Игры Ариев. Книга пятая

Глава 14 Ритуальная казнь

Тронный зал Псковского Кремля был заполнен до отказа. Ауры множества ариев создавали давящий фон, от которого хотелось спрятаться даже мне — девятируннику, прошедшему через ад Императорских Игр. Невидимые волны чужой Силы накатывали со всех сторон, это было похоже на сотни тонких игл, вонзившихся в каждый участок тела — не больно, но невыносимо раздражающе.

О том, как плохо низшим рунным, даже думать не хотелось — они стояли бледные, дрожащие, с мелко трясущимися руками, но терпели неудобства, как и подобает истинным аристократам. Уж такова была их доля — находиться рядом с теми, кто превосходил их силой в десятки, а то и в сотни раз. Безруни, обслуживавшие церемонию, жались к стенам, стараясь держаться как можно дальше от скопления высокородных гостей. Их лица были перекошены от напряжения, а движения — заторможенными и неуверенными. Слуги выглядели так, словно находились на грани обморока, и некоторые из них, вероятно, действительно были близки к этому.

Я стоял у восточной стены, чуть в стороне от основного скопления гостей, и разглядывал интерьер, стараясь отвлечься от мрачных мыслей. Золото и лепнина покрывали стены от пола до потолка — вычурные орнаменты, переплетающиеся лозы, грозди винограда и стилизованные изображения сражающихся с Тварями ариев.

Хрустальные люстры висели на невообразимой высоте — они казались россыпями застывших звезд, рассыпанных по темному своду потолка. Пол покрывал наборной мрамор и образовывал витиеватый узор, складывающийся в герб Псковского княжества — весельную ладью, плывущую по волнам. Этот герб теперь принадлежал и мне по праву усыновления. Странно было осознавать, что этот древний символ отныне — часть моей жизни.

В тронном зале собрались представители всех знатных фамилий Псковского княжества, предки которых жили на этой земле на протяжении столетий. Они смотрели на меня — кто с любопытством, кто с настороженностью, кто с плохо скрываемым презрением. Их взгляды были как прикосновения — неприятные, навязчивые и оценивающие.

Бастард. Ублюдок. Выскочка.

Я почти слышал эти слова, хотя никто не произносил их вслух. Они висели в воздухе, прятались в уголках глаз, в поджатых губах, в едва заметных усмешках. Но вместе с презрением я чувствовал и страх. Страх перед мальчишкой, который стал девятирунником за несколько месяцев. Страх перед убийцей, прошедшим через Игры и вышедшим победителем. Страх перед тем, кого апостольный князь Псковский признал своим наследником. И этот страх был мне приятен — он согревал душу лучше любого огня.

Высокое собрание почтил младший брат Императора — апостольный князь Олег Новгородский. Он стоял в центре зала, окруженный свитой из десятка рунных дружинников, и выглядел так, словно каждый камень этого дворца принадлежал лично ему. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седеющими волосами и пронзительными серыми глазами — он был копией Императора, только чуть моложе. Его осанка была идеальной, движения — выверенными, его, а взгляд — властным и непреклонным.

Рядом с ним стоял Посланник Совета — тот самый, который наблюдал за убийством моей семьи. Князь Владлен Волховский.

Когда я впервые услышал его имя, произнесенное глашатаем в начале церемонии, мне показалось, что я ослышался. Волховский? Я едва не проглотил язык от удивления. Так бывает только в кино и книгах — не в реальной жизни. Не в этом жестоком, несправедливом мире, где совпадения обычно означают чей-то хитрый план.

Кем был этот старик? Дедом или даже прадедом Александра Волховского, которого я убил на Играх? Или его дальним родственником? Мир оказался слишком тесен.

Я разглядывал его лицо — морщинистое, иссеченное глубокими складками, с белой как снег бородой и блеклыми, выцветшими от времени глазами. Разглядывал и пытался увидеть в этих чертах знакомые черты Александра, которого я убил на арене. Моего спасителя, который до сих пор снился мне по ночам.

Сходство было. Едва уловимое, призрачное, но оно было. Та же форма носа, тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Кровь не врет, даже когда между носителями лежит пропасть в несколько поколений.

Сохранять спокойствие мне стоило немалых трудов. Каждый раз, когда я смотрел на старика, перед глазами вставали образы из прошлого — горящий дом и окровавленные тела моих родственников. И лицо этого человека, который наблюдал за убийством моих родных с выражением полного безразличия на лице.

Апостольный князь Псковский, его супруга, сын и старшая приемная дочь стояли в торце зала, на возвышении, где когда-то располагался трон. Князь был облачен в парадный мундир — темно-синий с золотым шитьем, увешанный орденами и медалями за подвиги, о которых я ничего не знал.

Его супруга, княгиня Мария, стояла на шаг позади, бледная и неподвижная, как мраморная статуя. Ее платье было безупречным — серебристо-синее, расшитое жемчугом и мелкими бриллиантами. Она наблюдала за мной, но ее лицо не выражало ничего — ни враждебности, ни дружелюбия. Только холодная, отстраненная вежливость, отточенная десятилетиями придворной жизни.

Всеволод переминался с ноги на ногу рядом с матерью, и старательно отводил от меня взгляд. Мой сводный брат. Человек, который избил меня до полусмерти перед отправкой на Игры. Человек, который считал меня грязью под ногами, недостойным даже дышать одним с ним воздухом.

Ольга Псковская, урожденная княжна Ростовская, стояла по правую руку от князя. Моя спасительница и обольстительница в одном лице. Сестра Юрия. Приемная дочь моего биологического отца. Женщина, которая провела со мной ночь перед началом Игр — ночь, полную страсти, отчаяния и неопределенных обещаний.

При каждом взгляде на нее я непроизвольно разглядывал затянутую в корсет талию, но никаких признаков беременности не наблюдал. Пышные парадные одежды — темно-синее платье с серебряным шитьем и высоким воротником, украшенное драгоценными камнями — могли скрыть появившиеся округлости фигуры. Но пока ничего не было заметно, и я не знал, радоваться этому или огорчаться.

С той ночи прошло всего четыре месяца. Четыре месяца, за которые я успел пройти через ад и вернуться обратно. Четыре месяца, за которые мальчишка превратился в мужчину, а мужчина — в убийцу. Четыре месяца, которые изменили все.

Для Ольги я выторговал у Веславы Новгородской вполне приемлемое будущее. Будущее, не связанное со мной. Брак с одним из младших сыновей Рода Тверских — не самая блестящая партия, но достаточно почетная. Ольга будет жить достаточно далеко от Пскова, чтобы избегать неловких встреч и объяснений. Веслава согласилась на эту сделку без особых возражений — судьба какой-то Ростовской ее занимала мало.

Причиной этого высокого собрания стал я. Именно ради меня в Псковский кремль съехались князья со всего апостольного княжества. Именно мне предстояло стать центром сегодняшнего представления. Забавно — еще год назад я был никем. Меньше, чем никем. А теперь сотни аристократов смотрят на меня, затаив дыхание.

Торжественное мероприятие было формальностью — после подписания бумаги о моем усыновлении князем Псковским ничего подобного не требовалось. Я уже был вторым по старшинству наследником Рода. Первой была Ольга, но в ее жилах не текла кровь Псковских, а значит, она не могла стать главой рода. Все юридические процедуры были завершены неделю назад, в тихих кабинетах Имперской канцелярии.

Но Империя любила зрелища. Народ требовал развлечений. А что может быть зрелищнее, чем публичное признание бастарда законным наследником одного из древнейших родов? Что может быть интереснее, чем наблюдать за унижением тех, кто презирает тебя и не скрывает этого?

Глашатай, седовласый старик в расшитой золотом синей ливрее, ударил посохом в пол, и в зале воцарилась тишина. Гул голосов оборвался и сотни взглядов обратились к возвышению, на котором стояли сильные мира сего.

— Слово имеет апостольный князь Олег Новгородский! — провозгласил глашатай, и его голос разнесся под сводами зала, отражаясь от стен многократным эхом.

Брат Императора сошел с возвышения, и толпа расступилась перед ним, как море перед ладьей. Князь остановился и обвел зал тяжелым взглядом. Его серые глаза — холодные, как зимнее небо, задержались на мне всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы я почувствовал чудовищное давление его ауры.

— Князья и княгини Псковского апостольного княжества, — начал он. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать важнейшее событие в истории Рода Псковских!

Новгородский сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей, чтобы завладеть их вниманием без остатка.

— Олег Псковский — герой Императорских Игр, победитель среди сотен сильнейших кадетов, — продолжил князь Новгородский. — Девятирунник в восемнадцать лет. Воин, чья сила и доблесть прославили его имя на всю Империю. Человек, доказавший, что истинное величие не зависит от обстоятельств рождения!

Аплодисменты раздались из разных концов зала — негромкие и сдержанные, и я позволил себе едва заметную улыбку.

— Сегодня он официально вступает в права наследника древнего апостольного Рода, — князь Новгородский повысил голос. — Рода, который служил Империи на протяжении тысячелетий. Рода, чья кровь течет в жилах самого Императора.

Это была правда — Новгородские и Псковские были связаны множеством браков на протяжении веков. Кровь одного рода смешивалась с кровью другого так часто, что разделить их было почти невозможно. Мы все были родственниками и одновременно — врагами, объединившимися против экспансии Тварей.

— Я поздравляю тебя, Олег, с вступлением в роль официального наследника древнего Рода! — торжественно провозгласил князь Новгородский. — И заверяю тебя в полной поддержке Империи и Рода Новгородских во всех твоих благих начинаниях!

Он снова обвел зал взглядом — властным, требовательным — и добавил.

— Его Императорское Величество и вторая наследница рода, княжна Веслава Новгородская, не смогли присутствовать на этом торжестве, но уполномочили меня передать тебе горячие и искренние поздравления!

Аплодисменты взорвались с новой силой — бурные, неистовые, оглушительные. Мне хлопали люди, которые впервые услышали о моем существовании всего четыре месяца назад. Люди, которые еще вчера считали меня никем. Люди, которые теперь видели во мне будущего князя — и боялись оказаться на моем пути.

Я внимал речи князя Новгородского с доброжелательной улыбкой на лице — такой же фальшивой, как и его поздравления. Все присутствующие знали правила этой игры. Знали, что искренность здесь — роскошь, которую никто не может себе позволить.

Когда слово взял князь Псковский, на моем лице не дрогнул ни один мускул. Я смотрел на человека, который был моим биологическим отцом. На человека, который убил мою семью. На человека, который отправил меня на смерть. И не чувствовал ничего, кроме холодной, расчетливой ненависти — того единственного чувства, которое помогало мне двигаться вперед.

— Судьба благоволит не ко всем, — начал князь Псковский, и его голос был ровным и бесстрастным, словно он читал скучный отчет. — Многим приходится добиваться ее благосклонности с мечом в руках.

Он сделал паузу и посмотрел на меня — прямо, не отводя взгляда. В его глазах не было ни любви, ни гордости. Только холодный расчет хищника, оценивающего другого хищника.

— Олег не родился с золотой ложкой во рту. Он не рос в роскоши дворцов, не воспитывался лучшими учителями Империи, не имел ничего, кроме воли к победе. Но он доказал свою силу на Играх. Доказал, что достоин носить имя Псковских. Доказал, что кровь нашего рода течет в его жилах!

Псковский замолчал, в зале раздались аплодисменты, и он нетерпеливо поднял правую руку, призывая к тишине.

— Я уверен, что моего сына ждет блестящее будущее!

Последнее слово резануло слух. Сына. Он назвал меня сыном — впервые публично, перед сотнями свидетелей. И в этом слове не было ни капли отцовской любви. Только холодный расчет политика, получившего в распоряжение полезный инструмент.

Аплодисменты были еще более продолжительными, чем в предыдущий раз. Потому что брат Императора далеко, а апостольный князь Псковский — близко. И от его милости или немилости зависело все — в том числе жизнь каждого присутствующего в этом зале. Они хлопали не мне — они хлопали своему страху.

Вперед выступил седовласый старик — князь Владлен Волховский, свидетель убийства моих родных. В каждом его движении чувствовалась скрытая сила. Сила человека, пережившего эпохи и повидавшего больше, чем большинство из присутствующих могли себе представить. Сила человека, который знает цену жизни — потому что отнимал ее бессчетное число раз.

— Многие из вас слышали обо мне, — начал он, и его голос был скрипучим, как несмазанные петли, но удивительно четким. — Но немногие знают меня лично. Моих ровесников в живых почти не осталось. Время — беспощадный враг, даже для рунных.

Он усмехнулся — сухо, без тени веселья.

— Я знал лично обоих дедов Олега. Дмитрия Псковского — грозного воина, чей меч не знал пощады. И Богдана Тверского — мудрого советника, который мог убедить кого угодно в чем угодно. Я могу засвидетельствовать его прекрасную наследственность — кровь обоих родов течет в его жилах, придавая силу и мудрость.

Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились.

— Впрочем, юный князь Псковский не нуждается в похвалах и славословиях, — продолжил Волховский. — Его деяния говорят сами за себя. Девять рун. Победа на Играх. Любые слова бледнеют перед такими достижениями!

Он сделал паузу и обвел зал взглядом — медленно, торжественно. Каждый, на кого падал этот взгляд, вздрагивал.

— Я здесь, чтобы проследить за соблюдением древних традиций. Традиций, которые старше этого дворца. Старше этого города. Старше самой Империи.

Еще одна пауза. Напряжение в зале достигло предела — воздух, казалось, искрил и звенел.

— Олега ждет ритуальный поединок с главой Рода!

В зале повисла напряженная тишина. Ритуальный поединок был древней традицией, уходящей корнями во времена Олега Мудрого. Наследник должен был доказать свою силу в бою — или погибнуть, освободив место для более достойного. Это было жестоко. Это было несправедливо. Но это было законно.

— Условия выбирает Олег! — добавил Волховский и усмехнулся, обнажив пожелтевшие от времени зубы.

Сердце ухнуло в пятки, и я ничего не мог с собой поделать. Мои девять рун против шестнадцати рун апостольного князя — это смертный приговор, если он решит меня убить. Даже если я буду сражаться изо всех сил, даже если использую все свои навыки и всю хитрость — он раздавит меня как букашку. Разница в семь рун — пропасть, которую невозможно преодолеть.

Этот момент был самым слабым звеном нашего плана с Веславой. Теперь все зависело от воли князя Псковского. От его решения. От его настроения. От десятка факторов, которые я не мог контролировать. Веслава была уверена, что убивать меня князь не станет, потому что ему не нужны проблемы с Императором.

Более того, она утверждала, что князь должен подыграть мне. Должен выставить другого противника вместо себя. Должен дать мне шанс. Потому что мертвый наследник никому не нужен. Потому что живой Олег — полезный инструмент. Потому что я уже стал слишком ценным, чтобы просто выбросить.

В этот момент мои угрозы князю Псковскому показались мне детскими и наивными. Смешными потугами мальчишки, возомнившего себя равным титану. А сам князь — мудрым воином, снисходительным к горячности юности. Человеком, который видит меня насквозь и позволяет играть в большую игру только потому, что в этом заинтересован.

— Согласно древнему своду законов, наследник Рода может сразиться с любым представителем Рода, — произнес князь Псковский, делая шаг вперед. — И согласно тем же традициям, действующий глава Рода вправе назначить другого соперника вместо себя!

Мое сердце забилось чаще. Это оно. То, на что я надеялся. То, о чем мы говорили с Веславой долгими ночами.

Князь Псковский оглядел зал. Медленно, внимательно, позволяя напряжению достигнуть пика. Все гости уже поняли, к чему он клонит. Их взоры были устремлены на одного человека — того, кто стоял рядом с княгиней, бледнея с каждой секундой. На Всеволода.

Мой сводный брат трясся от ужаса. Его мясистое лицо, обычно красное от хорошей еды и дорогого вина, приобрело землистый оттенок. Маленькие синие глазки, утонувшие в складках жира, расширились от страха. Он смотрел на меня так, словно увидел собственную смерть — и так оно и было.

— Вместо меня сразится мой младший сын — Всеволод Псковский! — объявил князь Псковский и сделал шаг назад.

В зале повисла гробовая тишина. Такая плотная, что казалось — воздух можно резать клинками. Князь Полоцкий смотрел на меня, улыбаясь. Княгиня Мария прижала ладонь ко рту, не в силах сдержать эмоции. Ее глаза заблестели от слез, но она не произнесла ни слова. Не посмела.

Мы с Веславой оказались правы. Псковский выставил на заклание собственного сына. Собственную плоть и кровь. Меня интересовал лишь один вопрос: он сделал это в угоду мне или Императору?

Или — и эта мысль была самой пугающей — он сделал это для себя? Избавился от слабого, позорящего род наследника руками другого сына — сильного и перспективного? Избавился от проблемы, которую не мог решить иначе?

Я посмотрел на князя, пытаясь прочесть что-то в его каменном лице. Но он был непроницаем, как скала. Ни тени эмоций, ни намека на истинные чувства. Только холодная, безжалостная решимость хищника.

— Будем сражаться без применения Рунной Силы, — объявил я. — До смерти!

Реакции Всеволода я не заметил, потому что все внимание сосредоточил на князе Псковском. Он не изменился в лице. На его лице не дрогнул ни один мускул. Лишь в глазах мелькнуло что-то и тут же исчезло, словно рябь на поверхности темного омута.

Мне показалось, что он едва заметно кивнул — так, что заметить это мог только я. Срань Единого, что он задумал? Какую игру ведет этот человек? И какую роль в ней отвели мне — пешки или ферзя?

— Объявляю Поле! — громогласно провозгласил Волховский, и его голос, усиленный рунами, громом раскатился по залу.

Гости с шумом расступились, образуя широкий проход. Ряды нарядных мундиров и платьев отхлынули к стенам, словно волна, отступающая от берега. На полу стал заметен выложенный черным мрамором круг — стандартная арена для поединков.

Всеволод подошел к арене на деревянных, негнущихся ногах. Его движения были механическими, словно им управляла чужая воля. Губы мелко дрожали, на лбу выступила испарина, а глаза были полны слез. Он спотыкался на каждом шагу, словно ноги отказывались вести его на эшафот.

На мгновение мне стало противно и жалко этого ублюдка одновременно. Руны выжгли во мне не все человеческое. Где-то глубоко внутри еще оставались жалость и сострадание — рудименты прошлой жизни, осколки того мальчишки, которым я был до Игр. Того мальчишки, который верил в справедливость. Который думал, что добро всегда побеждает. Который не знал, какова настоящая цена побед, воспетых в летописях и сагах.

Всеволод был ниже меня, но тяжелее вдвое. За последние месяцы он потолстел еще больше — живот выпирал из-под парадного мундира, щеки обвисли, второй подбородок превратился в третий. Он выглядел как откормленный боров, оказавшийся на бойне. И понимал это — я видел понимание в его глазах.

— Здравствуй, братец! — тихо сказал я и улыбнулся. — Обещаю, что ты не поедешь на следующие Игры — мертвецы в них не участвуют!

Всеволод нервно сглотнул. Кадык дернулся на толстой шее, словно пойманная в ловушку птица. Он собрался что-то сказать — губы шевельнулись, рот приоткрылся — но слова застряли у него в горле. Только хриплый, булькающий звук вырвался наружу — жалкий, беспомощный и отвратительный.

К нам подошли охранники князя Псковского — двое дюжих молодцов в черных мундирах, с каменными лицами и пустыми глазами. Они вручили нам стальные мечи — одинаковые, тяжелые, с простыми рукоятями без украшений. Боевое оружие, не церемониальное. Боевый клинки, способные рубить плоть и кости.

Я взвесил меч в руке, проверил баланс. Хорошая сталь, острая как бритва, идеально сбалансированная. Такой клинок с легкостью разрубит человека пополам.

Всеволод взял свой меч двумя руками — так, словно это была змея, готовая укусить. Его руки тряслись так сильно, что острие клинка выписывало в воздухе причудливые узоры.

Глашатай поднял руку, готовясь дать сигнал.

— Да начнется поединок!

Я не стал ждать, пока он опустит руку, и атаковал.

Первый удар плашмя пришелся по правому плечу Всеволода. Меч врезался в мясо с глухим шлепком, и сводный брат взвыл от боли. Он отшатнулся, попытался поднять свой клинок, но я уже был рядом.

Второй удар я нанес по левому боку. Снова плашмя. Прозвучал глухой шлепок, и ребра парня хрустнули, но не сломались — я контролировал силу. Всеволод согнулся пополам, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Я мог убить его одним движением. Мог пронзить сердце, перерезать горло, раскроить череп. Но не стал. Потому что быстрая смерть была бы слишком милосердной. Потому что он заслуживал большего.

Он заслуживал испытать то же, что делал со мной.

Я снова ударил — на этот раз по спине. Всеволод рухнул на колени, и из его горла вырвался сдавленный хрип. Затем — по ногам. Он завалился на бок, корчась от боли, скуля как побитая собака. Но я не останавливался.

Вокруг стояла мертвая тишина. Гости наблюдали за избиением с выражениями, которые варьировались от откровенного неприятия до злорадного удовлетворения. Никто не двигался. Никто не пытался вмешаться. Никто не произносил ни слова.

Я бил его так же, как он бил меня перед Играми. По груди, по спине, по животу, по ногам. Плашмя, чтобы не убить раньше времени. Чтобы продлить агонию. Чтобы Всеволод прочувствовал каждый удар и каждую вспышку боли. Чтобы он понял перед смертью понял — каково это.

Всеволод пытался ползти, пытался уйти от ударов. Его пальцы скребли по черному мрамору, оставляя кровавые следы. Но арена была слишком маленькой, а я — слишком быстрым. Каждый раз, когда парень приближался к краю черного круга, мой меч преграждал ему путь.

Всеволод хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Из его рта текла кровавая слюна, глаза закатывались. Он был на грани потери сознания — и это было бы слишком легким исходом. Слишком милосердным. Слишком быстрым.

Я остановился, дав ему передышку. Позволив прийти в себя, чтобы ясно осознать происходящее. Чтобы ужас ожидания смерти вновь захватил все его существо.

— Поднимайся! — приказал я. — Поднимайся и сражайся! Покажи всем, чего стоит апостольный княжич Псковский!

Он попытался встать. Оперся на руки — те тряслись так сильно, что едва держали вес, и приподнялся на колени. Его меч валялся в паре шагов — там, где он его выронил при первом же ударе. Всеволод потянулся к нему дрожащей рукой.

Я позволил ему взять оружие. Позволил встать на ноги — пошатывающиеся, подгибающиеся, едва держащие его жирного тела. Позволил поднять меч. А потом ударил снова.

На этот раз — по руке, держащей меч. Кости хрустнули, и Всеволод закричал — пронзительно, по-бабьи, так громко, что некоторые гости зажали уши. Меч выпал из онемевших пальцев, зазвенел о мрамор пола, подпрыгнул и откатился в сторону.

Я обвел взглядом зал. Лица гостей были бледными, напряженными. Кто-то отводил глаза, кто-то, напротив, наблюдал с жадным интересом, а кто-то одобрительно улыбался.

Я повернулся к Всеволоду. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо было опухшим от ударов, залитым кровью и слезами, а в синих глазах читалась мольба.

— Прощай, братец.

Я занес меч — не острием, не лезвием, а гардой вперед — и ударил в затылок.

Раздался тошнотворный хруст костей. Тело Всеволода судорожно дернулось и обмякло. Он рухнул лицом вниз на черный мрамор арены, раскинув руки в стороны.

В зале нова воцарилась тишина. Я стоял над телом сводного брата, сжимая окровавленный меч, и чувствовал странную пустоту внутри. Не удовлетворение. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту.

Громом среди ясного неба в тишине раздались одинокие аплодисменты.

Я резко обернулся на звук — и опешил. В ладоши хлопал князь Псковский. Хлопал и удовлетворенно улыбался, словно Всеволод был его врагом, а не родным сыном. Словно на его глазах не забили насмерть его собственную плоть и кровь.

Князь медленно подошел ко мне. Его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала. Он остановился рядом, бросив короткий взгляд на тело сына — равнодушный, бесстрастный, словно смотрел на дохлую крысу. Затем взял меня за руку — окровавленную, дрожащую, и поднял ее над головой.

— Олег Псковский — первый наследник апостольного Рода Псковских! — Князь обвел тяжелым взглядом гостей, и в этом взгляде была угроза, от которой у многих перехватило дыхание. — Прошу любить, жаловать и подчиняться!

Раздались аплодисменты. Сначала жидкие и робкие — несколько хлопков из разных концов зала. Затем громче. И еще громче. И вот уже весь зал дрожал от оглушительных оваций, словно я совершил великий подвиг, а не забил более слабого соперника.

Лицемеры. Все до единого. Но теперь они были моими лицемерами.

Князь Псковский наклонился ко мне и прошептал — так тихо, что услышать мог только я.

— Это был мой тебе подарок, сын!