Игры Ариев. Книга пятая

Глава 18 Обет мести

Я встал с кровати медленно, ощущая странную опустошенность в груди — словно кто-то выскоблил оттуда все живое, оставив лишь зияющую пустоту. Любовный марафон наконец завершился. Я провел его с законной супругой, зажмурив глаза и представляя совсем другое лицо, другое тело, и другой голос, шепчущий мое имя в темноте душной опочивальни. Ночь притворства и лжи оставила на душе липкий осадок отвращения к самому себе.

Тусклый свет едва пробивался сквозь тяжелые бархатные занавеси, превращая роскошное убранство опочивальни в декорации к какой-то мрачной театральной постановке.

Я подошел к высокому стрельчатому окну, оперся ладонями на холодный мраморный подоконник и уставился на затянутое тучами небо. Камень был ледяным, и его холод приятно охлаждал разгоряченную кожу, немного отрезвляя после бессонной ночи.

Серая хмарь за окном встретила меня холодным равнодушием — осеннее небо нависало над миром тяжелым свинцовым одеялом, не пропуская ни единого солнечного луча. Первые капли дождя ползли по толстому стеклу, оставляя на нем кривые извилистые дорожки.

Девять рун на моем левом запястье тускло мерцали в полумраке комнаты, отражаясь в оконном стекле призрачными всполохами. Девять священных символов, вытравленных на коже расплавленным золотом рунной силы — невероятная мощь для человека моего возраста. Сила, которая могла сокрушать стены крепостей и повергать армии. Но даже она не могла заполнить ту бездонную пустоту, что разверзлась в моей груди минувшей ночью.

За спиной послышался шорох шелковых простыней, и я невольно напрягся, хотя и не подал виду.

— Ты хороший любовник, Олег, — проворковала Веслава из глубины огромной кровати. — Страстный и выносливый. Жаль, что я не могу получить от этого никакого удовольствия. Физического, я имею в виду.

Я не обернулся. Продолжал смотреть на серое небо, на медленно ползущие капли дождя, на мокрые черепичные крыши сторожевых башен Псковского Кремля. Того самого Кремля, который скоро будет принадлежать мне. Того самого Кремля, в подземелье которого я провел самую страшную ночь в своей жизни — ту проклятую ночь, когда Апостольный князь Игорь Псковский хладнокровно убил мою семью на моих же глазах.

— Я отношусь к числу тех немногих женщин, для которых плотская близость — всего лишь механический процесс, лишенный какого-либо удовольствия, — продолжила Веслава. — Откровенно говоря, он мне даже противен — этот процесс. Настойчивые прикосновения к моему телу, запах мужского пота, эти отвратительные звуки и телодвижения… Но долг есть долг. Род должен продолжиться, и мы оба знаем, какова цена нашего соглашения.

Я не ответил, потому что чувствовал себя омерзительно. Любить Веславу — все равно что любить изысканную фарфоровую куклу в человеческий рост. Она была столь же холодна и безэмоциональна, как те дорогие статуэтки тонкой работы, что украшали мраморную каминную полку в углу опочивальни.

Идеально красивая — с точеными чертами аристократического лица, с безупречной фигурой, с шелковистой кожей и густыми волосами. Идеально расчетливая — ни одного лишнего слова, ни одного непродуманного жеста. И идеально бездушная — как механизм часов, работающий с безупречной точностью, но лишенный даже намека на тепло живого существа.

Всю прошедшую ночь я представлял на ее месте Забаву. Каждый раз, когда закрывал глаза и позволял себе погрузиться в ощущения, видел перед мысленным взором золотистые волосы вместо русых, горящие страстью глаза вместо ледяных и равнодушных, живую искреннюю улыбку вместо застывшей маски вежливости.

А теперь, утром, я чувствовал себя жеребцом-производителем из княжеской конюшни. Племенным самцом, которого использовали по назначению и готовились отправить обратно в стойло до следующего раза. Это унизительное ощущение саднило где-то глубоко внутри, смешиваясь с чувством вины, тоской по утраченной свободе и глухой злостью на весь этот прогнивший мир.

— Мы должны возродить Род Псковский во всем его былом величии, — произнесла Веслава деловым тоном, словно зачитывала пункты коммерческого соглашения. — Но можешь не расстраиваться раньше времени: проводить время в супружеской постели мы будем только в благоприятные для зачатия дни. Не чаще. А когда я забеременею — забудешь дорогу в опочивальню на год, а то и больше.

— Веслава, мужская физиология существенно отличается от женской, — сказал я, продолжая стоять у окна спиной к жене. — Мы получаем физическое удовольствие в любом случае, независимо от чувств. Такова наша биология. Нам достаточно простой механики, как ты выразилась.

Веслава молчала несколько долгих секунд. Я отчетливо слышал ее размеренное спокойное дыхание, тихий шорох шелковых простыней.

— Я прекрасно знаю, что ты предпочел бы провести эту ночь с другой женщиной, — наконец произнесла она, словно прочитав мои потаенные мысли. — Ты несколько раз произнес ее имя…

Я вздрогнул, словно от пощечины, но не обернулся к ней. Сердце пропустило удар, а затем забилось часто и гулко, отдаваясь в висках. Неужели я действительно так опростоволосился?

— Забава, — произнесла Веслава абсолютно ровным голосом, и это имя прозвучало в ее устах как медицинский диагноз неизлечимой болезни. — Ты шептал «Забава» несколько раз за ночь. Довольно забавно, не правда ли?

Игра слов была намеренной — я услышал это по едва уловимой насмешливой интонации. Веслава никогда и ничего не говорила случайно. Каждое ее слово было выверено и просчитано, как ход в шахматной партии.

— Вместе вам не быть не суждено, потому я приготовила тебе особый свадебный подарок, — продолжила она, и в ее голосе появились новые нотки — что-то похожее на довольство собой. — Думаю, он тебе очень понравится. Можешь считать его жестом доброй воли. Или инвестицией в наше плодотворное сотрудничество.

Помимо кольца из белого золота с синим сапфиром никакого свадебного подарка для жены я не приготовил. Мы договаривались об этом браке как о сугубо деловой сделке, политическом союзе без намека на романтику, и мне в голову не пришло, что нужно соблюдать идиотские старомодные традиции.

— Я не приготовил подарок, прости… — начал было оправдываться я.

— Твой мне свадебный подарок всегда при тебе, у тебя в штанах, — прервала меня Веслава, и в ее голосе отчетливо прозвучала издевка. — Семя для продолжения рода — вот все, что мне от тебя нужно. Мы должны родить как минимум пятерых законных наследников, чтобы обезопасить Род от случайностей, поэтому будем встречаться для исполнения супружеского долга в подаренном нам Императором поместье каждую луну.

Пятеро наследников. Встречи каждую луну. Рационально и эффективно. Эти сухие деловые слова кружились в моей гудящей голове как обрывки бессмысленного делового документа. Наша семейная жизнь будет расписана по жесткому графику, словно военная операция или торговое предприятие. Соитие по расписанию в благоприятные дни, зачатие по плану, дети как пункты в деловом соглашении, скрепленном подписями и печатями.

— Мне было хорошо с тобой, — соврал я, потому что это было именно то, что полагалось сказать благородному мужу наутро после первой брачной ночи. То, что должно было прозвучать по протоколу. Ложь во спасение, способная сгладить острые углы и замаскировать зияющую пропасть между нами.

Веслава фыркнула — этот короткий звук мог означать что угодно: недоверие, снисходительную насмешку или полное равнодушие к моим неуклюжим попыткам соблюсти приличия.

— Спустись в подвал, — сказала она совсем другим тоном, не терпящим возражений и промедления. — Я исполняю свою главную часть нашего соглашения. В точности как и обещала при заключении нашего договора.

Я обернулся. Веслава полулежала на огромной кровати с резным изголовьем, небрежно накинув на себя тонкую шелковую простыню цвета слоновой кости. Ее длинные волосы живописно разметались по белоснежной подушке, словно клякса туши на белой бумаге. Глаза смотрели на меня холодно и оценивающе — профессиональный взгляд опытного игрока, хладнокровно просчитывающего очередной ход в бесконечной партии.

— В подвал? — переспросил я хрипло, хотя уже знал ответ на свой вопрос. Знал, что меня ожидает за тяжелой железной дверью. Знал — и все равно не мог до конца поверить, что этот момент наконец настал.

— Все давно готовы и ждут только тебя, — ответила Веслава, закрыла глаза и откинулась на подушки.

Меня мгновенно бросило в холодный липкий пот. Сердце забилось чаще, гулко и отчаянно стуча в груди, словно пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Я стоял посреди роскошной опочивальни как вкопанный, не в силах сдвинуться с места, и молча смотрел на свою законную жену — прекрасную, холодную и расчетливую женщину, которая только что буднично подарила мне то, о чем я мечтал и к чему стремился последние пять месяцев своей жизни.

Мое тело двигалось автоматически, без участия разума. Я совершал привычные движения, отточенные за месяцы Игр, — натянул штаны, застегнул пуговицы на тонкой льняной рубахе и провел рукой по взлохмаченным волосам. Каждое действие казалось механическим, лишенным смысла, словно я был марионеткой, которую дергал за нитки невидимый кукловод, скрывающийся где-то за кулисами этого абсурдного представления.

Я вышел из опочивальни на негнущихся деревянных ногах. Каждый шаг давался с огромным трудом, словно я брел по колено в вязкой болотной жиже, которая с чавканьем засасывала меня в глубину. Длинный коридор, устланный дорогими коврами и украшенный висящими на стенах портретами моих предков, показался мне бесконечным. Многочисленные князья Псковские провожали меня тяжелыми немигающими взглядами. Суровые бородатые лица воинов и правителей, одетых в сверкающие доспехи и парадные мундиры, словно осуждали меня за то, что я собирался совершить.

Псковский Кремль в это утро был непривычно пуст и тих. Многочисленные гости, включая Императора и его пышную свиту, разъехались по домам еще глубокой ночью, сразу после окончания грандиозного свадебного пиршества. Мертвая тишина давила на уши почти физически. Личные покои княжеской семьи словно вымерли, словно их охватила чума, и все обитатели в страхе разбежались.

Я спустился по широкой парадной мраморной лестнице на первый этаж, а затем в подвал. У двери, ведущей в подземелье меня уже ждали двое. Глубокие старики в черных парадных мундирах, богато расшитых серебряной нитью, — высокопоставленные члены Императорского Совета, тайного органа, что негласно управлял всей Империей из глубокой тени. Их морщинистые лица казались вылепленными из пожелтевшего воска — неподвижные, бесстрастные маски, за которыми скрывались острые, как закаленная сталь клинков, умы опытных интриганов.

Одного из стариков я сразу узнал. Высокий седовласый мужчина с пронзительными голубыми глазами, словно выцветшими от долгих лет, — тот самый князь, что присутствовал при убийстве моей семьи. Тот самый, что молча и неподвижно стоял у окна, пока Апостольный князь Псковский методично заливал пол кровью моих близких. Князь Владлен Волховский — древний как сами эти стены старец, помнящий еще деда нынешнего Императора.

Наши взгляды встретились и скрестились как невидимые клинки. Я ожидал увидеть в его глазах что угодно — затаенное торжество победителя, плохо скрываемое злорадство, а может быть, презрение к молодому выскочке. Но в его выцветших глазах было только спокойное терпеливое ожидание.

— Доброе утро, Олег Игоревич, — произнес Волховский первым, и его голос прозвучал сухо, как шелест древнего пергамента в пыльном архиве.

Второй старик кивнул и молча протянул мне меч, подаренный братом Императора. Я принял оружие из сухих старческих рук. Рукоять удобно легла в мою ладонь, словно была создана специально для моей руки. Баланс оказался идеальным — меч ощущался естественным продолжением тела, такой же частью меня, как собственная рука или нога.

Волховский неторопливо отворил тяжелую железную дверь на хорошо смазанных петлях и сделал приглашающий жест. Я шагнул через порог и начал спускаться по узкой лестнице. Пять месяцев назад я поднимался по этой самой лестнице, идя на судьбоносную встречу с человеком, убившим мою семью. Поднимался как жалкий бесправный пленник, как беспомощная жертва, не имеющий ни титула, ни защиты. Теперь я спускался как полновластный хозяин этих древних стен. Как неумолимый палач, несущий давно заслуженную смерть. Как человек, пришедший наконец исполнить данный Единому обет.

Подземная камера ничуть не изменилась за прошедшие месяцы, только теперь в тяжелые железные цепи был закован не я.

Апостольный князь Игорь Владимирович Псковский, шестнадцатирунный властитель этих земель, сидел на узкой деревянной кровати — той самой, на которой я когда-то провел бессонную ночь. На запястьях тускло светились древние зачарованные кандалы — могущественные артефакты прошлых эпох, способные подавлять рунную силу даже такого монстра, как шестнадцатирунный Апостольный князь.

Он медленно поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и улыбнулся.

Это была очень странная улыбка — не злая, не торжествующая, не безумная, как можно было бы ожидать от человека, ожидающего казни. Скорее удовлетворенная. Словно он долго ждал именно этого момента. Словно все шло в точности по его хитроумному плану.

— Доброе утро, сын, — сказал князь Псковский негромко, и его глубокий голос прозвучал неожиданно тепло, по-отечески ласково. — Я ни минуты в тебе не сомневался — в твоих жилах течет древняя кровь Псковких.

Эти простые слова ударили меня больнее любого удара боевым мечом. Я застыл у входа в камеру как статуя, судорожно сжимая рукоять клинка так сильно, что побелели костяшки пальцев. Сердце бешено колотилось в груди, и я отчетливо слышал гул собственной крови в ушах.

— Не сомневался? — переспросил я хрипло, с трудом выдавливая слова из сжавшегося горла. — В чем именно ты не сомневался?

Псковский пожал плечами — насколько это было вообще возможно в его скованном положении. Цепи звякнули, и глухой металлический звук разнесся по камере, многократно отражаясь от каменных стен.

— В том, что ты обязательно добьешься своего, — ответил он с обезоруживающей простотой. — В том, что выживешь на кровавых Играх, где погибают девять из десяти. В том, что завоюешь руны одну за другой. В том, что заключишь выгодный союз с Новгородским и женишься на ее дочери. И в том, что однажды придешь сюда, чтобы забрать то, что принадлежит тебе по праву крови.

— Ты убил мою семью, — сказал я, и мой голос предательски дрогнул от едва сдерживаемой ярости. — Моего отца, братьев и сестру!

— Да, — согласился Псковский с пугающим спокойствием. — Убил. Собственными руками. И вот ты пришел отомстить за них. Все правильно, все закономерно. Так и должно было случиться.

Двое молчаливых членов Императорского Совета бесшумно шагнули в камеру следом за мной, словно две серые тени. Они подошли к сидящему Псковскому с двух сторон, взяли его за плечи своими сухими старческими руками и резким слаженным рывком сдернули с кровати на холодный каменный пол.

Князь не сопротивлялся. Он позволил грубо поставить себя на колени, позволил согнуть шею, открывая ее для смертельного удара. На его губах все еще играла та самая странная, удовлетворенная улыбка человека, достигшего своей цели.

— Я же говорил тебе когда-то, что ты непременно возглавишь Род Псковских, — произнес он с нескрываемой гордостью в голосе. — Я знал это с самого начала, с первого дня. С того памятного момента, когда впервые увидел тебя — маленького упрямого мальчишку с моими синими глазами, с моим несгибаемым упрямством, с моей скрытой силой. Ты был рожден для этого, Олег. Рожден, чтобы стать моим истинным наследником и продолжателем дела!

— Я не хочу быть твоим наследником! — воскликнул я. — Я хочу только одного — чтобы ты наконец сдох! Чтобы ты заплатил сполна за все зло, что причинил невинным людям!

— И я заплачу, — кивнул Псковский. — Прямо сейчас!

Я должен был ударить немедленно, без промедления. Должен был снести его голову одним точным взмахом меча, не раздумывая, но что-то остановило мою занесенную для удара руку.

— Ты… — у меня перехватило дыхание от осознания чудовищной правды. — Ты спланировал все это от начала до конца?

— Да, когда понял, что приговорен к смерти, — кивнул князь. — Спланировали подтолкнул события я, но цели достиг ты!

Мир качнулся и поплыл перед глазами. Все это время наивно думал, что иду своим собственным путем, что принимаю собственные решения, что сам управляю своей судьбой и строю свое будущее. А на самом деле был всего лишь жалкой пешкой в грандиозной игре. Фигурой на шахматной доске, которую чужие руки двигали к заранее намеченной цели.

Минута моего долгожданного триумфа оказалась совсем не такой, какой я представлял ее в бесчисленных мечтах. Сотни раз я видел этот момент в своем воображении темными бессонными ночами. Видел, как горделиво стою над поверженным врагом, видел животный страх в его глазах, слышал жалкие мольбы о пощаде. Видел, как справедливость наконец торжествует, как вселенское зло получает заслуженное возмездие.

Но в глазах Псковского не было страха. Из его уст не звучали мольбы. Была только эта проклятая удовлетворенная улыбка человека, который добился всего, чего хотел. Который победил даже в собственной смерти.

Я шагнул к отцу, поднял меч и снес его голову одним стремительным ударом.

Обезглавленное тело рухнуло вперед. Меч выпал из моих разжавшихся пальцев и с лязгом ударился о камни. Колени предательски подогнулись, и я рухнул на пол перед обезглавленным, фонтанирующим кровью телом — прямо в эту теплую, липкую, быстро остывающую лужу.

И пришла боль.

Я закричал. Кричал так, как не кричал никогда в жизни — даже когда получал предыдущие руны, даже когда умирал от страшных ран, нанесенных Тварями. Я чувствовал, как по моим венам тек жидкий огонь, расплавленное золото, чистая концентрированная сила, которая рвала меня изнутри и мгновенно собирала заново.

Золотой свет рун становился все ярче, все нестерпимее. Боль — все невыносимее. Я корчился на холодном каменном полу в луже отцовской крови, царапая древние камни обломанными ногтями, и из моего разодранного криком горла вырывались хриплые нечленораздельные стоны. Старики из Совета молча и неподвижно смотрели на это — две серые каменные статуи, безучастные свидетели моей нечеловеческой агонии.

А затем боль начала трансформироваться. Она превратилась в тепло, разливающееся по жилам. В силу, наполняющую истощенные мышцы. В волну невероятной, ни с чем не сравнимой мощи, что хлынула по венам, наполняя каждую клетку, каждое волокно, каждую кость. В необыкновенное наслаждение.

По левому запястью от кисти к локтю пробежала линия жидкого золотого огня. Кожа вспучилась, задымилась с шипением, и на ней медленно проступил четкий рисунок — новая руна, десятая по счету. Наутиз — священная руна нужды, принуждения и неотвратимой судьбы. Руна, что приходит только через невыносимое страдание и невозможный выбор.

Золотые линии переплелись с уже существующими девятью рунами, образуя новый сложный узор — многослойный, геометрически совершенный, пульсирующий первозданной силой. Я чувствовал Рунную Силу как никогда прежде — словно океан энергии, бьющийся внутри моего тела.

Постепенно золотое сияние рун угасло. Я лежал на холодном каменном полу, в луже крови своего биологического отца, и смотрел невидящим взглядом в низкий сводчатый потолок, отчаянно пытаясь собрать разбитые вдребезги мысли воедино.

— Встань с пола, Олег, — сказал Волховский, и его сухой голос вернул меня в реальность.

Я стремительно вскочил на ноги. Тело слушалось с непривычной легкостью — сила десяти рун наполняла каждое движение, делая его плавным, точным и стремительным. Сделал неуверенный шаг к старику из Совета и протянул вперед руки со сведенными вместе запястьями.

— Это что такое? — спросил Волховский, удивленно вскинув седые кустистые брови.

— Вы же сейчас арестуете меня за убийство апостольного князя Псковского? — ответил я вопросом на вопрос.

Старик моргнул. На его каменном лице впервые за все время появилось что-то отдаленно похожее на замешательство.

— Какое убийство? — переспросил Волховский с неподдельным удивлением в голосе. — Апостольный князь Игорь Владимирович Псковский геройски погиб этой ночью, защищая родную Псковскую землю от Тварей в Прорыве на западной границе. Если не веришь мне на слово — можешь почитать свежие утренние газеты. Они уже отпечатаны и развезены по городу.

Я медленно опустил вытянутые руки. Слова застряли в пересохшем горле, и я молча смотрел на старого князя, отчаянно пытаясь осознать услышанное. Апостольный князь Псковский. Геройски погиб. В Прорыве на границе. Защищая псковские земли от Тварей.

— Но… — начал я и тут же осекся, не найдя слов.

Все было спланировано заранее. Не только моя долгожданная месть — но и ее последствия. Не только казнь — но и официальное прикрытие. Кто-то могущественный позаботился обо всем заблаговременно, продумав каждую деталь. Кто-то сплел эту хитроумную паутину настолько искусно, что каждая нить оказалась на своем месте.

— Апостольный князь Псковский мертв, — медленно, с расстановкой произнес Волховский, и его тонкие бескровные губы искривились в кривой многозначительной улыбке. — Да здравствует новый Апостольный князь Псковский!

Волховский неторопливо сунул сухую костлявую руку в карман своего черного, богато расшитого серебром мундира и достал оттуда сложенный вчетверо толстый лист дорогой гербовой бумаги. Через плотную кремовую бумагу едва заметно просвечивала Большая Императорская печать — золотой двуглавый орел, державший в когтях меч правосудия и скипетр власти.

— Его Императорское Величество просил передать вам лично в руки, — сказал старик официальным тоном и протянул сложенный документ мне.

Я выхватил из его рук этот заветный листок с такой жадностью, словно от него зависела вся моя дальнейшая жизнь. Сделал шаг назад, затем еще один, активировал руны и бросился из подвала наверх, скачками преодолевая этажи древнего Кремля. Рунная сила бурлила в моих жилах, настоятельно требуя выхода, требуя немедленного действия. Мышцы налились невиданной мощью, а мир вокруг послушно замедлился, превратившись в череду движущихся картинок.

Я пронесся мимо древней каменной статуи воина, повергающего Тварь копьем — той самой, что безмолвно стояла здесь веками, и выскочил на широкий открытый балкон через закрытую дверь, оставив позади шлейф из деревянных щепок, металлических осколков и битого стекла.

Холодный осенний воздух ударил в разгоряченное лицо. Дождь усилился, и крупные капли барабанили по каменным плитам пола, по моим плечам, взлохмаченным волосам, по дрожащим от напряжения рукам.

Я свершил свой обет мести. Мой заклятый враг повержен. Моя семья формально отомщена. Но я не чувствовал ничего. Ни радости победы, ни облегчения, ни торжества справедливости. Только эту проклятую бездонную пустоту внутри и холод осеннего дождя на лице.

За спиной раздались робкие, неуверенные шаги. Я резко обернулся, готовый увидеть своего убийцу.

На балконе стояла Лада. Она робко и неуверенно смотрела мне в глаза, и в ее взгляде читалась целая гамма сложных эмоций — страх, надежда, искреннее раскаяние, и любовь. Все еще любовь. Я видел это так же ясно, как дождевые капли на ее длинных ресницах.

Я едва сдержал истерический смех, рвущийся из груди. Так вот какой подарок мне приготовила моя дражайшая расчетливая женушка. Не драгоценности, не земли, не титулы. Моя бывшая любовь, вернувшаяся из прошлого словно призрак. Словно живое напоминание о том, кем я когда-то был до того, как превратился в бездушного монстра.

— Веслава призвала меня на службу и назначила личным целителем вашей семьи, — тихо сказала Лада, и ее голос заметно дрогнул на последних словах. — Ты меня простишь когда-нибудь, Олег?

Простить. Какое странное, почти бессмысленное слово в этих обстоятельствах. Словно предательство можно стереть, как случайную помарку — ластиком. Словно можно забыть ту острую боль, которую она причинила. Словно можно вернуться в те блаженные времена, когда мы лежали у журчащего ручья в чаще леса, и я был готов умереть за нее не раздумывая.

Прежний я, Олег Изборский, смог бы простить. Но он исчез на Играх Ариев, среди крови, грязи и огня погребальных костров. А тот, кем он стал — десятирунный Апостольный князь Псковский, законный муж Веславы Новгородской, убийца собственного биологического отца — не умел прощать. Разучился.

Лада смотрела на меня с любовью, как когда-то на Играх, у нашего заветного ручья в лесу. Смотрела с робкой надеждой. Смотрела и плакала — слезы смешивались с дождевыми каплями на ее бледных щеках. Смотрела и молила о прощении.

— Прощай, Лада, — сказал я тихо, обошел ее стороной и пошел прочь, не оглядываясь.

Она не окликнула меня вслед. Не побежала следом. Просто стояла на мокром балконе под холодным осенним дождем — маленькая и одинокая фигурка на фоне свинцово-серого неба.

Я шел по пустым гулким коридорам, и мои шаги отдавались эхом под высокими сводами. Мимо портретов князей Псковских — теперь моих официальных предков по крови. Мимо знамен с родовым гербом — теперь моим собственным гербом. Мимо высоких окон, за которыми расстилались земли Псковского Княжества — теперь моего Княжества.

Все это принадлежало мне. И все это было мне совершенно не нужно. По моим щекам текли горячие слезы. Я не пытался их остановить — не было больше сил притворяться.

Я вошел в зал, остановился перед статуей, смахнул капли с лица — дождь или слезы, какая разница, и развернул приказ о назначении меня наставником на Игры Ариев. Князь Новгородский в точности выполнил свою часть нашего тайного соглашения.