Игры Ариев. Книга пятая

Глава 13 Возвращение блудного сына

Гастрольный тур победителей Игр всегда начинался в Пскове, а заканчивался в Великом Новгороде. Так повелось с тех незапамятных времен, когда Игры Ариев превратились из жестокой необходимости в красочное зрелище для масс. Этот маршрут подчеркивал значение самых могущественных апостольных княжеств — Псковского и Новгородского, двух столпов, на которых держалась вся Империя.

Из Старой Ладоги в Псков я приехал на автобусе, вместе со всеми остальными победителями, отвергнув предложение князя Псковского совершить это путешествие в его личном автомобиле. Черный бронированный лимузин с гербом княжества на дверцах напрасно ждал меня у входа в гостиницу в Старой Ладоге.

Это был не просто каприз и не попытка продемонстрировать независимость. Хотя, безусловно, желание показать князю, что я не собираюсь плясать под его дудку, тоже присутствовало. Но главная причина была куда прозаичнее — я не хотел оставаться наедине со своими мыслями в тишине роскошного салона.

Селиться в Псковском Кремле я тоже не стал, хотя там для меня подготовили княжеские покои. На этот раз без цепей и решеток на окнах — как любезно уточнил князь в своем приглашении. Я оценил черный юмор Псковского, но принять приглашение отказался.

Я остановился в гостинице, как и все участники шоу. Официально — чтобы не выделяться среди других победителей и не давать повода для сплетен и пересудов. Неофициально — потому что так было проще сохранять дистанцию между собой и человеком, которого я поклялся уничтожить.

Гостиница «Псков» располагалась в самом сердце города. Массивное здание в псевдорусском стиле возвышалось над соседними постройками, словно застывший во времени осколок давно минувшей эпохи. Внутри все было иначе — современная роскошь соседствовала с тщательно подобранными элементами старины, создавая атмосферу дорогого, но не вульгарного комфорта.

Мне выделили шикарный двухкомнатный номер на верхнем этаже с видом на центральную площадь. Персональный люкс для главного героя Игр — с гостиной, спальней, собственной ванной комнатой и даже небольшим кабинетом. После палаток на Полигоне и убогих каморок в Крепостях все это великолепие казалось почти неприличным излишеством.

Я стоял перед панорамным окном с бокалом травяного чая в руках и наблюдал за последними приготовлениями к представлению. Внизу, на площади, кипела работа. Безруни заканчивали монтаж грандиозной сцены и конструкций с мощными осветительными приборами и звуковой аппаратурой.

Металлические фермы поднимались над площадью, опутанные паутиной кабелей и проводов. Огромные экраны, пока еще темные и безжизненные, ждали своего часа, чтобы показать выступление во всех подробностях всем каждому зрителю. Звукоинженеры настраивали колонки, и отрывистые звуки музыки и тестовых сигналов долетали даже сюда, приглушенные толстым стеклом.

После бурной ночи с Забавой меня мучило чувство вины. Оно свернулось тугим колючим клубком внутри, и при каждом воспоминании о прошедшей ночи выпускало острые иглы, царапая душу изнутри. Умом я понимал, что это чувство искусственно раздуто мной самим, что оно не имеет под собой реальных оснований, что я ничего никому не должен — но избавиться от него не мог. Как не мог избавиться от навязчивых образов, преследовавших меня с самого пробуждения.

С Забавой мне было по-настоящему хорошо, как не было ни с одной другой девушкой, даже с Ладой. Забава дарила мне то, чего я был лишен последние недели — человеческое тепло, искреннюю нежность, возможность хоть на несколько часов забыть о крови, смерти и мести. Ей со мной было тоже хорошо — я это чувствовал, видел в ее глазах, слышал в ее страстных стонах.

Но нас не связывали чувства. Только желание забыться, уйти от реальности, хоть ненадолго перестать быть теми, кем нас сделали Игры. Только животная страсть, которая кружила голову и не давала думать ни о чем, кроме секса. Мы использовали друг друга — два сломанных человека, пытающиеся склеить друг друга из осколков.

Я отхлебнул остывшего чая и поморщился — напиток стал горьким, противным, похожим на полынную настойку. И все же что-то царапало меня изнутри. Что-то, чему я не мог подобрать названия. Какое-то смутное ощущение неправильности, словно я нарушил какой-то неписаный закон, хотя формально никаких законов нарушено не было.

В дверь тихо постучали. Три коротких, деликатных удара — так стучит человек, привыкший к дворцовому этикету, знающий, как привлечь внимание, не потревожив лишний раз важную особу. Ауры рунника я не почувствовал, а значит, Забава все еще отсыпалась в своем номере двумя этажами ниже.

Раздосадованный неожиданным вторжением в свое уединение, я поставил бокал на подоконник и подошел к двери. Пальцы обхватили рукоять кинжала, спрятанного за поясом, а затем я откинул хлипкую защелку — жалкую пародию на замок, не способную остановить даже ребенка, не говоря уже о профессиональном убийце.

На пороге стоял Иван Федорович Козельский — управляющий апостольного князя Псковского. Все та же идеальная осанка, словно вместо позвоночника ему вставили стальной стержень. Все тот же идеально выглаженный костюм — темно-серый, классического покроя, без единой морщинки, словно он только что вышел из ателье. И все то же идеально сыгранное почтение — вежливая маска, за которой могло скрываться что угодно.

Старик ничуть не изменился с нашей последней встречи: его глаза смотрели на меня из-под стекол очков с профессиональной бесстрастностью слуги, привыкшего не выдавать своих истинных чувств.

— Доброе утро, Олег, — поприветствовал меня он, склонив голову в учтивом поклоне.

С легким злорадством я отметил, что поклон был ниже, чем при нашем первом знакомстве. Значительно ниже. Тогда, в первую нашу встречу, он едва обозначил кивок — выказал формальную вежливость, адресованную незаконнорожденному выскочке. Теперь же это был настоящий поклон — почтительный, уважительный, адресованный высокородному князю.

Ненавистное мне отчество «Игоревич» он не упомянул. Мелкая деталь, но я оценил ее по достоинству. Козельский был слишком опытным царедворцем, чтобы совершать подобные оплошности случайно. Если он опустил отчество — значит, понял, как сильно я его ненавижу. Понял и принял во внимание.

— Доброе утро, — ответил я и картинно вскинул брови, изображая легкое удивление. — Чем обязан столь раннему визиту?

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, на часах было что-то около семи утра — время, когда нормальные люди еще досматривают последние сны. Но Козельский выглядел так, словно бодрствовал уже несколько часов — свежий и собранный. Преданные слуги князей порой забывали о собственных нуждах, растворяясь в служении своим хозяевам.

— Игорь Владимирович хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз, — мягко сказал старик, и его голос прозвучал так, словно речь шла о самом обычном приглашении на чаепитие.

Игорь Владимирович. Князь Псковский. Мой биологический отец. Убийца моей семьи.

— Не получится, — сказал я, не скрывая иронии, которая прорезалась в моем голосе помимо воли. — Не ощущаю давления его ауры!

Шестнадцатирунный князь Псковский должен был ощущаться за несколько сотен метров — как бушующий костер посреди ледяной пустыни. Но я не чувствовал ничего. Ни малейшего давления, ни отголоска чужой Силы.

— Игорь Владимирович ожидает вас на первом этаже гостиницы, в ресторане «Ладья», — ответил управляющий, не обратив ни малейшего внимания на мой тон. Его лицо оставалось непроницаемым — ни тени раздражения, ни намека на обиду. Идеальный слуга, вышколенный десятилетиями службы при дворе. — Я буду ожидать вас за дверью.

Несколько секунд я раздумывал — идти или не идти. Часть меня кричала, что это ловушка, что князь просто хочет заманить меня в укромное место и избавиться навсегда. Другая часть — холодная, расчетливая — напоминала, что убийство победителя Игр в гостинице накануне торжественных мероприятий было бы политическим самоубийством. Третья часть — та, что все еще хранила воспоминания о мести, о данной самому себе клятве — жаждала этой встречи. Жаждала увидеть лицо врага, посмотреть в его синие глаза и оценить пропасть, которая все еще нас разделяла.

В итоге я решился. От этого разговора мне в любом случае было не уйти. Рано или поздно мы должны были встретиться лицом к лицу — отец и сын, убийца и мститель. Лучше сделать это здесь и сейчас, нежели в Псковском Кремле.

— Буду готов через десять минут, — заверил я Козельского и закрыл дверь, не дожидаясь ответа.

Десять минут я потратил на то, чтобы привести себя в порядок — умылся, пригладил непослушные волосы, застегнул ворот рубашки, надел парадный камзол. Зеркало в ванной отразило мое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, с жестким, почти злым выражением.

Кинжал я оставил на месте, за поясом. На всякий случай.

По шикарным коридорам гостиницы мы с Козельским шли молча. Его шаги были бесшумными, как у призрака, — мягкие подошвы скользили по ковровым дорожкам, не издавая ни звука. Мои, напротив, гулко отдавались в тишине раннего утра, словно барабанный бой, возвещающий о приближении казни.

Псковский явился ко мне лично, презрев все устои и правила. Это было странно. По всем канонам придворного этикета, это я должен был явиться к нему — младший к старшему, сын к отцу, подданный к господину. Апостольный князь не покидал своей резиденции ради встречи с кем бы то ни было, кроме Императора. Его визит сюда, в эту гостиницу — пусть даже расположенную в его собственном городе — был нарушением всех мыслимых и немыслимых правил. Видимо, он был в курсе заключенной с Веславой сделки. Знал о нашем договоре. Понимал, что я больше не тот бесправный бастард, волю которого можно было игнорировать.

Я надеялся, что князя проинформировали не обо всех пунктах договора. Потому что в противном случае живым я из ресторана не выйду.

Ресторан «Ладья» располагался в отдельном крыле гостиницы. Пройдя сквозь строй официантов, которые при нашем появлении застыли по стойке смирно, мы оказались в небольшом помещении, стилизованном под кормовую каюту торгового корабля. Отдельный кабинет для особо важных гостей — я сразу понял это по роскоши отделки и по выражению лиц персонала.

Стены были обшиты темным деревом, отполированным до зеркального блеска. Низкие скамьи, обитые темно-красным бархатом, тянулись вдоль стен, создавая атмосферу уюта. Маленькие окна-иллюминаторы пропускали ровно столько света, сколько нужно для создания полумрака — не слепящего, но достаточного, чтобы различить лица собеседников.

Массивный деревянный стол, вырезанный из цельного куска дерева, был уставлен яствами. Серебряные блюда с нарезками, хрустальные графины с соками и морсами, корзинки с ароматной выпечкой, вазочки с медом и вареньем. От этого изобилия, от запахов еды, у меня сразу засосало под ложечкой. Организм, изголодавшийся за месяцы скудного питания на Полигоне, жадно реагировал на вид пищи.

Князь Псковский сидел не во главе стола, а сбоку, что немало меня удивило. Обычно он занимал центральное место — как подобает хозяину, как диктовал этикет, как требовало его положение. Но сейчас он устроился на скамье у стены, словно обычный безрунь, а не хозяин этого города.

Он окинул меня профессиональным взглядом опытного воина и политика. Его синие глаза, так похожие на мои собственные, скользнули по моей фигуре, отмечая каждую деталь — расправленные плечи, напряженные мышцы, руку, небрежно лежащую у пояса. Он заметил кинжал — я видел, как дернулся уголок его рта. Но он не стал комментировать, только улыбнулся — широко, открыто, словно приветствовал дорогого гостя, а не человека, поклявшегося его уничтожить.

— Присаживайся, блудный сын! — сказал князь и указал взглядом на скамью напротив. Его голос прозвучал тепло, по-отечески. — Иван Федорович, проследи, пожалуйста, чтобы нас с княжичем не подслушивали любопытные уши.

Козельский молча поклонился и вышел, бесшумно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, и мы остались вдвоем.

Я принял приглашение и сел на указанное место. Скамья оказалась удобнее, чем выглядела — мягкая подушка смягчила жесткость дерева, а высокая спинка позволила откинуться и принять расслабленную позу. Впрочем, расслабиться у меня не получилось. Каждый мускул был напряжен, а тело готово к бою.

Я откинулся на мягкую спинку и уставился на князя, не скрывая своей враждебности. Пусть видит. Пусть знает, что между нами нет и никогда не будет согласия, какую бы комедию мы ни разыгрывали перед публикой.

— Почему я не почувствовал давления твоей ауры? — спросил я вместо приветствия.

Это был не просто праздный вопрос. Рунная сила всегда оставляла след, всегда давила на окружающих, давила тем сильнее, чем больше рун на запястье. Пятнадцатирунный князь должен был ощущаться как бушующее пламя. А я не чувствовал даже тлеющего уголька.

— Когда разменяешь пятнадцатый ранг, тоже научишься, — ответил князь с легкой, покровительственной улыбкой и тут же ударил меня волной Рунной Силы.

Удар обрушился без предупреждения — мощный, сокрушительный, способный раздавить неподготовленного человека как букашку. Давление навалилось на грудь, на плечи, на голову, словно атмосфера вокруг меня внезапно сгустилась в сотни раз. Воздух стал тягучим и плотным, как застывающая смола. Кровь забурлила в жилах, а пульс подскочил до бешеного темпа.

Я выдержал удар, даже не поморщившись. Девять рун на моем запястье вспыхнули неоновым светом, принимая на себя основную тяжесть атаки, смягчая ее до терпимого уровня. Но если бы у меня не было этих девяти рун, я уже потерял бы сознание. Или умер — сердце просто остановилось бы, не выдержав нагрузки.

Князь смотрел на меня с явным интересом — изучающе, оценивающе, словно экзаменатор, проверяющий знания студента. Его улыбка стала шире, когда он увидел, что я не сломался.

— Неплохо, — констатировал он.

Облегчение накатило волной. Я позволил себе глубокий вдох — первый за несколько секунд, показавшихся мне вечностью. Руки едва заметно дрожали, но я спрятал их под столом, не желая демонстрировать слабость.

— Наверное, ты гадаешь, что заставило апостольного князя Псковского бросить все дела и лично пожаловать в эту дыру? — вскинув бровь, спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа. — Уважение, Олег! Я выказываю искреннее уважение победителю Игр и заправскому интригану! Ты превзошел мои самые смелые ожидания!

Он говорил это с такой гордостью в голосе, словно речь шла о его личном величайшем достижении. Словно он вырастил сына-чемпиона, а не отправил на смерть нежеланного бастарда. Словно между нами не было непреодолимой пропасти из крови и ненависти.

— Интригану⁈ — я позволил своему удивлению прорваться наружу.

Князь усмехнулся — ядовито и многозначительно.

— Не я же охмурил княжну Веславу Новгородскую…

— Твоя кровь! — ответил я и усмехнулся в ответ.

Князь медленно кивнул, принимая мою браваду с видом снисходительного превосходства.

— Ты блистательно выполнил свою часть нашего договора, — сказал он, наливая себе морс из хрустального графина. — А я готов выполнить свою…

— Ты хочешь сразиться со мной на арене? — спросил я.

— Нет, это будет не бой, а расправа, — Псковский пожал плечами. — Но сразиться тебе все же придется, правда, не со мной…

Он сделал паузу, отпивая морс маленькими глотками. Его лицо в полумраке кабинета казалось высеченным из камня — жесткие скулы, прямой нос, волевой подбородок. Мое лицо. Наше фамильное сходство было проклятием, от которого я не мог избавиться при всем желании.

— Я разговаривал с Императором, — продолжил он. — Он настоял на официальной церемонии принятия тебя в Род Псковских. Чтобы исключить любые сплетни и недомолвки. А пред волей апостольного князя Новгородского все мы — безруни!

Псковский усмехнулся и подмигнул — заговорщически, словно мы были союзниками, а не смертельными врагами. Самодержец всея Руси лично занимался судьбой какого-то бастарда. А причиной тому был наш брак с Веславой. Брак, который должен был объединить два сильнейших княжества и создать неодолимый альянс.

— Показательные выступления пройдут послезавтра, — сказал князь, подводя итог, — а торжественная церемония состоится завтра вечером. Будь готов, сын!

Последнее слово резануло слух, как всегда. Сын. Это слово в его устах звучало как насмешка, как издевательство над самим понятием отцовства. Он не был мне отцом — никогда им не был и никогда не станет. Мой настоящий отец погиб, защищая семью от человека, сидящего напротив. Но я не стал возражать и злословить. Рано или поздно мой клинок выскажет все, что я не мог сказать сейчас.

— Ты приехал, чтобы лично сообщить мне о церемонии? — спросил я, меняя тему.

Это тоже было странно. Для такого сообщения хватило бы Козельского или любого другого посыльного. Апостольный князь не разменивается на подобные мелочи. Его время слишком ценно, чтобы тратить его на курьерские функции.

— Приехал, чтобы тебя увидеть, — чуть помедлив, ответил князь.

Повисла пауза. Князь смотрел на меня — внимательно и изучающе, словно пытался запомнить каждую черту моего лица.

Я первым нарушил молчание.

— Наставник Гдовский просил передать, что вернул Долг Крови…

— Это очевидно — ты же вернулся живой… — обронил князь.

В его голосе не было ни благодарности, ни особого интереса. Долг выплачен — тема закрыта. Так князья Псковские вели свои дела — холодно, расчетливо, без лишних эмоций.

Я не стал доказывать, что выжил не только благодаря помощи наставника, хотя мне очень этого хотелось. Хотелось бросить ему в лицо, что я прошел через ад собственными силами, что победил вопреки всему, что выжил там, где должен был умереть.

— Что произошло на Играх между тобой, моей матерью и моим отцом? — спросил я вместо этого.

Лицо князя окаменело. Улыбка исчезла, сменившись жесткой, непроницаемой маской. Синие глаза стали холодными — двумя осколками льда, в которых не было жизни.

— Все, что случилось на Играх, остается на Играх, — холодно ответил Псковский.

Затем он выпил рюмку водки одним резким движением, поморщился и поднялся на ноги. Аудиенция была окончена. Князь не собирался отвечать на мой вопрос — ни сейчас, ни когда-либо еще. Тайны прошлого останутся тайнами, защищенные клятвой, которую давали все участники Игр Ариев.

— Машина за тобой прибудет завтра в шесть вечера, — сказал он, направляясь к выходу. — Сегодня приедет портной, чтобы подогнать парадный мундир — ты довольно сильно раздался в плечах.

Он остановился у двери и обернулся.

— Веди себя завтра прилично, как подобает истинному апостольному князю, ладно? — негромко произнес он.

Это прозвучало почти как просьба. Почти — но не совсем. В его голосе все еще слышались командные нотки, привычка повелевать, а не просить. Но что-то в интонации изменилось. Что-то, чему я не мог подобрать определения.

— С кем придется сразиться вместо тебя? — спросил я.

Князь чуть наклонил голову, и на его губах появилась саркастическая улыбка.

— Ты лучше меня знаешь ответ на этот вопрос — ведь соперника ты уже выбрал, не так ли?

Я похолодел. Внутри все оборвалось, словно пол провалился под ногами. Князь Псковский знал о содержании нашего договора с Веславой больше, чем я ожидал. Гораздо больше.

Он знал о моем выборе противника для ритуального поединка. Если Псковский знал о выборе противника, значит, знал и о причинах этого выбора. Знал, что я потребовал жизнь именно этого человека. Знал, что церемония для меня — не просто ритуал, а первый шаг к мести.

Князь Псковский пристально смотрел на меня, смотрел так, будто знал, что я чувствую в этот момент. Словно сам чувствовал то же самое. Словно между нами установилась крепкая связь. Связь хищников, которые признают друг друга равными.

— До встречи, сын! — сказал князь Псковский и вышел из комнаты, не пожав мне руки.