Игры Ариев. Книга пятая

Глава 6 Минута слабости

Я бежал по лесу. Не перемещался в пространстве с помощью Рунной Силы, а именно бежал — как когда-то в самом начале Игр. Бежал, не разбирая дороги, не замечая препятствий, сшибая плечами тонкие стволы молодых деревьев, продираясь сквозь кустарник, перепрыгивая через упавшие бревна.

Ветви хлестали по лицу, оставляя болезненные царапины на щеках и лбу, цеплялись за одежду, рвали окровавленную ткань. Где-то вокруг могли бродить разведчики Тульского, но мне было плевать. Сейчас мне было все равно — встречу ли я врага или дикого зверя, нападет ли на меня целый отряд или высокоранговая Тварь.

Я отчаянно хотел оказаться у нашего с Ладой ручья. Нашего с Ладой и нашего с моими друзьями, которые сейчас поднимают за меня полные чарки в чертогах Единого, посмеиваются над моими неудачами и радуются победам.

Лес вокруг постепенно менялся. Плотная чаща редела, высокие дубы и клены уступали место соснам и березам. Земля под ногами становилась все более влажной, мягкой, покрытой мхом. Я чувствовал знакомый запах — запах воды, чистой родниковой воды, смешанный с ароматом хвои и диких цветов. Сердце забилось чаще, не от усталости, а от предвкушения. Еще немного, еще несколько сотен метров, и я буду там.

Поляна открылась неожиданно, как всегда. Словно лес специально прятал это место от посторонних глаз, охранял его, берег для избранных. Небольшое открытое пространство в густой чаще, окруженное высокими соснами, через которое протекал журчал прозрачный ручей.

Все было как месяц назад, та же поляна, та же запруда, вот только ни Лады, ни парней со мной больше не было. Я начал яростно срывать с себя окровавленную одежду. Ткань рвалась в руках, швы трещали, пуговицы отлетали в стороны, но мне было все равно. Я швырнул рванье на траву, и бросился в воду.

Ледяная вода обожгла кожу так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Холод ударил в грудь, сковал мышцы, заставил сердце биться быстрее и громче. Я погрузился с головой, чувствуя, как вода смывает кровь, грязь, пот. Как уносит с собой алые разводы, растворяя их в своих прозрачных струях.

Я лег на спину. Вода была такой холодной, что тело начало дрожать от озноба, зубы стучали, а кожа покрылась мурашками. Но я не вылезал. Хотелось, чтобы холод заморозил не только тело, но и душу, чтобы я перестал чувствовать всепоглощающую боль и отчаяние.

Я смотрел на синее небо и белые облака, освещенные восходящим солнцем. Они плыли медленно, меняя очертания — то превращались в чудовищ из детских кошмаров, то в лица умерших друзей. Где-то высоко над ними проходил Млечный Путь, по которому в вечном движении неслась Колесница Единого.

Рано или поздно мое тело превратится в прах, а душа — если она еще останется к тому времени — отправится в последнее путешествие. Может, там, в чертогах Единого, я смогу попросить прощения у всех, кого убил и у всех, кто был убит из-за меня.

Приближение рунника я почувствовал задолго до его появления — может, за минуту, а может, и за две. Седьмая руна обострила чувствительность до предела, и теперь я мог выделять ауры ариев из общего фона Рунной Силы, как опытный охотник различает следы разных зверей у водопоя. Эта аура была знакомой, узнаваемой — теплой и яркой, с характерными импульсивными всплесками Силы.

Всеслав появился на краю поляны бесшумно, как призрак, и застыл, глядя на меня. Я чувствовал его сомнения, чувствовал, как он оценивает ситуацию, взвешивает, стоит ли подходить или лучше оставить меня в покое. Несколько долгих секунд он просто стоял в тени высоких сосен, неподвижный как статуя. Потом, приняв решение, медленно подошел ближе.

Он быстро сбросил свою одежду и без колебаний прыгнул в воду. Высокий фонтан брызг взметнулся к небу, разлетаясь мириадами серебристых капель. Он погрузился полностью, исчез под водой на несколько мгновений, затем вынырнул рядом, отфыркиваясь и тряся головой, словно мокрый пес.

— А-а-а-ах, срань Единого! — воскликнул он, хохоча и обхватывая себя руками. — Это же не вода, это лед! У меня яйца в горошины превратились! Как же холодно!

Его смех был искренним, заразительным, и на несколько мгновений заставил забыть о тяжести на душе. Губы непроизвольно изогнулись в подобии улыбки — первой за много часов.

— Главное, чтобы уд не отвалился, — проворчал я, стараясь говорить так же легко, как он, хотя получалось плохо.

Я посмотрел на друга, на его мокрое улыбающееся лицо, на котором застыло притворное выражение ужаса. Кроме этого парня и Лады, которой я не видел уже месяц, у меня больше никого не было. Абсолютно никого в целом удовом мире. Я был один — князь без княжества, воин без имени, мститель без будущего.

— Тебе уд точно не нужен — вот как ты целый месяц без женской ласки прожил, а? — спросил Всеслав, стуча зубами от холода. — Серьезно, как? Всего неделя без Забавы, а мне уже на стенку лезть хочется! Она мне ночами снится — каждое утро просыпаюсь весь мокрый!

Я усмехнулся его откровенности и молча поднял над водой раскрытую правую ладонь, а затем — левую.

— Этим я с детства занимаюсь! — фыркнул Всеслав, энергично мотая головой и разбрызгивая во все стороны капли воды. — Не о том я говорю, дурья твоя голова! Я об эмоциях… О взглядах, в которых тонешь… О нежных касаниях, от которых мурашки по коже… Об объятиях и поцелуях… О том, как засыпаешь в обнимку с любимой и просыпаешься, чувствуя ее тепло…

Он замолчал. В его голосе прозвучала такая тоска, такая глубокая печаль, что мне стало не по себе. Рядом со мной плавал не тот беззаботный хохмач Всеслав, которого я знал, а совершенно другой парень — ранимый, страдающий, отчаянно нуждающийся в любви и понимании.

— Тебе в писатели стоит податься, — с иронией сказал я, стараясь вернуть разговору легкомысленный тон. — И сменить клинок на перо!

— Ты — циник, удов эгоцентричный циник! — разочарованно произнес Всеслав.

— А ты, значит, романтик⁈ — я удивленно вскинул бровь.

— Да, только никому меня не сдавай, — ответил Всеслав тихо, почти шепотом, и это прозвучало как признание в страшном грехе.

Он посмотрел мне в глаза, а затем медленно провел ладонью по своему мокрому лицу — сверху вниз, словно снимая невидимую маску.

— Все это… Вся эта показуха с хохмами, с безудержным весельем, с рассказами о бабах — это просто маска. Удова маска, понимаешь? Защитная!

Я смотрел на него молча, переваривая услышанное. Всеслав, мой веселый, беззаботный телохранитель и соглядатай, оказывается, всего лишь играл роль. Как актер на сцене, изображающий персонажа, далекого от собственной личности. И сейчас, впервые за все время нашего знакомства, он решился показать мне свое настоящее лицо, чтобы поддержать меня в трудную минуту.

— Любишь Забаву? — спросил я прямо, без обиняков.

— Да, — выдавил Всеслав после долгой паузы, его голос дрогнул, сорвавшись, и он отвернулся, пряча лицо. — Люблю ее. Сильно. До боли. До невозможности. Так, что готов сдохнуть за нее, если понадобится…

Несколько долгих секунд стояла тишина, нарушаемая только журчанием ручья и шорохом ветра в кронах сосен. Я не знал, что сказать. Обычные слова утешения были бы ложью, и мы оба это понимали.

— А как же все твои рассказы? — спросил я осторожно, вспоминая бесчисленные истории Всеслава о красивых девчонках, которые побывали в его постели. Он рассказывал их с таким смаком, с такими подробностями, что казалось невозможным, чтобы это было выдумкой. — О том, как ты переспал с половиной девушек в своем городке?

— Врал, — коротко признался Всеслав, и его лицо покраснело. — Имидж поддерживал. Отец всегда говорил — настоящий мужчина должен иметь много женщин, должен быть победителем, покорителем. Вот я и придумывал истории, которые от меня ждали. Чтобы соответствовать… Чтобы не разочаровать…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, не встречаясь со мной взглядом. Я видел, как ему тяжело дается это признание, как стыдно ему за собственную ложь. Но одновременно чувствовал, что ему нужно выговориться, избавиться от груза накопившихся тайн.

— Она у меня первая и единственная, — добавил он тихо, почти шепотом, словно боялся, что его слова услышит кто-то еще. — Забава… Я даже не знал, что так бывает… Что можно так любить… Что от одного ее взгляда сердце готово выпрыгнуть из груди, что от прикосновения ее руки мир переворачивается…

— Ого! — только и смог сказать я, пораженный его откровенностью. Это действительно было неожиданно. Всеслав, который всегда казался опытным ловеласом, на самом деле оказался романтиком-девственником, влюбленным в свою первую женщину. — Не ожидал от тебя такого… Думал, ты действительно…

— Все так думали, — горько усмехнулся он. — В этом и был смысл. Создать образ, соответствующий ожиданиям. Быть тем, кем все хотят меня видеть, а не тем, кто я есть на самом деле. Иногда проще играть роль, чем быть собой…

— Айда на берег, — предложил я, чувствуя, что начинаю замерзать по-настоящему. Пальцы на руках и ногах уже не чувствовались, кожа стала синюшной, а зубы стучали так сильно, что я боялся их сломать. — Ты прав — я скоро превращусь в ледышку, и никакие семь рун не спасут…

Мы вылезли из воды, и после ледяной воды холодный октябрьский день казался почти летним. Ветер, который еще недавно пробирал до костей, теперь ощущался как приятная прохлада.

Я сел на большой плоский камень у берега, который хранил жалкие крохи тепла осеннего солнца, и посмотрел на Всеслава. Он тоже растирал себя руками и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться.

— Она нежная и ласковая, — продолжил Всеслав. Его голос звучал мечтательно и был полон такой нежности, что я почувствовал укол зависти. — Настоящая женщина, понимаешь? Не девчонка, играющая в любовь, а именно женщина! Она знает, как прикоснуться, чтобы весь мир перевернулся! Как посмотреть, чтобы сердце замерло! Как улыбнуться, чтобы я забыл обо всем на свете!

Он замолчал, и по его лицу скользнула тень глубокой печали. Я понимал эту боль — боль невозможной любви, боль от того, что любимый человек никогда не будет твоим.

— Но моей Забава не будет никогда, — добавил Всеслав тихо. — Она выйдет замуж за своего апостольника, родит детей и состарится рядом с ним. А я буду стоять в стороне и смотреть, как она живет с другим. Каждый день просыпаться с мыслью о ней, и не иметь возможности просто ее увидеть…

Он перевел взгляд на меня. Его глаза были мокры от холодной воды. Или от горячих слез.

— Я хочу, чтобы эти удовы Игры никогда не заканчивались, — сказал он, и в его словах звучало такое отчаяние, что мне стало не по себе. — Понимаешь? Здесь, на Играх, я могу быть рядом с ней. Могу обнимать ее, целовать, любить. Но когда Игры закончатся, когда мы вернемся в реальный мир — все изменится. Она вспомнит о своих обязанностях, о долге перед Апостольным Родом и о своем женихе. И я останусь ни с чем.

Я молчал, не зная, что сказать. Приходящие в голову слова утешения казались фальшивыми и пустыми. Что я мог ему сказать? Что все будет хорошо? Что Забава выберет его вопреки традициям и обязанностям? Что они будут жить долго и счастливо и умрут в глубокой старости, держась за руки?

— Не переживай, — тихо произнес я, стараясь говорить легко и непринужденно, но получалось плохо. — Будешь в любовниках ходить. Так даже интереснее — тайные встречи, запретная страсть, риск быть пойманным. Романтика, которой ты жаждешь!

— Нет! — твердо и решительно заявил Кудский. — Этому не бывать! Я не хочу быть грязным секретом, которого стыдятся! Не хочу прятаться по углам и воровать мгновения чужого счастья! Либо все, либо ничего! Либо она моя полностью, либо я отпускаю ее навсегда!

Он замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Ты заберешь меня в Псков? — спросил Всеслав внезапно, поворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах мелькнула надежда — робкая и неуверенная. — Когда Игры закончатся? Когда мы выберемся из этого ада?

Я посмотрел на него, на его мокрое лицо, на которое снова вернулась привычная маска беззаботного весельчака, но теперь я знал, что скрывается за этой маской. Чувствовал его боль, одиночество и отчаянное желание найти свое место в этом мире.

— Я твой должник, Всеслав! — сказал я, и это была чистая правда. — Дважды должник, хотя Клятву Крови не давал… Ты спас мне жизнь, и не раз. Прикрывал спину в бою, когда мог сбежать. Остался со мной, когда другие отвернулись. Конечно, я возьму тебя с собой. Если, конечно, сам доживу до конца Игр…

Последняя фраза прозвучала мрачно, почти обреченно. Я не был уверен, что выживу. Слишком много врагов, слишком много тех, кто хочет моей смерти. Убийство парламентеров сделало меня изгоем, такой же бешеной собакой, каким в глазах кадетов стал Тульский.

Мне везло на хороших парней — сначала Волховский, затем Свят и Юрий, а теперь Всеслав. Вот только, как правило, они долго не живут рядом со мной. Эту печальную мысль я оставил при себе, не желая еще больше омрачать и без того тяжелый разговор. Но она сверлила сознание и не давала покоя. Сколько еще моих друзей сгорит в погребальных кострах? Сколько похоронных ладей наполнят пеплом по моей вине?

У меня возникло совершенно иррациональное желание рассказать Всеславу все. Абсолютно все, как на духу, без утайки и недомолвок. Мне отчаянно хотелось довериться хотя бы кому-то, выговориться, излить душу, избавиться от груза накопившихся тайн. Мне казалось, что если я не сделаю этого прямо сейчас, то просто сойду с ума. Что все эти секреты, вся эта ложь, все эти маски раздавят меня или превратят в безумца.

— Я не князь Псковский, — негромко сказал я. — Моя настоящая фамилия — Изборский. Олег Изборский, старший сын мелкого удельного князя, владевшего жалким городишком на окраине Псковского княжества.

Я посмотрел в удивленные глаза Всеслава.

— Тебе Забава не говорила? — спросил я, хотя и без того знал ответ. — Если бы Кудский знал обо мне, то не смог бы смолчать.

— Нет, — ошарашенно ответил Всеслав и помотал головой, пытаясь переварить услышанное. — Ты о чем вообще?

И я поведал ему все. Как когда-то — Святу и Юрию. От самого начала и до конца. Ничего не скрывая, не приукрашивая и не смягчая острых углов. О том, что я не апостольник от рождения, что мои родители были простыми ариями, хоть и знатного рода. О погибшей в бою с Тварью матери, об убитой князем Псковским семье, о сделке, которую с ним заключил.

Я рассказал об обете мести, который дал себе над телами родных. О том, что за душой у меня нет ни гроша, хотя формально я и являюсь членом апостольного рода Псковских. О том, как убил на первом испытании княжича Волховского — моего спасителя.

Рассказал о Ладе, сестре убитого мной Волховского. О том, что уже не знаю — люблю ее, или придумал это чувства в побеге от страшной реальности. И о Святе с Юрием — лучших друзьях, которых я когда-либо имел. О Клятве Крови, которая связывала нас крепче, чем узы кровного родства.

Когда я закончил свой рассказ, мой голос охрип, а в горле встал ком. Слова высосали из меня все силы, оставив лишь горечь и опустошенность.

Всеслав долго молчал, глядя в клубящиеся над нашими головами белесые облака. Его лицо было задумчивым и сосредоточенным. Он переваривал услышанное, раскладывает все по полочкам и сопоставлял его с тем, что знал обо мне до этого момента.

— Откровенность за откровенность, — тихо произнес он и начал свой рассказ.

Он говорил медленно, с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом. Рассказал о маленьком мальчике, который любил рисовать, петь и вырезать деревянные фигурки зверей. О мальчике с тонкой, ранимой душой, который мечтал стать художником, музыкантом или актером, но не воином.

О любящей матери, которая поддерживала его стремления, восхищалась его талантами художника и скульптора. Которая тайком от мужа учила сына музыке и живописи, пела с ним песни и разыгрывала театральные миниатюры.

Отец считал все это «бабской блажью», недостойной ария и будущего воина и воспитывал его как солдата — жестко и безжалостно. Выбивал из него все «слабое», все «женское», все то, что делало мальчика живым человеком, а не боевой машиной. Наказывал за слезы, за чувствительность, за мягкость. Заставлял убивать животных голыми руками, чтобы «закалить характер». Бил за малейшее неповиновение, за малейшую слабость.

Он методично выжигал его душу, оставляя зияющую пустоту, черную дыру, в которой не должно было остаться места для нежности и любви. Превратил чувствительного мальчика в жестокого бойца, способного убить без колебаний, без жалости, без сожалений.

— Маленький мальчик вырос, — продолжал Всеслав, и его голос стал холодным, отстраненным, словно он рассказывал не о себе, а о постороннем человеке. — Попал на Игры Ариев. И выжил на них — выжил только благодаря тому жестокому воспитанию, которое дал ему отец. Все те навыки, которые он ненавидел, все та жестокость, которую в него вбивали с раннего детства, спасли ему жизнь. Ирония судьбы, не правда ли?

Он замолчал, и отвернулся — по его лицу текли слезы. Старые раны, которые так и не зажили, снова открылись, кровоточа воспоминаниями.

— Домой я возвращаться не хочу, — добавил Всеслав тихо, утирая лицо. — Не хочу возвращаться из одного ада в другой…

Всеслав медленно повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я все равно хочу уйти с Игр с тобой, — решительно заявил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Мне не нужны твои деньги, не нужны твои земли или титулы. Мне это все не нужно, понимаешь?

Он сделал паузу, подбирая слова, стараясь объяснить то, что чувствовал.

— Ты настоящий, — продолжил Всеслав. — Понимаешь? Ты не играешь роль, не носишь маску, как я. Ты такой, какой есть — со всеми своими достоинствами, со всеми ошибками, со всеми слабостями. Ты не прячешься за красивыми словами, не изображаешь того, кем не являешься. Ты настоящий. И ты можешь быть другом — настоящим другом, в отличие от многих…

Его слова поразили острее любого меча. Никто никогда не говорил мне ничего подобного, даже Лада.

— Я убил парламентеров, — напомнил ему я, стараясь говорить твердо, но мой голос предательски дрожал. — Я теперь бешеная собака, которую нужно обезглавить. Я стал кровным врагом для стольких Родов, что шансов дожить до старости у меня практически нет. Тебе лучше держаться от меня подальше… Найти друга, который не притягивает к себе беды, словно магнит…

Я говорил это искренне, пытаясь предупредить его, дать шанс передумать и отступить достойно. Дружба со мной была смертным приговором. Рано или поздно меня убьют, и всех, кто окажется рядом со мной — тоже.

Несколько мгновений мы просто сидели молча, слушая шелест ветра в кронах сосен и тихое журчание ручья. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад у меня было все — друзья, с которыми я был связан Клятвой Крови, любимая девушка, мечты о будущем. А сейчас? Все, что у меня осталось — это руки в крови по локоть, семь проклятых рун на запястье и парень, который искренне хочет стать моим другом.

Руны на моем запястье выжигали душу, но они еще не уничтожили ее полностью. Где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках сознания, все еще теплилась искра человечности. Искра, которую я берег и защищал от жестокости тьмы, наступающей со всех сторон. Потому что если я потеряю ее, если позволю рунам окончательно превратить меня в безжалостного, не знающего сомнений убийцу, то потеряю себя.

— Мне не нужен никто другой! — воскликнул Всеслав, и на его лице снова появилась привычная мне улыбка хохмача.

Маска вернулась на место, но теперь я знал, что скрывается за ней. Всеслав схватил меня за шею, притянул к себе и взъерошил мои мокрые волосы, как еще недавно я ерошил их Святу.

— Мне плевать на убитых парламентеров! Мне плевать на то, что о тебе думают другие! Мне плевать на все эти удовы традиции и законы! И я буду рядом, хочешь ты того или нет!

Я высвободился из объятий Всеслава и отвел взгляд. Он был нужен мне так же, как я — ему. А за нашими спинами маячила колесница Единого. Я не видел ее, но чувствовал так же отчетливо, как собственное одиночество.