Игры Ариев. Книга пятая

Глава 9 Казнь

Небо над головой затянуло свинцовыми тучами. Пронизывающий северный ветер гнал по небосводу рваные клочья серой хмари, и его порывы швыряли в лица мелкую холодную морось, больше похожую на ледяные иглы. На Ладогу пришла настоящая осень — серая, промозглая, безжалостная предвестница долгой зимы.

Если бы не Сила Рун, пульсирующая в наших венах горячими волнами, все мы уже окоченели бы и умерли от переохлаждения. Но рунники способны вытерпеть и не такое — мы можем противостоять внешнему холоду, научились не замечать дискомфорта, привыкли существовать в реалиях, которые убили бы безруня за считанные дни. Игры Ариев научили нас многому, но это знание было оплачено слишком дорогой ценой.

Все кадеты, и победители, и побежденные собрались на площади перед центральной башней. Почти пятьсот парней и девчонок стояли плотной толпой, заполнив каменный двор до отказа. Их лица были серыми от усталости и пережитого напряжения, глаза — тусклыми, как осеннее небо над головами.

Веслава, я и командиры выстроились у каменной стены лицом к толпе. Княжна Новгородская стояла чуть впереди — высокая, статная, с развевающимися на ветру светлыми. Ее осанка была безупречной, взгляд — холодным и властным. Она выглядела настоящей владычицей, рожденной повелевать и карать.

У наших ног, на грязных мокрых камнях, лежали связанные командиры Тульского. Двенадцать парней и девчонок, чьи руки были стянуты за спинами грубой пеньковой веревкой, а шеи покоились на мшистых бревнах, специально притащенных сюда для казни. Их рты были заткнуты кляпами — не из милосердия, а чтобы не слышать их проклятий и просьб о спасении. Они не могли повернуть голов и лежали, уставившись в брусчатку, на которую через несколько минут прольется их кровь.

Командиры и убийцы. Убийцы Тверского и Ростовского. Те, кто зарезал моих братьев по крови во сне, как свиней на бойне. Те, кто не дал им даже шанса умереть с оружием в руках, как подобает ариям. Те, кто не предал их тела священному огню, а бросил гнить в ближайшем овраге, как падаль.

Писатели и поэты любят повторять, что вкус победы сладок. Они воспевают триумф в своих одах и балладах, описывают упоение славой, восторг торжества над поверженным врагом. Но это ложь, красивая ложь, придуманная теми, кто никогда не держал в руках меч, обагренный кровью.

Победа пахнет кровью, страхом, предательством и пеплом погребальных костров.

Победа — это не радость, а облегчение. Облегчение от того, что ты еще жив, что твое сердце еще бьется, что твои легкие еще дышат. Облегчение, смешанное с горечью утрат и пустотой, оставшейся на месте тех, кого ты потерял. Победа — это не конец пути, а лишь передышка перед новыми испытаниями.

Крепость наша объединенная армия захватила быстро. После того как я убил Тульского, сопротивления почти никто не оказывал. Его смерть сломила дух защитников — они видели, как их командир рухнул на камне с мечом в спине, и потому сдались.

Потери защитников составили одиннадцать человек — те немногие, кто защищал ворота и попытался сопротивляться, кто не смирился с поражением и бросился в атаку. Их храбрость была достойна уважения, но против превосходящих сил она оказалась бессмысленной.

Мы потеряли двоих. Всеслава Кудского и Тихомира Зубцовского.

Всеслав погиб, защищая меня. Он встал между мной и вражеским клинком в тот момент, когда я корчился от боли, получая восьмую руну. Он принял удар, предназначавшийся мне, и умер с улыбкой на губах — той самой улыбкой хохмача, за которой он прятал свою израненную душу. Он был моим другом — настоящим другом, готовым умереть за меня. И он умер.

Тихомир погиб у ворот башни, удерживая проход, пока я спускался в подвал к Рунному Камню. Он забрал в чертоги Единого троих кадетов, прежде чем вражеский клинок достал его. Он сражался до последнего вздоха, до последней капли крови, как подобает истинному арию. Его тело нашли у самого входа — он так и не отступил ни на шаг.

Имперские Игры Ариев закончились. Осталось лишь выслушать торжественную речь княжны Веславы Новгородской и пережить церемонию официального закрытия, в которой примут участие все апостольные князья во главе с Императором. Скоро мы наконец покинем это проклятое место.

За четыре месяца на Полигоне я настолько отвык от обычной жизни, что она казалась мне далеким и зыбким сном. Она принадлежала другому человеку. Наивному мальчишке, который четыре месяца назад ступил на Ладожскую землю, полный страхов и одержимый местью. Того мальчишки больше не существовало — он умер здесь, среди крови и боли, среди предательства и потерь. Я стал восьмирунником, убийцей и опытным бойцом, которого ненавидели и боялись.

Я посмотрел на Веславу. Она стояла неподвижно, и ветер трепал полы ее длинного рубища, но она словно не замечала холода. Ее профиль был резко очерчен на фоне серого неба — прямой нос, высокие скулы, твердо сжатые губы. Красивая и опасная, как змея, свернувшаяся кольцами перед броском.

Между нами существовал договор — союз, скрепленный не кровью и не клятвами, а взаимной выгодой. Она получила объединенную армию и победу в Играх. Я получил возможность отомстить за друзей и право покарать их убийц. Мы использовали друг друга, и оба это понимали. В мире апостольников это называлось политикой.

Княжна шагнула вперед и подняла руку, требуя тишины. Толпа, и без того молчавшая, казалось, затаила дыхание. Пятьсот пар глаз устремились на нее — на хрупкую девушку, которая в восемнадцать лет командовала армией и решала судьбы сотен людей.

— Арии! — Голос Веславы разнесся над площадью, чистый и звонкий, перекрывая завывания ветра. — Имперские Игры окончены!

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

— Мы объединили под своим началом двенадцать Крепостей, — продолжила княжна. — Двенадцать твердынь, каждая из которых была готова сражаться до последнего защитника. Мы сделали это не силой оружия, не в бессмысленной бойне, а с помощью мудрости и расчета. Мы сохранили жизни сотен кадетов, которые иначе полегли бы на этих камнях.

Веслава замолчала и медленно обвела взглядом толпу.

— Мы все — герои. Все, кто выжил в этом испытании. Неважно, на чьей стороне мы сражались, неважно, победителями или побежденными мы себя считаем. Каждый из вас прошел через огонь и кровь, каждый заглянул в глаза смерти и не отвел взгляда. Это делает нас достойными звания ария.

Ее слова были правильными, рассчитанными на то, чтобы примирить бывших врагов, объединить их под одним знаменем. Она говорила как настоящий лидер — уверенно, властно, с толикой эмоций, которая располагала к себе, но не казалась слабостью. Я невольно восхищался этим искусством — умением говорить то, что люди хотят услышать, и при этом оставаться верной своим целям.

— Игры Ариев изменили нас, — продолжала Веслава. — Они закалили наши тела и души, превратили нас в воинов, способных противостоять любой угрозе. Мы стали сильными и уверенными. Мы научились сражаться, научились побеждать, научились выживать. И теперь мы способны защитить родную землю от атак Тварей! Способны встать на страже границ Империи и оберегать тех, кто слабее нас!

Все это было похоже на сцену из исторического фильма, но кадеты внимали Новгородской, и я не замечал в их глазах скепсиса.

— Когда-нибудь власть в Империи перейдет к нам, — голос княжны стал тише, но от этого лишь весомее. — Мы — будущее этой земли, наследники великих Родов, продолжатели дела наших предков. И я очень хочу, чтобы уроки, полученные здесь, на Полигоне, не прошли даром. Чтобы мы помнили, какой ценой дается победа. Чтобы мы знали, что такое настоящая сила, и настоящая честь.

Веслава повысила голос.

— Среди нас много героев — истинных ариев, для которых слово «честь» не является пустым звуком. Тех, кто сражался открыто, кто смотрел врагу в глаза, кто принимал смерть с достоинством. Но есть и другие…

Она указала рукой на связанных кадетов, лежащих у наших ног.

— Эти — недостойны жить среди нас. Недостойны называться ариями. Они попрали священные традиции наших предков, осквернили память великих героев, чья кровь течет в наших жилах!

Голос Веславы зазвенел от праведного гнева.

— Эти кадеты убили во сне двух апостольных княжичей — Святослава Тверского и Юрия Ростовского!

По толпе пронесся ропот — нее все кадеты знали об этом.

— Убили подло, без всякой причины! — продолжала княжна. — Зарезали как скот, не дав шанса защититься! Не позволив им умереть как подобает воинам — с оружием в руках, лицом к врагу! А потом они даже не предали их тела священному огню!

Веслава повернулась к связанным кадетам, и в ее взгляде была такая ледяная ненависть, что даже я на мгновение поверил в ее искренность.

— Это преступление не останется безнаказанным! Арии не прощают такого предательства! Не прощают такого бесчестья! Священные законы наших предков требуют возмездия — справедливого, неотвратимого, безжалостного!

Веслава сделала паузу, и ее следующие слова прозвучали как удар грома.

— Казнит недостойных апостольный князь Олег Псковский!

Я шагнул вперед, и толпа отшатнулась, словно от удара. Сотни взглядов сошлись на мне — испуганные, ненавидящие, завороженные.

— Благодаря разработанным им планам по взятию Крепостей, — продолжила Веслава, — мы обошлись минимальными жертвами. Многие из вас обязаны жизнью именно князю Псковскому. Его тактика, его нестандартные решения, его готовность взять на себя самую грязную работу — все это сохранило множество жизней. И потому именно он свершит правосудие над убийцами.

Веслава говорила красивые слова, соответствующие моменту, а я сдерживал горькую усмешку, норовившую выползти на лицо. Она умело дистанцировалась от двух сомнительных штурмов — того, при котором я убил парламентеров, и нынешнего, при котором я убил Тульского. Она отдала меч победы в мои обагренные кровью руки, переложив на меня всю ответственность за содеянное.

Хитрая змея. Расчетливая, холодная и безжалостная. Идеальный политик. Идеальный правитель.

Но это было неважно. Княжна выполнила один из ключевых пунктов нашего соглашения. Она отдала убийц моих друзей, братьев по Клятве Крови, в мои руки. И теперь я мог открыто с ними поквитаться.

Я обнажил меч. Клинок выскользнул из ножен с тихим шелестом, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Холодная сталь блеснула в сером свете пасмурного дня.

Я активировал руны.

Рунная Сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя тело привычным жаром. Мою фигуру окутало неоновое сияние — яркое, пульсирующее, похожее на холодное пламя. Восемь рун на запястье вспыхнули в унисон с клинком, который горел чистым золотом.

Над площадью повисла гробовая тишина. Даже ветер, казалось, стих, не решаясь нарушить это мгновение.

Я медленно прошелся между толпой ариев и распростертыми на земле приговоренными. Каждый мой шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Я чувствовал на себе взгляды сотен кадетов, ощущал их ауры, полные страха и благоговения, ненависти и восхищения.

Двенадцать парней и девчонок были привязаны к тяжелым бревнам и ждали своей участи. Я не хотел превращать казнь в кровавое представление. Не хотел смаковать смерти, растягивать процедуру и наслаждаться страданиями приговоренных. Это было бы недостойно — недостойно меня, недостойно памяти моих друзей. Свят и Юрий не хотели бы этого. Они были воинами, а не палачами.

Я сделал скачок.

Мир рассыпался на множество статичных картинок, между которыми я перемещался со скоростью, недоступной обычному восприятию. Пространство схлопывалось, время останавливалось, реальность превращалась в калейдоскоп застывших мгновений.

Я рубил головы одну за другой. Мой клинок, пылающий золотым огнем, проходил сквозь плоть и кость с легкостью, словно это была не живая материя, а воздух. Восьми рун не было ни у кого, кроме меня, и мои перемещения могли разглядеть лишь шести- и семирунники. Для всех остальных я превратился в светящегося призрака, который рывками перемещался от одного приговоренного к другому.

Я не считал. Я просто делал то, что должен был сделать. То, ради чего выжил в этом аду. То, чего требовала память моих мертвых братьев. Кровь разлеталась веером, орошая камни, впитываясь в мох, стекая в щели между плитами. Запах меди и железа наполнил воздух, смешиваясь с запахом мокрого камня и прелой листвы.

Все закончилось за несколько секунд. Двенадцать ударов мечом — двенадцать смертей. Быстро, чисто, без лишних мучений. Милосерднее, чем они того заслуживали.

Я повернулся к княжне, чтобы соблюсти приличия и склонить голову в знак уважения. Веслава смотрела на меня спокойно, без тени эмоций на красивом лице. Она видела многое за эти четыре месяца — и массовые бойни, и жестокие казни, и предсмертные муки. Двенадцать отрубленных голов не могли ее впечатлить.

И в этот момент меня накрыла волна боли.

Она пришла несвоевременно — так же, как в подвале у Рунного Камня. Острая, всепоглощающая, выжигающая изнутри. Девятая руна начала формироваться на моем запястье, и этот процесс был сравним с пыткой огнем.

Меч выпал из разжавшихся пальцев и с глухим звуком ударился о камни. Я схватился за запястье, пытаясь удержать рвущуюся наружу силу, но это было бесполезно. Руна прожигала кожу изнутри, выходя на поверхность раскаленным клеймом.

Я упал на колени. Боль заполняла все мое существо, не оставляя места ни для чего другого — ни для мыслей, ни для чувств, ни для эмоций. Только агония, чистая и абсолютная, пульсирующая в каждой клетке тела.

Мир вокруг расплывался, превращаясь в мешанину пятен и теней. Я слышал какие-то звуки — чьи-то возгласы и крики — но не мог понять их смысла. Кожа на запястье горела, и покрывалась новым золотым узором, который выжигался на ней изнутри.

Сколько это продолжалось — секунды, минуты, вечность? В момент получения руны это понять невозможно. Время теряет смысл, растворяясь в бесконечной боли.

А потом все закончилось.

Агония сменилась волной эйфории — теплой, всепоглощающей, похожей на объятия любимой женщины после долгой разлуки. Боль отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя странную пустоту и ощущение обновления. Словно старая кожа была сброшена, и на ее месте выросла новая — крепче, прочнее и совершеннее.

Я медленно поднялся на ноги, пошатываясь. Тело было слабым, словно после долгой болезни, но сила уже возвращалась — вливалась в мышцы горячими потоками, наполняла каждую клетку новой мощью.

Я склонил голову перед княжной, а затем обернулся и сделал шаг к толпе.

Кадеты в ужасе отпрянули назад. Волна страха прокатилась по их рядам, как рябь по воде. Ауры сотен парней и девчонок излучали животный ужас, первобытный страх перед чужим превосходством. Я купался в этом страхе, как в обжигающей кожу ледяной воде горного ручья.

На моем запястье мерцали девять рун. Девять символов силы, девять знаков могущества. Я стал самым сильным воином на этих Играх, хотя и не планировал этого. Стал чудовищем, которое будут бояться даже апостольные княжичи.

Я наконец встретился взглядами с Ладой.

Она стояла в толпе, в нескольких рядах от первой линии. Ее лицо было бледным как мел, а в глазах я прочел смесь ужаса и отвращения. Она смотрела на меня так, словно видела монстра — и, возможно, была права. Я и был монстром. Убийцей. Палачом. Тем, кто только что казнил двенадцать ариев и получил за это руну.

Когда-то она смотрела на меня с любовью. Когда-то ее глаза светились нежностью и теплом. Когда-то она прижималась ко мне всем телом, шептала на ухо слова, от которых замирало сердце. Когда-то я был готов умереть за нее.

А теперь…

Теперь мне было наплевать.

Любовь прошла. Утонула в кровавой патоке предательства, захлебнулась в слезах над телами мертвых друзей, сгорела в огне ненависти и боли. Я больше не чувствовал к ней ничего — ни любви, ни ненависти. Она сделала свой выбор, когда осталась с Тульским. Я сделал свой, когда убил его. Наши дороги разошлись — окончательно и бесповоротно.

— На этом Игры Ариев окончены! — возвестила Веслава, шагнув вперед и оглядев обескураженную толпу.

Ее голос звучал твердо и властно, без тени неуверенности.

— Больше никаких выяснений отношений! Никаких сражений! Никаких смертей! — Княжна обвела кадетов строгим взглядом. — Любой, кто нарушит это правило, будет казнен на месте. Без суда. Без разбирательств. Без пощады.

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

— Да начнется пир! — провозгласила она, и толпа зашевелилась, заволновалась, загудела десятками голосов.

Веслава знала, что делает. После месяцев голода, страха и постоянного напряжения людям нужна была разрядка. Им нужно было наесться до отвала, расслабиться и забыться в объятиях друг друга — хотя бы на одну ночь почувствовать себя в безопасности.

Еда была разложена прямо на камнях, вдоль стен — в Крепости не было ни помещений, ни столов и скамей, за которые можно было бы усадить почти пятьсот человек. Пир — слишком громко сказано, у нас были только сухари, вяленое мясо и жареные грибы.

Я улыбнулся во все тридцать два зуба — широкой, хищной улыбкой победителя. Отсалютовал толпе окровавленным мечом, который успел подобрать с камней. Клинок все еще был покрыт кровью казненных — темной, уже начинающей подсыхать на холодном воздухе.

Затем я вытер клинок, вернул меч в ножны и подошел к княжне Новгородской. Подхватил ее на руки одним плавным движением, словно она весила не больше перышка, и понес к башне. К покоям Тульского на четвертом этаже, которые теперь станут нашими.

Вслед раздалось робкое улюлюканье и аплодисменты начинающих приходить в себя ариев. Кто-то свистнул, кто-то выкрикнул непристойность, вызвавшую волну смеха. Кадеты приходили в себя, сбрасывали оцепенение, и начинали вести себя как обычные восемнадцатилетние парни и девчонки.

Я нес Веславу по узкой винтовой лестнице, освещенной чадящими факелами. Она не сопротивлялась, не возмущалась, не требовала отпустить. Просто лежала у меня на руках, положив голову мне на плечо, и смотрела на меня с легкой полуулыбкой на губах.

Мы играли роли. Роль победителей, роль любовников, роль будущих властителей. Это было частью спектакля, который мы разыгрывали для толпы — и друг для друга. Настоящие отношения между нами были совсем другими. Деловыми. Расчетливыми. Лишенными какой-либо страсти или нежности.

Я открыл дверь плечом и вошел в покои бывшего хозяина Крепости. Бережно положил Веславу на широкую дубовую кровать и остановился подле. Улыбка сползла с моего лица, как маска, ставшая ненужной. Я смотрел на княжну Новгородскую — красивую, но холодную и расчетливую девушку, с которой меня связывал только политический союз, и не чувствовал ничего, кроме усталости.

На ее лице, напротив, появилась улыбка — искренняя, почти веселая.

— Браво! — Веслава захлопала в ладоши, словно после театрального представления. — Спектакль удался на славу! Девятирунник, несущий княжну на руках в спальню поверженного врага — об этом будут слагать баллады!

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня с насмешливым прищуром.

— Но ты же знаешь, что я равнодушна к сексу? Для меня он ничего не значит. Просто физиология, не более того.

Я кивнул. Мы обсуждали это раньше — в тех редких разговорах наедине, когда маски были не нужны.

— Я знаю, — ответил я. — А кадеты — нет. Они увидели то, что должны были увидеть. Я просто сыграл роль. Как и ты.

— Роль страстного любовника? — Веслава усмехнулась. — Или роль победителя, забирающего свой приз?

— И то, и другое, — я пожал плечами. — Какая разница?

— Разница есть, — княжна внимательно посмотрела на меня. — Для единственной зрительницы в толпе.

Она угадала. Она всегда угадывала, эта проклятая змея с голубыми глазами.

— Для Лады, — продолжила Веслава, словно читая мои мысли. — Ты сделал это для нее, верно? Хотел показать ей, что она потеряла? Хотел сделать ей больно?

Я молчал.

— Мужчины, — княжна покачала головой с притворным сожалением. — Такие предсказуемые создания. Даже девятирунники!

— Даже если бы ты хотела секса, — сказал я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я сейчас не готов. Слишком многое произошло. Слишком много крови. Слишком много смертей.

Веслава села на кровати и посмотрела на меня снизу вверх.

— Это самообман, — сказала она негромко. — У мужчин это работает иначе, чем у женщин. Вы можете сражаться и убивать, и уже через несколько минут быть готовыми к сексу. Это биология. Инстинкты. Подсознательное желание подарить жизнь после стольких смертей.

Она была права. Тело действительно реагировало на близость красивой девушки даже после того, что произошло. Адреналин, все еще бушующий в крови, искал выхода. Но…

— Скоро внизу, прямо во дворе, начнется свальный грех, — продолжила Веслава с легкой усмешкой. — Так всегда бывает после больших сражений. Люди празднуют победу единственным способом, который по-настоящему понимают. Спускайся и присоединяйся — к тебе очередь девчонок выстроится!

— Я бешеный пес, — возразил я устало. — Беспринципный убийца, который нарушил священные традиции. Который зарезал парламентеров. Который казнил двенадцать человек на глазах у всех.

— И это привлечет их к тебе! — Веслава рассмеялась. — Ты не понимаешь женщин, Олег. Мы любим опасных мужчин. Любим тех, кого боимся. Любим силу, пусть даже она пугает нас до дрожи в коленях.

Я покачал головой.

— Не хочу. И тебя позорить тоже не хочу. Я только что унес тебя на руках — все видели. Если я сейчас пойду спать с другими…

— Брось, — Веслава небрежно махнула рукой. — Так ведут себя все апостольные князья. Это традиция. Нормы поведения. Никто не осудит победителя за то, что он воспользовался своим правом.

— Я не апостольный князь! — упрямо возразил я.

Веслава посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, то ли с удивлением, то ли с уважением.

— Иди ко мне, — сказала она и протянула руку. — Тебе нужно отдохнуть и выспаться. Ты едва держишься на ногах.

Я немного помедлил. Часть меня — та часть, которая все еще была тем мальчишкой из Изборска — кричала, что это неправильно. Что нельзя лежать рядом с девушкой и не… Но другая часть — та, которая родилась на Полигоне, в крови и боли — понимала, что Веслава предлагает нечто более ценное, чем секс. Она предлагала покой. Безопасность. Возможность просто закрыть глаза и забыть обо всем хотя бы на несколько часов.

Я сел на край кровати. Веслава мягко потянула меня за руку, и я лег рядом с ней, уставившись в потолок. Камни над головой был темными, выцветшими от времени. По ним метались тени — видимо, отблески от тлеющих углей в камине.

Веслава прижалась ко мне и положила голову на плечо. От нее пахло дымом, потом и какими-то травами, которые девушки добавляют в воду для умывания. Неожиданно она запела. Под высокими каменными зазвучала колыбельная. Тихая и нежная. Слова я не помнил, но мелодию узнал — ее пела мне мама в далеком детстве.

Я закрыл глаза.

Перед внутренним взором проплыли лица. Александр — улыбающийся, с мокрыми волосами. Свят — живой, веселый, с искрами смеха в глазах. Юрий — серьезный и надежный, как скала. Всеслав — с его вечной иронией, за которой скрывалась израненная душа.

Колыбельная Веславы обволакивала меня мягким коконом, отгоняя мрачные мысли. Ее голос был нежным и чистым — таким, каким никогда не бывал в обычной жизни, когда она командовала и приказывала, когда плела интриги и манипулировала людьми.

Может быть, это тоже была маска. Еще одна роль в бесконечном спектакле, который мы все играли. Но мне было уже все равно.

Рядом со мной лежала девушка, которую я не любил. И пела колыбельную, которую я когда-то слышал от мамы.

Где-то внизу, во дворе Крепости, уже начинался обещанный пир. До меня доносились приглушенные звуки — смех, крики, звон кружек. Кадеты праздновали окончание Игр, праздновали то, что остались живы. Они пили, ели, обнимались — искали утешения друг в друге после всех ужасов, через которые прошли.

А я лежал в темной комнате на четвертом этаже башни, слушая колыбельную, которую пела мне женщина, не способная любить. И это странным образом было правильно. Было так, как должно быть.

Девять рун на моем запястье тихо пульсировали в такт сердцебиению. Девять знаков силы, девять символов нарастающего могущества. Каждая руна была оплачена кровью — чужой или своей, не важно. Каждая руна была шрамом на душе, который никогда не заживет.

Но сейчас, в эти мгновения между бодрствованием и сном, все это не имело значения. Сейчас был только голос Веславы, нежный и чистый. Только тепло ее тела рядом с моим. Только покой — настоящий, глубокий покой, которого я не знал уже много месяцев.