Игры Ариев. Книга пятая

Глава 12 Я не праведник

Гастрольный тур победителей Игр Ариев — такая же древняя традиция, как и сами Игры. Традиция, корнями уходящая в те времена, когда наши предки осознали необходимость превращать кровавую бойню в красивое зрелище для масс. Хлеба и зрелищ — вечная формула управления толпой, не утратившая актуальности за тысячелетия.

Показательные выступления давались на главных площадях столиц двенадцати апостольных княжеств. Каждый город соревновался в роскоши декораций и размахе представлений, стремясь затмить соседей, а местные князья использовали эти события, чтобы продемонстрировать свое могущество и щедрость.

Каждый день мы тренировались. Ранний подъем задолго до рассвета, когда небо за окнами отеля едва начинало сереть, обещая новый холодный день. Завтрак в полупустом зале ресторана — молчаливый, сосредоточенный, без лишних разговоров. А затем — бесконечные часы отработки трюков в рамках сценария, написанного для нас лучшими киносценаристами Империи.

Эти люди — седовласые мастера своего дела с острыми, цепкими глазами хищных птиц знали толк в зрелищах. Они понимали, что народу нужна не правда, а красивая сказка. Не кровь и грязь настоящих сражений, а их театрализованная версия — яркая, эффектная и со счастливым концом. Они превращали нас — тех, кто прошел через ад Игр Ариев, в актеров для развлечения безруней.

Завершающим эпизодом программы стало классическое спасение принцессы от метафорического дракона. Древний сюжет, за века затасканный до дыр, но по-прежнему безотказно действующий на публику. Прекрасную принцессу играла Забава Полоцкая — ее золотые косы, точеные черты лица и стройная фигура идеально вписывались в образ беспомощной красавицы, ожидающей спасения. На самом деле эта «беспомощная красавица» могла в одиночку уложить десяток противников, не растрепав прическу, а затем упокоить и самого дракона, но такая интерпретация не вписывалась в канон.

Храброго рыцаря предстояло изображать мне. Девятирунный герой Игр, спасающий принцессу от чудовища — сценаристы в восторге потирали руки, предвкушая реакцию толпы. Ей был нужен красивый принц в сверкающих доспехах, а не убийца с ледяным взглядом. В качестве драконов выступят высокоранговые Твари, которых отловили специально для представлений.

Шоу должно было получиться неплохим. Я присутствовал с отцом и братьями на таком же несколько лет назад и потом долго ходил под впечатлением от увиденного. Подросток с горящими глазами и раскрытым от восторга ртом — я помнил себя, сидящего на трибуне рядом с отцом. Настоящим отцом — князем Изборским. Его тяжелая ладонь лежала на моем плече, и я чувствовал себя самым счастливым мальчишкой в мире. Рядом шумели братья, толкались локтями, спорили о том, кто из героев круче.

Конечно, реальные сражения моих родителей с Тварями в Прорывах будоражили кровь сильнее, но в них не было проработанной зрелищности и красоты. Не было эффектных поз и отрепетированных движений, не было музыкального сопровождения и восторженных криков толпы. Была только грязь, кровь, страх и запах смерти. Была только ярость боя и холодный расчет — как выжить самому и защитить тех, кто слабее.

Неделя тренировок под руководством опытных наставников и каскадеров сделала из нас слаженную цирковую труппу. Мы двигались синхронно, словно единый механизм, отточенный до совершенства. Каждый знал свою роль, каждое движение было выверено до сантиметра. Режиссеры добивались от нас не боевой эффективности — этого у нас и так было с избытком, а театральности, красоты и зрелищности.

«Здесь помедленнее, дайте публике насладиться моментом! А здесь — пауза, драматическая пауза! Ты не убиваешь врага, ты танцуешь с ним смертельный вальс!» — кричал главный режиссер, маленький лысый безрунь с визгливым голосом и неуемной энергией.

Апостольники ворчали и сетовали на то, что из них сделали цирковых обезьян, но лишь вечерами, когда мы собирались на ужине. Днем они послушно выполняли указания, улыбались на камеры и отрабатывали трюки до седьмого пота. Никто не хотел ударить в грязь лицом перед всей Империей. Честь Рода была превыше личной гордости.

Мы все еще были заперты в отеле, в изолированной и тщательно охраняемой зоне для важных гостей. Роскошный отель на берегу озера стал нашей золотой клеткой. Высокие потолки с лепниной, мраморные полы, хрустальные люстры — все это великолепие не могло скрыть простого факта: мы были пленниками. Пусть и живущими в весьма комфортных условиях.

Доступ к нам был закрыт наглухо. Никто из парней и девчонок даже с родителями еще не общался — таковы были правила карантина после Игр. Это было сделано для нашей же безопасности, для психологической адаптации кадетов к реальности, в которой немотивированное убийство ближнего считается преступлением я не доблестным поступком.

Мой разговор с Императором и переговоры с ним Веславы были нарушением правил, но правила писаны не для самодержцев. Юрий Новгородский мог делать что угодно — кто бы посмел ему перечить? Двадцать рун на его запястье и корона на голове делали его неприкосновенным.

Стол в ресторане «Конунг» ломился от яств. Нас кормили словно на убой — жареное мясо, свежие овощи, экзотические фрукты, изысканные десерты. Спиртное в меню отсутствовало напрочь — даже пиво и сидр, не говоря уже о водке или крепких настойках. После скудной еды на Полигоне, после вечно пустого желудка и постоянного чувства голода это изобилие казалось насмешкой. Или испытанием. Проверкой того, не разучились ли мы ценить простые радости жизни.

На совместных трапезах я чувствовал себя чужим. Все апостольники знали друг друга с детства — с тех пор, когда их начали возить на балы и приемы, на официальные встречи и праздники. У них было множество общих тем, воспоминаний и поводов для ссор. Общие шутки, понятные только им. Общие тайны, о которых они переговаривались вполголоса. Общая история, из которой я был исключен.

Мою историю они знали — во всяком случае, ту ее версию, которая просочилась в высшее общество. Олег Изборский — бастард апостольного князя Псковского стал наследником его Рода, выскочка, которому невероятно повезло. Они терпели меня рядом с собой лишь потому, что я должен был стать мужем Веславы, которая вернулась в Великий Новгород сразу после церемонии закрытия Игр. Для дочерей самодержцев правила тоже не значили ничего.

Веславу не включили в число официальных победителей, и в представлениях на потеху бездарям она участвовать не собиралась. Это было политически грамотным решением Императора — в противном случае большинство считали бы, что приз достался девчонке не за реальные заслуги, а благодаря фамилии. Веслава Новгородская и без того имела достаточно влияния и власти. Ей не нужно было прыгать перед толпой, демонстрируя фехтовальные трюки.

В ежедневных трапезах я участвовал лишь для того, чтобы лучше узнать наследников апостольных Родов. Изучить их характеры, запомнить слабости, понять расстановку сил в Империи. Все они стояли на разных местах в очередях на престолы своих княжеств — кто-то был вторым наследником, кто-то третьим или пятым. Но все вели себя так, будто носили короны уже не один год.

Очередной ужин продолжался уже час и откровенно мне наскучил. Впрочем, как и все предыдущие. Обсуждения Игр закончились — все, что можно было сказать, было сказано десятки раз. Свежие темы для разговоров иссякли. И градус агрессии рос от вечера к вечеру, как давление в перегретом котле.

Апостольники цапались между собой по любому поводу и без повода. Старые обиды всплывали на поверхность, давние конфликты между Родами получали новую подпитку. Казалось, еще немного — и дело дойдет до мечей.

— Превратили нас в шутов гороховых, — пробурчал княжич Стоян Рязанский, ковыряя вилкой гарнир. — Прыгаем тут как мартышки на потеху черни!

— Терпи, — ответил ему Горан Переяславский. — Две недели позора — и мы свободны. Вернемся домой героями!

— Героями цирка! — фыркнул Любим Суздальский.

— Забава, мне кажется несправедливым, что в женихи тебе выбрали старика Богуславского, — перевел тему Стоян, плотоядно глядя на княжну. Его маслянистые глаза скользили по ее фигуре так, словно он мысленно раздевал девчонку. — Он дряхл, уродлив и был трижды женат. А я молод и красив как апостол Единого! Может, ты передумаешь, а? И променяешь его на меня?

Стоян был высок, широкоплеч, с правильными чертами лица и копной густых темных волос. Объективно — красавец. Но что-то в нем вызывало инстинктивное отторжение даже для меня. Он смотрел на женщин как на добычу, как на трофеи для охотничьей коллекции.

Забава молчала, глядя сквозь парня. После окончания Игр она очень изменилась — стала молчаливой и замкнутой, словно погасла изнутри. От былой веселости и задора не осталось и следа. Ее словно подменили — или что-то сломалось внутри, погасив искру жизни.

Если бы не рассказы о ней Кудского, я подумал бы, что княжна в трауре из-за его смерти. Но Всеслав говорил о ней совсем иначе — как о яркой, неугомонной, полной огня. Значит, его гибель все же надломила ее.

— Стоян, если ты не прекратишь подкатывать ко мне свои яйца, я отрежу их на первом же представлении! — гневно сказала она, направив на него нож. Лезвие блеснуло в свете люстры, и в глазах Забавы вспыхнул опасный огонек — тот самый, который я видел на Полигоне в глазах бойцов перед схваткой. — Жаль, что не сделала этого два года назад, когда ты полез ко мне…

Ее голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. За этой угрозой стояла история — судя по всему, неприятная. Стоян побледнел, но попытался скрыть замешательство за нагловатой ухмылкой.

— Ну, хватит, хватит, ребята! — воскликнул сидящий рядом со Стояном Горан Переяславский и поднял вверх руки в знак примирения. Он был миротворцем по натуре — всегда старался сгладить углы, погасить конфликты прежде, чем они перерастут во что-то серьезное. — Стоян будет умницей — щедрый Единый одарил его сразу двумя руками и сохранил их для него на Играх…

— Завали хлебало! — перебил его Стоян, стукнув пустым стаканом по столу. — Не то я изувечу тебя, как мой дед — твоего!

Он закатал рукав и продемонстрировал шесть рун, мерцающих на тонком, жилистом запястье. Золотое свечение пульсировало в такт его учащенному сердцебиению. Это была прямая демонстрация силы. Горан не остался в долгу и с улыбкой показал свои шесть рун. Его улыбка была спокойной, даже ленивой — мол, я тоже кое-чего стою, так что не стоит горячиться.

— Вы бы еще удами померялись, — фыркнула Ольга Смоленская, закатив глаза. Она сидела в стороне, наблюдая за перепалкой с выражением брезгливой скуки на красивом лице. — Вывалили бы на стол и сравнили!

— Можем продемонстрировать персонально тебе! — Стоян осклабился, обнажив ровные белые зубы. — Оба! В твоем номере! А завтра утром объявишь победителя!

— Друг другу демонстрируйте! — сказала Ольга и скривилась, словно надкусила лимон. — Судя по вашему поведению, там смотреть не на что — детство в задницах играет…

Я сидел молча, наблюдая за этим балаганом со стороны. Девять рун на моем запястье давали мне преимущество перед любым из присутствующих, но я не собирался демонстрировать силу без необходимости. А мальчишеские игры вызывали у меня лишь усмешку, хотя до Игр я тоже их не чурался.

— Пойдем отсюда? — прошептала Забава, тронув мой локоть. Ее пальцы были холодными, почти ледяными. — Не могу больше слушать этих напыщенных павлинов!

Я посмотрел в ее глаза — серые, усталые, с тенями под ними, выдающими бессонные ночи. В этих глазах не было прежнего огня, прежней искры. Только боль и опустошение.

— Хорошего вечера! — пожелал я, поднявшись со своего места. — Забава, разреши тебя проводить?

— С удовольствием! — ответила Полоцкая, тоже поднимаясь. — Я как раз хотела прогуляться — здесь стало слишком душно…

Забава подхватила меня под руку — жест естественный, почти машинальный, но я почувствовал, как напряжены ее пальцы. Она вцепилась в мой локоть так крепко, словно боялась упасть без поддержки.

— Псковский, даже не думай лезть к ней в постель! — бросил мне вслед Стоян, и в его голосе смешались злость и зависть. — Она чужая невеста!

Я даже не обернулся. Не стоило тратить слова на того, кто их не заслуживал.

— Как же они мне надоели! — зло сказала Забава, как только мы вышли в коридор. — Ведут себя хуже необразованных бездарей, кичатся своими фамилиями, хотя кроме этих фамилий у них ничего нет!

Коридор был пуст и тих. Толстые ковры глушили наши шаги, хрустальные светильники отбрасывали мягкие тени на стены, украшенные старинными гобеленами. Нас окружал запах лаванды и ароматом богатства и власти.

— Ну почему же, — возразил я, стараясь говорить легко, почти шутливо. — У них есть руны на запястьях…

— У тебя тоже есть, но ты же не ведешь себя как озабоченный идиот…

Я промолчал. Перед глазами возник образ Лады — ее темные волосы, раскиданные по подушке, ее глаза, полные страсти, ее сильные руки, нежно обнимающие меня за шею. Я мысленно тряхнул головой, отгоняя видение. Мне в самую пору было вести себя именно так — как озабоченный идиот, тоскующий по женщине.

Мы дошли до двери моего номера. Забава остановилась, не отпуская мой локоть.

— Пригласишь на бокал морса? — спросила она, и я услышал в ее голосе мольбу о спасении от одиночества.

Секунду или две я колебался, глядя девчонке в глаза и пытаясь прочесть ее намерения. Серые глаза смотрели на меня прямо, открыто — без кокетства, без игры. В них была только усталость и одиночество. Бездонное, всепоглощающее одиночество человека, который потерял самое дорогое.

Я распахнул дверь, приглашая войти. В чтении мыслей не помогали даже девять рун на запястье.

Номер был просторным и роскошным — высокие потолки, огромная кровать под балдахином, антикварная мебель темного дерева. Окна выходили на Ладожское озеро, и через стекло были видны отблески лунного света на темной воде. Но эта роскошь казалась мне чужой, неуместной. После месяцев на Полигоне, после сырых подземелий и жестких лежанок — все это великолепие выглядело декорацией, театральным задником.

— Налей клюквенного, — попросила Забава, остановившись перед балконной дверью. — Хочется чего-то горького…

Я подошел к столику с напитками, налил морс в два хрустальных бокала. Темно-красная жидкость была похожа на кровь — и от этой мысли в горле встал комок. Слишком много крови я видел за последние месяцы. Слишком много ее пролил.

— Пойдем на балкон, — предложила Забава, принимая бокал. — Мне нужен воздух…

Мы вышли на балкон с бокалами в руках и, ежась от холода, встали у перил. Ночь была тихой, а небо — ясным. Поверхность Ладожского озера серебрилась в лунном свете и напоминала огромное зеркало, отражающее звездное небо. Мир казался мирным и безопасным — словно и не было никаких Игр, никаких Тварей и Прорывов, никакой смерти.

— Мне плохо без него, — неожиданно сказала Забава и выпила морс залпом, словно это был крепкий алкоголь. — Без него и от того, что я так и не призналась ему в любви…

Я посмотрел на Полоцкую и застыл на месте. В ее глазах стояли слезы — крупные, прозрачные, готовые вот-вот скатиться по щекам. Она не пыталась их скрыть, не отворачивалась, не прятала лицо. Просто стояла и смотрела на меня — беззащитная, сломленная, открытая в своем горе.

Девчонка не врала — это руны позволяли определять точно. Обостренное восприятие эмоций, способность чувствовать ложь на инстинктивном уровне — один из даров, которые давала рунная сила. Забава говорила правду. Она любила Всеслава Кудского, веселого балагура с озорными глазами. И поэтому была сама не своя после его гибели.

— Всеслав был хорошим парнем и моим другом, — сказал я и нежно вытер первую слезинку с ее щеки. Кожа под моими пальцами была холодной, почти ледяной. — Если бы не он, я был бы мертв…

— Я тоже, — призналась Забава, и ее голос дрогнул. — Он спас меня от Твари в первой тайной вылазке. Так мы и познакомились…

Она говорила тихо, почти шепотом, словно боялась спугнуть воспоминания. Ее глаза смотрели куда-то вдаль — мимо озера, мимо звезд, в прошлое, которое уже не вернуть.

— Это было ночью, в лесу, — продолжила она, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. — Я отбилась от группы, заблудилась. И тут на меня выскочила Тварь — огромная, черная, с горящими алыми глазами. Я была парализована страхом, не могла пошевелиться. А Всеслав… Он просто появился из ниоткуда. Бросился на нее, отвлек, дал мне время прийти в себя. А потом, когда все закончилось, улыбнулся и сказал: «Не благодари. Я просто не мог позволить такой красавице стать кормом для этой уродины!».

Она рассмеялась — коротко, горько, сквозь слезы.

— Типичный Всеслав. Всегда отшучивался. Даже когда было не до шуток.

— Почему ты не призналась ему в любви? — спросил я тихо.

Забава долго молчала, глядя на лунную дорожку на воде. Когда она заговорила, голос прозвучал глухо и безжизненно.

— Потому что любила. Любила и не хотела дарить пустых надежд. Он был моим первым и единственным парнем, но нам не суждено было быть вместе. Всеслав страдал бы меньше после расставания, думая, что я его не люблю.

Она резко повернулась ко мне.

— Холодно, — сказала Забава и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде была просьба — безмолвная, отчаянная. — Обними меня…

Я обнял девчонку. Просто обнял — без задних мыслей, без желания, без расчета. Просто потому, что она нуждалась в тепле, в нежных прикосновениях, в ощущении, что она не одна в этом мире.

Забава крепко прижалась ко мне, уткнулась лицом в грудь и заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали от рыданий. Ее тело сотрясалось как в лихорадке, а я молчал, поглаживая ее по голове, по спине, по дрожащим плечам.

Я молчал по многим причинам. Во-первых, потому что был косвенно виновен в смерти Всеслава — он погиб, защищая меня, приняв удар, предназначавшийся мне. Если бы я был внимательнее, если бы действовал быстрее, если бы… Тысячи «если бы» терзали меня каждую ночь.

А во-вторых — потому что у меня не было слов утешения. Не существовало фраз, способных облегчить такую боль. Не было заклинаний, снимающих тоску по ушедшим. Их не существовало во всем этом удовом мире.

Забава подняла голову и снова посмотрела мне в глаза. Ее лицо было мокрым от слез, ресницы слиплись, а в серых глазах плескались боль, нежность и что-то еще — отчаянное, почти безумное.

А потом она потянулась губами к моим и поцеловала. Ее губы были теплыми и мягкими, настойчивыми и нежными одновременно. Я чувствовал ее слезы на своих щеках, чувствовал дрожь ее тела, чувствовал отчаяние, с которым она прижималась ко мне.

Но я не отвечал на поцелуй. Стоял неподвижно, позволяя ей целовать себя, но не отвечая. Мне казалось, что я предаю Всеслава, несмотря на то, что он был мертв. Что целую его девушку — девушку, которую он любил, хоть и не знал об ответной любви. Что оскверняю память о друге.

Но оттолкнуть Забаву в таком состоянии я тоже не мог. Это было бы слишком жестоко, слишком бесчеловечно. Она искала утешения, искала тепла, искала хоть какой-то связи с живым человеком. И отказать ей в этом значило ударить по истекающей кровью ране.

— Я не могу, — сказал я, мягко отстранившись от теплых и жаждущих ласки губ. Мой голос звучал хрипло, неуверенно. — Веслава — твоя подруга, а я…

— Ей наплевать, с кем ты спишь, — тихо сказала Забава, не отпуская меня. Ее пальцы судорожно сжимали ткань моей рубашки. — Ей вообще мужчины не нужны…

Я знал это. Веслава никогда не скрывала этого — по крайней мере, от тех, кому доверяла. Наш брак был политической сделкой, альянсом двух княжеств, а не союзом двух любящих сердец. Она не ревновала бы меня к другой женщине, потому что не претендовала на мою верность в постели. Ей нужно было лишь мое семя, моя сила, мои руны — но не моя любовь.

— Я знаю, но… — начал я, не зная, как объяснить то, что чувствую сам.

— Не прогоняй меня, ладно? — из глаз Забавы снова хлынули слезы, и ее голос сорвался. — Так плохо, как сейчас, мне еще не было никогда. А скоро будет еще хуже…

Она говорила о предстоящей свадьбе с Богуславским. О жизни рядом со стариком, которого не любит и никогда не полюбит. О бесконечных годах притворства, вежливых улыбок и пустоты в сердце.

— Ты нужен мне, — ее голос был почти умоляющим. — Без тебя я просто сойду с ума. Я уверена, что Всеслав наблюдает за нами из чертогов Единого и радуется. Потому что тебя он тоже любил. Любил как друга…

Я мысленно помянул Единого в связке со всеми известными мне ругательствами. Почему все так сложно? Почему каждый выбор в этой жизни — между плохим и худшим? Почему нельзя просто жить, не разрываясь между долгом и желанием, между честью и состраданием?

Передо мной стояла девчонка, потерявшая любимого человека. Девчонка, которую ожидала ненавистная свадьба со стариком. Девчонка, которая искала хоть каплю тепла в этом холодном мире. Мог ли я оттолкнуть ее? Имел ли право?

А Всеслав… Всеслав был мертв. Мертвые не ревнуют. Мертвые не обижаются. Мертвые — просто мертвые. Они уходят, оставляя живых разбираться с последствиями.

Забава обняла меня за шею, медленно приблизила свое лицо к моему и вновь поцеловала. Ее губы были настойчивыми, требовательными, но в этой требовательности не было похоти — только отчаяние. Она целовала меня так, словно пыталась утопить свою боль в этом поцелуе, заглушить крик истерзанной души, найти хоть какое-то спасение от невыносимого одиночества.

И что-то сломалось во мне. Последняя преграда, которую я выстроил вокруг себя, рухнула под напором ее боли и желания. Я слишком долго был сильным. Слишком долго держал все в себе. Слишком долго играл роль праведника.

И я ответил на поцелуй.