ненавистное слово. Мы с Веславой вставали, обнимались и целовались, а гости считали секунды — громко и с азартом.

— … семь! Восемь! Девять! Десять! — Далее звучали аплодисменты, затем новый тост, и все начиналось сначала.

К полуночи мои губы онемели, а щеки болели от бесконечных улыбок. Я чувствовал себя марионеткой, которую дергают за ниточки, и я послушно встаю, целую, улыбаюсь и кланяюсь. Снова и снова. Без конца.

Усталость накатывала волнами — тяжелыми, удушающими, от которых хотелось просто закрыть глаза и провалиться в спасительное забытье. На Играх я сражался сутками напролет, убивал Тварей и людей, терял друзей и обретал новых — и не чувствовал такого изнеможения. Потому что там я был живым и настоящим. А здесь — всего лишь декорацией, частью спектакля, который разыгрывался для сотен зрителей.

— Слово предоставляется отцу жениха, Апостольному князю Игорю Псковскому! — объявил ведущий, чем вызвал очередной шквал аплодисментов.

Зал затих, и все взгляды устремились на князя. Он поднялся из-за стола — высокий, статный, внушающий трепет и почтение. На нем был парадный мундир из темно-синего бархата, расшитый золотом, а на груди сверкала цепь с родовым гербом — ладьей, рассекающей волны Ладожского озера.

Человек, который убил мою семью. Человек, который дал мне имя и титул. Человек, которого я поклялся уничтожить. И сейчас он будет говорить речь на моей свадьбе. Будет желать мне счастья. Будет изображать любящего отца.

Какая ирония. Какая жестокая, чудовищная ирония.

Игорь Псковский обвел зал тяжелым взглядом — взглядом хищника, оценивающего добычу. В этот момент он был похож на орла, парящего над стаей мелких птиц. Сильный, уверенный и опасный. Человек, который привык повелевать и подчинять.

— Дорогие гости! — начал он, и его голос — глубокий, властный, привыкший отдавать приказы, разнесся по притихшему залу. — Друзья и союзники! Собратья по крови и по духу!

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

— Сегодня великий день для моего Рода. Сегодня мой сын — мой наследник, моя гордость, моя надежда — берет в жены дочь нашего Императора. Два древнейших Апостольных рода соединяются в священном союзе, скрепленном благословением Единого и волей нашего государя!

Грянули аплодисменты. Князь поднял руку, и они мгновенно стихли.

— Я не буду говорить о долге перед Империей, — продолжил он. — Олег знает свой долг. Он доказал это на Играх, где сражался как истинный арий и победил как истинный апостольный князь. Он доказал это, когда принял на себя ответственность за тех, кто следовал за ним. Он докажет это еще не раз — в битвах с Тварями и служением нашей великой стране!

Князь повернулся ко мне, и на мгновение наши взгляды встретились. Он смотрел на меня с неподдельной гордостью. А еще я ясно прочитал в его глазах печаль, и это было странно. Он не мог, не должен был знать…

— Я не буду говорить и о долге перед семьей, — продолжил князь. — Веслава станет тебе верной женой, матерью твоих детей, хранительницей твоего очага. Люби ее, защищай ее, уважай ее — и она ответит тебе тем же.

Он снова сделал паузу, и по залу прокатился шепот одобрения.

— Я хотел бы пожелать вам простого человеческого счастья, но это роскошь, которую апостольные князья и княжны позволить себе не могут. Поэтому я желаю, чтобы между вами царило согласие и полное доверие! Вам уже нажелали столько детей, сколько вы не сможете родить за всю жизнь, поэтому не буду повторяться, — князь развел руками, и по залу прокатился смех. — Мы с супругой дарим вам дом с двенадцатью детскими в двух шагах от кремлевских ворот! Через двенадцать лет в каждой из них должен звучать детский смех!

Зал взорвался аплодисментами и хохотом.

— Горько! — закричал кто-то, и зал подхватил: — Горько! Горько! Горько!

Мы с Веславой встали, обняли друг друга и поцеловались. Она была на высоте и целовала меня со страстью и вожделением, так, что никто из присутствующих не смог бы догадаться, что на самом деле она холодна, как лед.

Ее губы были мягкими и умелыми, ее руки обвили мою шею с искусно сыгранной нежностью. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань свадебного платья. Со стороны это выглядело как страстный поцелуй влюбленных — долгий и жаркий.

Веслава была великолепной актрисой. Она играла роль влюбленной невесты с мастерством, достойным актрис лучших столичных театров. И никто — ни один из сотен гостей, заполнивших зал — не догадывался, что все это было лишь спектаклем.

— … восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! — гости наконец закончили считать, и мы разомкнули объятия под гром аплодисментов.

Я сел на свое место, чувствуя странную смесь облегчения и отвращения. Облегчения — потому что очередной поцелуй остался позади. Отвращения — потому что был частью этого фарса, этой лжи, этой бесконечной игры в счастливых молодоженов.

— Если хочешь выпить, в бутылке с водой перед нами водка, — напомнила мне Веслава и накрыла мою руку своей.

Ее голос звучал тихо и нежно, но в нем не было настоящей нежности. Только практичность, только забота о том, чтобы я выглядел достойно на этом празднике.

Я посмотрел на стеклянную бутылку, стоявшую перед нами. Она была заполнена прозрачной жидкостью, неотличимой от воды. Никто из гостей не догадался бы, что внутри — крепкий алкоголь, запрещенный на официальных торжествах.

— Не хочу, — я едва заметно покачал головой. — Я…

— И правильно, — перебил меня Император.

Юрий Новгородский сидел по левую руку от Веславы — могучий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита. Он был похож на древнего воина из легенд, на богатыря из старинных былин.

— Я запретил спиртное на празднествах сразу, как только взошел на престол, — продолжил он. — До этого ни одно торжество не обходилось без сражений и братоубийств.

— Никогда не слышал об этом, — сказал я.

— О таком в газетах не пишут, — Юрий Новгородский усмехнулся и пригубил из бокала, в котором была водка.

Его бокал был таким же, как у всех — из тонкого хрусталя. Но Император не притворялся, что пьет воду. Он просто пил — открыто, не скрываясь, игнорируя собственный запрет. Впрочем, кто посмеет упрекнуть самодержца в нарушении его же собственных правил? Закон — это воля Императора. А воля Императора — это закон.

— Сейчас я объявлю о свадебном подарке, — добавил Новгородский, — и за это точно можно будет выпить чего покрепче.

В голосе князя прозвучало предвкушение — мальчишеское, совершенно не вяжущегося с его суровым обликом. Апостольный князь приготовил сюрприз и наслаждался ожиданием произведенного эффекта. Он сделал знак ведущему, и тот мгновенно материализовался в центре зала.

— Дорогие гости! — обратился он к присутствующим. — Апостольный князь Новгородский будет молвить речь!

Наступила гробовая тишина, от которой едва не зазвенело в ушах. Сотни людей разом замолчали — это было почти физически ощутимое давление, словно воздух в зале сгустился и уплотнился. Император шумно поднялся со стула и оглядел притихший зал.

— Князья и княжны! — проникновенно произнес он, и его голос, низкий и властный, разнесся по залу без всякого усиления. — Благодарю, что почтили своим присутствием бракосочетание Олега Псковского и Веславы Новгородской!

Он сделал паузу, и медленно оглядел гостей.

— Благодарю и призываю помочь им в нелегком деле государственного управления! Помочь не деньгами, а мудрыми советами и всецелой поддержкой ваших Родов!

Зал взорвался криками — но эти крики отличались от тех, что звучали раньше. В них слышалось почтение, граничащее со страхом. Уважение, замешанное на преклонении. Лояльность, сдобренная инстинктом самосохранения.

Выждав минуту, Новгородский поднял руку, и шум мгновенно стих, словно отсеченный невидимым клинком.

— Я долго думал, чем же одарить новобрачных, — продолжил Император. — Все подарки, которые мы обсуждали с женой, казались нам неподходящими, пока я не осознал, что сегодняшние молодожены познакомились на Имперских Играх! Волей Императора я дарю им небольшое поместье на землях, находящихся южнее Полигона, на западной границе Империи, на берегу Янтарного моря. Там они смогут уединяться, вспоминая Игры, охотясь на Тварей и делая детей!

Последние слова он произнес с хитрой улыбкой, и зал взорвался — смехом, аплодисментами и громкими возгласами одобрения. Шутка Императора была встречена с тем восторгом, какой обычно вызывают лишь действительно удачные остроты — или шутки, которые положено считать удачными, потому что их произнес государь.

Но за этой шуткой скрывался серьезный подарок. Поместье на берегу Янтарного моря, вблизи Полигона — это были земли, богатые янтарем, рыбой и Тварями, стратегически важные для обороны западных рубежей. Владеть такими землями было не только престижно, но и выгодно.

— Горько! — раздался крик, и зал подхватил его с удвоенной энергией: — Горько! Горько! Горько!

Мы снова поцеловались под улюлюканье и азартный счет гостей. Я старался сосредоточиться на числах, а не на ощущениях. На сухих, бесстрастных цифрах, а не на мягкости губ Веславы, тепле ее тела и аромате духов. Числа были надежны. Числа не обманывали.

— … сорок шесть! Сорок семь! Сорок восемь!

Мы разомкнули объятия, и зал снова взорвался овациями. Одни гости свистели и улюлюкали, другие стучали бокалами по столам, а третьи громко аплодировали с выражением блаженного восторга на раскрасневшихся лицах.

Возбуждения я не чувствовал. У меня возникло стойкое ощущение, что я тону в болоте, в грязной трясине, и спасения нет.

Это чувство нарастало весь вечер — тяжелое, удушающее и неотступное. С каждым тостом, с каждым поцелуем, с каждой улыбкой я все глубже погружался в эту трясину обязательств, условностей и лжи. Золотая клетка сжималась вокруг меня, и я чувствовал, как ее прутья все сильнее врезаются в кожу.

Все дальнейшее происходило словно в тумане.

Поздравления жены Псковского и Новгородского слились в единую речь, а крики гостей — в какофонию.

Княгиня Псковская — высокая, худощавая женщина с острыми чертами лица и холодными глазами — говорила что-то о семейных ценностях и материнском долге. Ее голос был монотонным, лишенным каких-либо эмоций, словно она читала заученный текст с невидимого экрана.

Княгиня Новгородская, мать Веславы, была полной противоположностью. Полная, румяная, с добродушным круглым лицом и теплыми глазами, она излучала искреннее тепло. Ее поздравления звучали сердечно, почти по-матерински, и на короткое мгновение я почти поверил в ее искренность.

Но только на мгновение. Здесь, в этом зале, никто не был искренен. Все играли роли, все носили маски, все произносили слова, лишенные истинного смысла.

Ведущий свадебной церемонии что-то говорил, а я смотрел на Забаву, которая была мрачнее тучи, и не мог отделаться от мысли, что больше никогда не окажусь с ней наедине.

Она стояла все там же, в дальнем углу зала, окруженная незнакомыми людьми. Ее глаза были опущены, а губы сжаты в тонкую, напряженную линию. Она не улыбалась и не участвовала в общем веселье. Она стояла неподвижно, бледная, похожая на статую из белого мрамора.

Я вспоминал наши ночи — те краткие, украденные у судьбы мгновения счастья. Вспоминал ее глаза, светящиеся любовью в темноте гостиничного номера. Вспоминал ее голос, шепчущий мне на ухо слова, от которых замирало сердце.

Я не мог связать свою судьбу с ее. Не имел права. Мой путь был предопределен в ту страшную ночь, когда князь Псковский пришел в дом моих родителей с мечом в руке. Я поклялся отомстить — и должен был сдержать эту клятву, чего бы это ни стоило. Даже если ценой было счастье с женщиной, которую я любил.

— Олег! — обратилась ко мне Веслава, тронув за плечо. — Пришло время повторить твой подвиг на Играх!

Ее голос вырвал меня из омута тяжелых размышлений. Я повернулся к ней, не сразу поняв, о чем она говорит.

— Какой подвиг? — удивленно спросил я.

— Возьми меня на руки и отнеси в спальню, как тогда, после объединения Крепостей!

Она улыбалась — широко, открыто, почти озорно. Это была улыбка для публики, еще один элемент спектакля. Но в ее глазах я увидел нечто иное — усталость и облегчение от того, что церемония подходит к концу.

Я широко улыбнулся, подхватил Веславу на руки и пошел сквозь толпу, которая по древней традиции давала нам советы, от которых мы краснели, несмотря на то что уже давно не были неопытными детьми.

Гости расступались, образуя живой коридор. Они смеялись, хлопали меня по спине и выкрикивали пожелания — одно непристойнее другого. Советы сыпались со всех сторон — как держать жену, как ласкать ее, как доставить ей удовольствие, как зачать наследника в первую же ночь.

— Не торопись, княжич! Женщины любят терпеливых!

— Да какое там «не торопись»! Молодость горяча, пусть насладятся страстью!

— Главное — нежность! Помни о нежности!

— К черту нежность! Покажи ей, кто хозяин в доме!

Я шел к выходу из зала, прижимая к себе Веславу, и чувствовал, как горят мои щеки. Толпа провожала нас до самых дверей. Гости теснились у выхода, не желая упустить возможность бросить вслед еще один совет, еще одно пожелание, еще одну сальную шутку.

И вот наконец — двери. Тяжелые дубовые створки, украшенные резьбой и позолотой. Стражники в парадных доспехах распахнули их перед нами, и мы оказались в тихом, полутемном коридоре. Я шел вперед, держа Веславу на руках. Шел, словно на эшафот.

Опочивальня была приготовлена заранее. Роскошные покои, украшенные в традиционном старинном стиле — тяжелые занавеси на окнах, толстые ковры на полу и свечи в бронзовых канделябрах. Их пламя отражалось в зеркалах, развешанных по стенам, множилось и дрожало, создавая атмосферу интимности. На столике у кровати стояли графин с вином, два бокала и ваза с фруктами — традиционное угощение для первой брачной ночи.

Когда двери опочивальни захлопнулись за спиной, я поставил Веславу на пол и с тоской посмотрел на огромную кровать, установленную в центре комнаты. Она была монументальной. Резное изголовье из темного дерева, украшенное гербами обоих родов. Балдахин из тяжелого бархата темно-синего цвета, расшитого серебряными звездами. Горы подушек в шелковых наволочках, тонкая атласная простынь, откинутая в сторону с приглашающей небрежностью.

Веслава отошла к окну и смотрела в темноту за стеклом. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне лунного света — стройный, изящный и притягательный. Она стояла неподвижно, и я не мог прочесть ее мыслей, не мог угадать ее чувств.

Тишина между нами сгущалась с каждой секундой. Она становилась почти осязаемой, давящей, тяжелой как камень. Я знал, что должен что-то сказать, что-то сделать, как-то разрядить это напряжение. Но слова не шли на язык.

Что я мог ей сказать? Что не хочу этой ночи? Что каждая клеточка моего тела противится близости с ней? Что, закрывая глаза, я буду видеть другое лицо, представлять другое тело, шептать другое имя?

Я сел на кровать и начал раздеваться.

— Поцелуй меня так же страстно, как несколько минут назад! — попросил я и закрыл глаза.