Игры Ариев. Книга пятая

Глава 5 Безумие жизни

Рассвет был кровавым. Восходящее солнце окрасило небо в багровые и алые тона, будто само небо истекало кровью. Низкие облака, плывущие на горизонте, пылали оранжевым и пурпурным, а между ними пробивались золотые лучи, превращающие утренний туман в светящуюся завесу. Красный рассвет — дурная примета, говорили наши предки — кровь прольется до заката.

Двенадцатая Крепость встретила нас закрытыми наглухо вратами и ярким, пульсирующим сиянием Рунного Купола. Полусфера неонового света мерцала, отбрасывая блики на высокие крепостные стены и башню. Увидев это, я вздохнул с облегчением. Наблюдать картину очередного массового убийства, подобного резне в Восьмой Крепости, мне не хотелось.

Руны на запястье делали свое дело, постепенно, день за днем, превращая меня в равнодушную к чужим смертям машину для убийства. Я чувствовал это изменение — медленное, почти незаметное, но неумолимое. Как яд, который капля за каплей отравляет душу. Эмоции притуплялись, эмпатия выцветала, жалость испарялась. Но я все еще оставался человеком. Пока еще. Глубоко внутри еще теплилась искра человечности, которую руны погасить не смогли.

Убитые кадеты Восьмой Крепости сгорели в погребальном костре день назад, их тела превратились в пепел и дым, развеянный ветром над лесом, но меня до сих пор преследовал тошнотворный горелой плоти. Казалось, что я чувствовал его даже сейчас, стоя перед закрытыми воротами Двенадцатой Крепости.

Ее защитники ждали нас и сдаваться явно не собирались. Купол светился ярко и ровно, что говорило о полном заряде Рунного Камня. Ворота были закрыты и укреплены. На вершине башни мелькали силуэты кадетов — они высматривали наше войско среди деревьев и сдаваться явно не собирались. Впрочем, на такой сценарий я даже не рассчитывал.

План был совершенно иной — посеять сомнения в души защитников. Расколоть их изнутри. Заставить усомниться в своих командирах, в правильности выбранного пути, в необходимости сопротивления Союзу Крепостей. Собственно, посеяны эти семена сомнений были уже давно, еще в момент создания Союза, когда в Крепости Тульского появились переговорщики. Но за последние дни разведчики довершили дело, поведав кадетам Туровского о печальной судьбе Восьмой Крепости, о массовой резне, которую устроили там свои же командиры ради получения рун.

Я, пятеро командиров и мой неизменный телохранитель и соглядатай Кудский стояли в нескольких десятках метров от ворот с белыми флагами в руках. Мы ждали решения командира Крепости. Ждали, когда Илья Туровский выйдет на переговоры — или откажется от них, тем самым подписав себе смертный приговор многим защитникам Крепости.

Княжич Туровский был достаточно умен, чтобы понять простую истину — без вступления в Союз его Крепость была обречена. Рано или поздно мы возьмем ее, силой или хитростью, штурмом или осадой. Вопрос был только во времени и количестве жертв. И по той же самой причине он прекрасно понимал, что ему не выжить в любом случае. Веслава Новгородская никогда не простит ему отказ присоединиться к Союзу добровольно. Илья оказался в западне, из которой не было хорошего выхода. Любой выбор вел к смерти, и он наверняка прекрасно это понимал.

— Думаешь, они выйдут? — негромко спросил Кудский, указав взглядом на закрытые ворота. — Сколько еще мы будем здесь стоять, как идиоты с этими флагами?

— Столько, сколько потребуется, — ответил я спокойно, не отводя взгляда от ворот Крепости. — Силой мы Крепость не возьмем, Всеслав. У нас еще форпост Тульского на очереди. А на эту Крепость у нас нет ни времени, ни сил для долгой осады. Туровский не сможет отказаться от переговоров — его свои же не поймут, подумают, что он их на верную смерть обрекает. У него выхода нет — говорить с нами придется.

— Думаю, что Тульского он боится больше, чем Новгородскую, — задумчиво произнес Тихомир Зубцовский, коренастый парень с мощными плечами. Он стоял справа от меня, держа древко с белым флагом обеими руками. — Туровский знает, на что способен Тульский, когда речь идет о предательстве. Он не сдастся добровольно, Олег. Будет упираться до последнего.

Я не стал возражать, потому что продуманный и спокойный Тихомир был прав. Илья действительно будет упираться до последнего, цепляться за любую возможность избежать капитуляции. Но я надеялся на рядовых кадетов. Надеялся на русский бунт — бессмысленный и беспощадный, который вспыхивает внезапно и сметает все на своем пути. Когда терпение кончается, когда страх смерти пересиливает страх перед командирами, когда люди понимают, что им терять уже нечего — они становятся страшной силой.

— Скоро узнаем — сдастся или нет, — процедил Всеград Искорский, ухмыльнувшись своей фирменной, несколько наглой улыбкой т тряхнул косичками с разноцветными бусинами. — А если не сдастся — значит, повоюем!

На крепостной стене появились вооруженные мечами защитники — сначала трое, потом пятеро, потом больше десятка. Они выстроились вдоль парапета, глядя на нас сверху вниз. Ворота заскрипели и медленно, словно нехотя, начали открываться. Тяжелые дубовые створки, окованные железом, разъезжались в стороны с протяжным, раздражающим стоном. В проеме показались фигуры с белыми флагами в руках — их было семь.

Традиции предков гласили, что переговорщиков должно быть минимум трое и равное количество с обеих сторон. Это был священный закон, нерушимое правило, которое соблюдалось веками. Именно поэтому нас было семеро — я специально выбрал это число, хотел выманить из Крепости как можно больше командиров.

Туровский не пользовался поддержкой среди рядовых кадетов — это было известно по донесениям разведчиков. Илья удерживал власть в руках силой и страхом перед возмездием со стороны Тульского. И потому мой план не выглядел фантастичным или неосуществимым. Если он удастся, то мы захватим Крепость без боя, без крови, без лишних смертей. Если же нет…

— Все может кончиться боем прямо сейчас, — тихо, едва слышно прошептал мне Кудский, наклонившись ближе. — Мне это не нравится, Олег! Мы стоим здесь как мишени на открытом пространстве. Если они решат атаковать…

— Не ссы, у меня уже семь рун — я прикрою твою задницу, — ответил я, стараясь говорить уверенно, хотя сам испытывал похожее беспокойство. — Хочу посмотреть на смертника, который ко мне сунется. Семирунник — это серьезная сила, Всеслав. Я могу отбиться от целого десятка, даже если они все вместе навалятся.

Переговорщики шли медленно, размеренно, демонстрируя, что не спешат и не боятся. На поясе каждого висел меч — парламентеры всегда вели переговоры вооруженными, это тоже было частью традиции. Они остановились перед мерцающим полем купола, и на мгновение защитное поле погасло. Парни ступили с мостков на землю, и неоновое сияние вспыхнуло вновь, окутав Крепость защитным коконом.

Парламентеры не спеша приблизились к нам и остановились в нескольких шагах. Достаточно близко, чтобы говорить не повышая голоса, но успеть отреагировать на внезапную атаку. Я всматривался в их лица, пытаясь прочитать эмоции, оценить настроение и понять настрой.

— Здравствуй, Олег, — холодно сказал Туровский, презрительно оглядев меня с головы до ног. — Предлагаю не тратить драгоценное время на расшаркивание друг перед другом и не кичиться родовыми фамилиями. С чем пришел, перебежчик?

Последнее слово он произнес с ядовито, растягивая каждый слог. Перебежчик. Предатель. Изменник.

— С предложением союза, — невозмутимо ответил я, пропустив оскорбление мимо ушей. — Княжна Веслава Новгородская мудра и практична и не хочет бессмысленных смертей. Если согласитесь вступить в Союз Крепостей, вам будет гарантирована жизнь. Всем кадетам, без исключения. А если не согласитесь…

Я сделал паузу, давая переговорщикам возможность самим додумать, что произойдет в случае отказа.

— Угрозы из уст перебежчика звучат нелепо, — с нескрываемой злостью выпалил Туровский и демонстративно сплюнул себе под ноги. — Так же нелепо, как и само предложение союза!

— Ваш ответ — нет? — спросил я, проигнорировав ядовитый укол Ильи, и медленно обвел взглядом шестерых командиров Крепости, стоящих позади Туровского.

В этом диалоге они были статистами, молчаливыми наблюдателями, но судя по виду, были согласны с Туровским. Я смотрел им в глаза и думал лишь об одном: участвовали они в убийстве Святослава и Юрия или нет?

— Нет! — твердо, без тени сомнения заявил Туровский, глядя мне прямо в глаза. — Мы не верим княжне Новгородской, не верим ее обещаниям и красивым словам. А еще меньше верим тебе, предатель! Ты должен был сдохнуть вместе с Тверским и Ростовским!

Сознание обожгла неконтролируемая вспышка гнева. Руны на запястье отозвались на мои эмоции, засветились ярче, и Рунная Сила забурлила в венах, требуя выхода. Я был готов активировать все семь рун, броситься на Илью и задушить его голыми руками. Я даже непроизвольно подался вперед, готовясь к атаке. Но меня удержал Кудский. Он молниеносно среагировал, положив тяжелую руку мне на плечо и крепко, до боли сжал ее, возвращая к реальности.

В этот момент из Крепости послышались крики — сначала один, потом несколько, потом целый хор голосов, сливающихся в нестройный гул. Раздался звон мечей и Рунный Купол погас. Восстание, на которое я так надеялся, на которое делал ставку, началось. Рядовые кадеты наконец взбунтовались против своих командиров.

Переговорщики обернулись как по команде, словно незримый кукловод дернул за невидимые нити. Они застыли оценивая происходящее, а затем активировали руны и растворились в воздухе, материализовавшись мгновение спустя перед распахнутыми воротами Крепости. Их силуэты вспыхнули неоновым свечением, а обнаженные клинки загорелись чистым золотом.

Пастухи бросились на взбунтовавшееся стадо, чтобы снова загнать его в стойло, подчинить, наказать зачинщиков. Но на каждого пастуха всегда найдется волк, более сильный и голодный хищник.

Мгновение я раздумывал, взвешивал варианты, прокручивал в голове возможные сценарии и их последствия. А затем сбросил руку Кудского со своего плеча, активировал все семь рун, почувствовал, как тело наполняется невероятной мощью, и бросился вслед за парламентерами, обнажая меч. Спасибо мудрым предкам, которые установили традицию всегда вести переговоры, будучи вооруженными до зубов.

Время замедлилось. Мир вокруг превратился в вязкую субстанцию, через которую я двигался, в то время как все остальные увязали в ней, как мухи в меду. Звуки растягивались, становились глубокими и басовитыми, как будто кто-то замедлил запись в десять раз. Сердце билось размеренно и громко — я слышал каждый его удар, ощущал, как кровь, насыщенная Рунной Силой, разливается по венам мощными волнами, наполняя каждую клетку тела невероятной энергией.

Я ворвался в ворота — вернее, материализовался во внешнем дворе Крепости. Бойня уже началась. Командиры Туровского, ускорившись так же, как и я методично вырезали восставших кадетов. Золотые клинки, горящие Рунной Силой, превращались в размытые всполохи, оставляя в воздухе россыпь кровавых брызг.

Рядовые кадеты атаковали волнами, пытаясь завалить командиров числом, но разница в силе была слишком велика. Двух- и трехрунники против пяти- и шестирунников — это не бой, это избиение. Один командир стоил десятка обычных кадетов, может, больше.

Пространство сложилось, как лист бумаги, и я шагнул сквозь эту складку, появившись позади высокого парня с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Он только что пронзил мечом грудь молодой девушки. Парень не услышал моего появления. Не почувствовал опасности. Мой меч прошел между его ребер, легко, словно сквозь масло. Светловолосый командир выдохнул с влажным, булькающим хрипом и меч выпал из его вмиг ослабевших пальцев.

— Отойдите, — сказал я громко, обращаясь к рядовым кадетам, и мой голос наполненный Рунной Силой прозвучал странно — низко и гулко. — Отойдите все! Это мой бой!

Туровский развернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах вспыхнуло понимание — он вмиг осознал, что произошло. Я нарушил священную традицию. Убил парламентера. Совершил немыслимое, непростительное преступление против законов предков.

— Ты убил переговорщика⁈ — воскликнул он, и в его голосе звучал настоящий ужас. — Ты осквернил традицию!

— Вы покинули переговоры, и в этот момент потеряли защиту! — возразил я. — Бросайте оружие и сдавайтесь — это последний шанс!

Ответом мне был вой ярости. Шестеро оставшихся в живых командиров развернулись ко мне, вмиг забыв о рядовых кадетах, которые отступили, образуя широкий круг вокруг нас. Они замерли, наблюдая за происходящим с широко раскрытыми глазами. Никто не пытался помочь ни той, ни другой стороне., что даже восставшие кадеты не решались присоединиться к убийце.

Мои собственные командиры, ворвавшиеся в Крепость следом за мной, тоже остановились у ворот. Я видел их периферийным зрением — Кудский, Тихомир, Всеград, остальные. Они стояли неподвижно, словно окаменели, и смотрели на меня с выражениями шока и ужаса на лицах. Убийство парламентеров было настолько вопиющим нарушением священных традиций, что они не решились вмешаться.

Я остался один. Один против шестерых высокорунников. И мне было плевать на традиции, на осуждение в глазах окружающих, на то, что меня будут проклинать в песнях и легендах. Плевать. Все что случилось на Играх, остается на Играх.

Они бросились на меня почти одновременно. Шестеро против одного. Их клинки превратились в вихрь золотых всполохов, атакующих со всех сторон сразу — спереди, сбоку, сзади, сверху. Кадеты окружили меня плотным кольцом, не давая пространства.

Но они не были семирунниками. А я был.

Время замедлилось еще сильнее. Их движения стали вялыми, заторможенными, словно они двигались под водой. Я видел траектории их клинков еще до того, как выпады были завершены. Седьмая Руна обострила восприятие до абсолютного предела, превратив меня в существо, живущее на другой скорости, в другом темпе.

Я исчез и материализовался позади темноволосой девушки — одной из ближайших сподвижниц Туровского. Она среагировала мгновенно, инстинкты предупредили об опасности и начала разворачиваться, начала поднимать меч для блока. Но она была слишком медленной. Все они были слишком медленными.

Мой клинок прошел по горизонтальной дуге, целясь в шею. Девушка попыталась отклониться, но не успела. Она выронила меч, схватилась за горло обеими руками, тщетно пытаясь зажать рану. Она попятилась, сделала два неверных шага, и повалилась на бок, конвульсивно дергаясь в агонии.

Коренастый парень с густой черной бородой атаковал меня справа, нанося серию быстрых ударов. Его техника была отличной, движения точными, но для меня он двигался словно в замедленной съемке. Я отбил первый удар, уклонился от второго, заблокировал третий. Наши мечи встретились с громким звоном, и я почувствовал огромную силу в его руках — шесть рун давали ему впечатляющую мощь. Но недостаточную.

Я исчез. Материализовался слева от него и атаковал, целясь в бок. Бородач попытался отреагировать, начал разворачиваться, но я был быстрее и нанес диагональный удар — от плеча к бедру. Бородач рухнул на колени, пытаясь удержать внутренности, затем повалился на бок и затих.

Оставшиеся в живых поняли, что одиночные атаки не работают. Поняли, что я слишком быстр, слишком силен для лобовых столкновений. Они начали действовать совместно более осторожно, координируя действия и прикрывая друг друга.

Молодой рыжеволосый парень атаковал спереди, отвлекая внимание. Высокая блондинка с холодными серыми глазами занесла меч слева. Еще двое атаковали справа и сзади одновременно.

Я не стал блокировать или уклоняться. Я просто исчез. Переместился вверх, появившись в воздухе, в трех метрах над землей. На мгновение я завис там, и их мечи прошли сквозь пустое пространство, где я был секунду назад. Я обрушился вниз, на рыжеволосого парня, используя силу падения для усиления удара и располовинил его. Он даже вскрикнуть не успел, упал на камни, дернулся несколько раз, словно рыба на суше, затем обмяк.

Еще один атаковал меня, сбоку. Я перекатился в сторону, и клинок прошел в нескольких сантиметрах от моей головы, высекая искры из каменной брусчатки. Вскочил на ноги в одном плавном движении и немедленно контратаковал. Мой меч прошел снизу вверх, от бедра к плечу, рассекая живот близнеца. Парень посмотрел вниз, на свои собственные внутренности, сделал шаг, еще один, а затем рухнул лицом на камни.

Следующий бросился на меня, забыв о технике, о тактике, о разумной осторожности. Просто атаковал, нанося удары с такой скоростью и силой, что его меч превратился в размытое золотое пятно. Я отбивал его выпады, отступая по кругу, давая ему выплеснуть ярость, дожидаясь момента, когда он совершит ошибку. И он совершил. Сделал слишком широкий замах, открывшись перед ударом, и я воспользовался этим мгновением. Шагнул внутрь его защиты, обошел клинок и вонзил свой меч ему в живот. Парень охнул, его глаза закатились, и он обмяк, повиснув на моем мече. Я дернул за рукоять, сделал шаг назад, и тело рухнуло вперед с глухим стуком.

Блондинка с холодными серыми глазами смотрела на меня с выражением, в котором смешались страх и решимость. Она понимала, что обречена. Понимала, что против меня у нее нет шансов. Но она не собиралась сдаваться. Не собиралась умолять о пощаде. Она оставалась воином до конца.

— Сдавайся, — предложил я, хотя знал, что она откажется. — Ты храбро сражалась и заслужила право на жизнь…

— Иди к праотцам, — прошипела она и переместилась в пространстве.

Девушка атаковала, вложив в удар всю свою оставшуюся Рунную Силу. Он был быстрым, невероятно быстрым — даже для меня. Почти идеальным. Почти. Я исчез в последнее мгновение, когда ее клинок был в сантиметре от моей груди. Материализовался позади блондинки и нанес единственный удар — точный и милосердный, прямо в сердце.

Блондинка застыла, ее меч выпал из пальцев. Она медленно посмотрела вниз, на окровавленное острие, вышедшее из ее груди, затем запрокинула голову и прошептала что-то — слишком тихо, чтобы расслышать. Я поймал ее тело, прежде чем оно упало, и аккуратно опустил на камни.

Илья Туровский стоял в центре окруженного трупами пространства и смотрел на меня. Его лицо было бледным, по вискам стекал пот, руки дрожали — он израсходовал много Рунной Силы в бою с рядовыми кадетами. Но в глазах горел яростный огонь.

Мы оказались в центре круга зрителей, как на древнем Тинге. Сотни кадетов — рядовые защитники Крепости и мои командиры застыли, наблюдая за происходящим. Никто не шевелился. Никто не говорил. Казалось, что они даже не дышали. Все смотрели на нас на меня и Туровского.

Я не спешил, хотя мог бы закончить этот бой за секунду — материализоваться за его спиной и пронзить сердце, прежде чем он успеет среагировать. Но я не стал этого делать. Потому что это сражение должно было стать уроком. Показательным выступлением. Демонстрацией силы апостольника, которая навсегда врежется в память всех присутствующих.

— Ты убил моих командиров, — медленно произнес Туровский, с трудом контролируя эмоции. — Убил парламентеров, пришедших под белым флагом. Нарушил священную традицию, которой тысяча лет! Ты осквернил все, во что мы верим!

— Я спас жизни, — ответил я спокойно, указав мечом на рядовых кадетов. — Жизни твоих кадетов, Илья. Тех, кого ты собирался вырезать за неповиновение. Спас сотни жизней, которые были бы потеряны в бессмысленной осаде. Я выбрал практичность вместо традиции. Жизнь вместо чести.

— Ты выбрал предательство, — процедил он сквозь зубы. — Как выбирал всегда. Предал Тульского. Предал Святослава и Юрия. Предал всех нас. И теперь предаешь самые основы нашего общества, наших законов.

— Хватит разговоров, — сказал я, активируя руны, и мое тело снова окутало неоновое свечение. — Защищайся!

Я атаковал медленно, демонстративно медленно, давая Туровскому возможность отреагировать. Нанес удар сверху — он заблокировал. Атаковал сбоку — он отбил. Сделал выпад вперед — он отступил. Мы двинулись по кругу, обмениваясь ударами.

Туровский был хорошим бойцом. Очень хорошим. Его техника была безупречной, каждое движение — экономным и точным. Он не растрачивал Силу попусту, использовал каждое преимущество, которое мог найти. Но у него было шесть рун, а не семь, как и у меня.

Я начал ускоряться. Мои удары становились быстрее, сильнее, агрессивнее. Я атаковал со всех сторон, не давая передышки, не позволяя Илье перевести дух. Сверху, снизу, сбоку, по диагонали — мой меч превратился в золотой вихрь, окруживший его со всех сторон. Туровский отбивался отчаянно, но я отчетливо видел, что он начинает уставать. Видел, как замедляются его движения, как начинают дрожать руки, как тяжелеет дыхание.

Я исчез. Материализовался справа от него и атаковал. Он отбил, но слишком поздно — мой меч прошел по его предплечью, оставив глубокий порез. Исчез снова. Появился слева. Атаковал. Ранил в бедро. Исчез. Появился сзади. Нанес удар в спину — неглубокий, но болезненный. Исчез. Появился спереди. Оставил порез на щеке.

Я играл с ним. Методично, жестоко, беспощадно. Наносил раны одну за другой, не смертельные, но болезненные. Показывая всем, что он беспомощен передо мной. Что вся его сила, все его умение, все его руны ничего не значат против меня.

Илья заметался, пытаясь предсказать, где я появлюсь в следующий раз. Он крутился на месте, вскидывал меч для блоков, но я каждый раз возникал в неожиданном месте.

Я атаковал в последний рази нанес удар сверху, вложив в него всю доступную мне Рунную Силу. Туровский попытался заблокировать, поднял меч для блока, но его руки дрожали от усталости, хват был слабым. Мой клинок прошел сквозь его защиту, снес меч и продолжил движение, пронзив сердце.

Туровский замер, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Я выдернул клинок, и Илья рухнул на колени. Его рот открылся, словно он хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался только хрип. Я развернулся, делая широкий замах, и мой меч прошел горизонтально, на уровне его шеи. Голова бывшего командира Крепости слетела с плеч и покатилась по камням. Тело качнулось, простояло секунду, а затем повалилось вперед.

Я опустил меч и медленно обвел взглядом замершую толпу. Сотни глаз смотрели на меня — одни с ужасом, другие с отвращением, третьи с чем-то похожим на благоговейный страх. Я показал им, в чьих руках сила. Показал, что значит семь рун на запястье того, кто готов использовать их без колебаний, без жалости, без оглядки на традиции и законы.

Я нарушил священную традицию. Убил семерых парламентеров, пришедших под белым флагом. Совершил то, что не совершал никто на протяжении веков. И теперь это пятно останется на мне навсегда. Но я взял Крепость. Без осады. Без штурма. Без лишних жертв среди наших бойцов и ее защитников.

Я шагнул к воротам и двинулся сквозь расступающуюся толпу кадетов, которые смотрели на меня с презрением и ужасом. Я шел в лес. Мне нужно было остаться в одиночестве. Хотя бы на пару часов. Чтобы очистить руки от крови, а мысли — от заполняющего меня отчаяния.

Я превратился в чудовище, достойное носить титул Апостольного Князя или же стал наконец самим собой. Мой биологический отец — князь Псковский был прав. Он был бы горд за меня.