Игры Ариев. Книга пятая

Глава 8 Штурм

Небо было не по октябрьски насыщенно-синим. На его фоне мерцающий Рунный Купол Крепости Тульского казался бледным — голубоватая полусфера, окутывающая древние стены, выглядела почти прозрачной в ярком свете солнца. Сегодня, когда мы собирались пролить реки крови, небо словно насмехалось над нами своей неуместной красотой.

Я, Всеслав Кудский и Тихомир Зубцовский выступили в роли парламентариев. Мы стояли перед воротами Крепости Тульского с белыми флагами в руках уже больше часа, и время тянулось мучительно медленно, словно густая смола. Древки флагов врезались в ладони, ноги затекли от неподвижного стояния на одном месте, а солнце, несмотря на октябрьскую прохладу, нещадно припекало непокрытые головы.

Все наше воинство стояло далеко позади — под покровом леса, скрытое от глаз наблюдателей со стен. Четыреста с лишним кадетов ждали сигнала, сжимая в руках оружие и молясь Единому. Они не знали моего плана во всех деталях — знали лишь, что должны быть готовы атаковать, как только Рунный Купол погаснет. Если погаснет. Если мой безумный замысел сработает.

Переговоры мне были не нужны — это была лишь ширма, прикрытие для истинной цели. Моим замыслом было попасть внутрь Крепости любой ценой, проникнуть за эти древние стены, которые могли выдержать долгие месяцы осады. Мой план по ее взятию смахивал на авантюру чистой воды, на отчаянную безрассудную попытку, которую отверг бы любой здравомыслящий полководец. Но шансы его реализовать были ненулевыми.

Лобовой штурм древней твердыни был возможен только в случае полного исчерпания запаса Силы в Рунном Камне, питающем защитный Купол. Но когда это произойдет — через неделю, через месяц, через год? Никто не знал. И даже если дождаться — штурм был бы сопряжен с огромными, чудовищными жертвами. А его успех был под большим вопросом даже с учетом нашего численного преимущества.

Реальной альтернативой могла быть лишь длительная осада, растянувшаяся на недели или даже месяцы. Но в этом случае и наше воинство, и защитники Крепости оказались бы примерно в равном положении — припасы подходили к концу и у нас, и у них. Голод не выбирает сторону, он убивает всех одинаково беспощадно.

На предательство защитников Крепости мы тоже не надеялись. Тульский пользовался поддержкой большинства кадетов своей команды. Он был харизматичным лидером, умеющим вести за собой людей. Был жестоким, но справедливым командиром, которого боялись. Поэтому оставался только один путь — коварство. Коварство и обман, оружие отчаявшихся и безумцев. Оружие тех, кому нечего терять.

Сегодняшний день мог оказаться последним для меня и моих спутников. Но мы шли на риск сознательно, с открытыми глазами. Всеслав, стоящий справа от меня, знал, на что соглашается. Тихомир, замерший слева, тоже понимал, что может не пережить этот день. Арии не признаются в страхе перед смертью. Они просто принимают ее как данность и идут вперед.

Тульский тянул с ответом, и каждая минута ожидания давила на плечи невидимым грузом. Он наверняка подозревал какой-то подвох с нашей стороны — было бы странно, если бы не подозревал. Ярослав был умен, расчетлив, осторожен. Он не дожил бы до шестой руны, будь иначе.

На его месте я вряд ли открыл бы ворота перед врагом, пришедшим под белым флагом. Но Ярослав — не я. В этом была его слабость, его ахиллесова пята. Он не мог устоять перед соблазном лично увидеть мое унижение, не мог отказать себе в удовольствии торжествующе улыбнуться, глядя мне в глаза. Он хотел насладиться моментом победы — победы над человеком, который когда-то был равным ему, а теперь пришел к нему с белым флагом в руках. И он откроет ворота. В этом я был уверен так же, как в том, что солнце завтра взойдет на востоке. Гордыня Тульского перевешивала его осторожность.

— Я скоро в землю врасту, а этот удов белый флаг будет мне сниться в кошмарах до конца моих дней, — проворчал Кудский, переминаясь с ноги на ногу.

Он был раздражен, а в интонациях сквозило нетерпение, готовое вот-вот выплеснуться наружу. Всеслав никогда не умел ждать — это было не в его природе. Он был создан для действия, для стремительных атак и молниеносных решений, а не для мучительного стояния под стенами вражеской крепости с дурацким белым флагом в руках.

— Тебе так сильно не терпится умереть? — удивленно спросил Тихомир и криво усмехнулся. — Цени каждое мгновение, уже скоро…

— Если будем действовать по плану, то никто не умрет, — перебил его я, хотя не особо верил, что все пройдет без запинки. — Не должен умереть…

Купол погас внезапно, словно кто-то вынул батарейку из корпуса детской игрушки. Над воротами появился силуэт с белым флагом в руках — темная фигура на фоне ясного неба, четко очерченная солнечным светом. Тульский решил принять нас внутри Крепости. Мой расчет оказался верным.

— Идемте! — решительно сказал я, и мы ступили на скрипучие доски моста через ров.

Я шел первым, и ощущал напряжение следующих за мной спутников. Их страх пульсировал в воздухе, смешиваясь с моим собственным. Каждый шаг приближал нас к точке невозврата. Каждый шаг мог оказаться последним на свободе — или последним в жизни.

Купол за нашими спинами вновь вспыхнул — голубоватое сияние снова окутало Крепость, отрезав путь к отступлению. Ворота приоткрылись, заскрипев несмазанными петлями, и мы вошли во внешний двор. Перед нами простирался коридор, образованный двумя шеренгами вооруженных кадетов.

Они стояли молча, с обнаженными мечами в руках, провожая нас настороженными взглядами исподлобья. Их лица были напряжены, челюсти сжаты, руки крепко сжимали рукояти. Коридор протянулся до ворот в основании центральной башни, ведущих во внутренний двор — живой туннель из стали и плоти.

Ворота за спиной закрылись с глухим ударом. Теперь оказаться снаружи мы могли лишь по воле Тульского — или в результате успешного штурма. Других вариантов не существовало. Мы были в ловушке, в каменном мешке, окруженные врагами, многие из которых с удовольствием перерезали бы нам глотки.

Переговорщики неприкосновенны — эта истина запечатлена на подкорке любого ария с раннего детства, впитана с молоком матери, вбита в сознание тысячами повторений наставниками. Белый флаг — священный символ, защищающий лучше любой брони, лучше любой Руны. Убить парламентария — значит навлечь на себя проклятие богов и презрение людей, стать изгоем, которого не примет ни один Род.

Но я сам прошел по грани, почти нарушив эту древнюю традицию. А Тульский — такой же бешеный пес, как и я. Такой же безумец, готовый на все ради достижения своих целей. Если вопреки уверениям наших разведчиков он знает о том, что я сделал с переговорщиками, нам не жить. Он зарубит нас, не моргнув глазом, и будет в своем праве. А если догадывается, что я собираюсь спровоцировать его на бой и прикончить, то убьет с особой жестокостью.

Мы шли через строй кадетов, и я с удивлением обнаружил, что в их глазах нет открытой враждебности. Да и откуда ей взяться — ведь для них я был всего лишь перебежчиком, предателем, покинувшим свою команду. Они провожали меня взглядами, полными презрения и молчаливого осуждения, как смотрят на бродячую собаку, забредшую на чужой двор.

Внутренний двор Крепости был заполнен до отказа. Почти все защитники Крепости стояли плечом к плечу, образуя плотную толпу. Их лица сливались в единую массу — серьезные, напряженные, выжидающие. Десятки пар глаз следили за каждым нашим шагом, ловили каждое движение, готовые к любому развитию событий.

Мне хотелось отыскать взглядом Ладу — мое сердце рвалось к ней, несмотря на предательство, несмотря на боль, несмотря на все, что произошло. Но я не отрываясь смотрел на Тульского, стоящего в центре толпы как князь во главе свиты. Потому что боялся. Боялся, что, увидев Ладу, потеряю контроль над собой, над своей яростью, над жаждой крови, что клокотала в груди.

Ярослав смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой превосходства, которую я так хорошо знал. Улыбкой победителя, наслаждающегося унижением побежденного. Он выглядел хорошо — видимо, бессонница отступила, черные круги под глазами исчезли, щеки налились здоровым румянцем. Он снова стал тем красавцем, каким был до смерти Бояны, — высоким, статным, с правильными чертами лица и живым блеском в глазах. Лада вылечила не только его тело, но и душу. Эта мысль обожгла меня ядом ревности и ненависти, заставив стиснуть зубы до боли в челюстях.

— Блудный сын вернулся, — медленно произнес Тульский и криво улыбнулся, растягивая слова, смакуя каждый слог.

— Вернулся, чтобы предложить тебе подписать капитуляцию! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно.

— Князь Псковский — прирожденный дипломат! — громко сказал Ярослав, обращаясь к командирам, стоящим за его спиной. — Истинный апостольник! Пришел просить о милости, размахивая белым флагом, но ставит ультиматум!

Слова Ярослава были пропитаны сарказмом и торжеством, как мед пропитан сладостью. Он небрежно махнул левой рукой и продемонстрировал, что на его запястье по-прежнему мерцали шесть рун. Все еще шесть — яркие, пульсирующие светом символы силы. И это давало мне шанс исполнить задуманное.

Свое запястье я не показывал, скрывая его под длинным рукавом свободной рубахи. Почувствовать лишнюю руну по силе ауры было практически невозможно. Седьмая руна была моим козырем, моим тайным оружием, спрятанным в рукаве подобно кинжалу убийцы.

— Апостольник, — я кивнул, соглашаясь с его словами и принимая насмешку с видимым спокойствием. — В отличие от тебя. И потому стою перед тобой внутри крепостных стен, а не ты передо мной — снаружи!

Это была слабая колкость, почти детская, но она попала в цель. Лицо Тульского на мгновение дрогнуло — мышцы напряглись, улыбка на секунду застыла. Он не ожидал, что я буду огрызаться.

— Слабенько, не впечатлил! — Ярослав вскинул бровь, восстанавливая самообладание. — Попробуй еще раз! Может, получится что-то более остроумное? Ты же всегда прекрасно владел языком — девушки не дадут соврать⁈

— Прими решение о капитуляции, и ты сохранишь жизнь десяткам кадетов, — я равнодушно пожал плечами, пропустив его грязный намек мимо ушей. — Свою ты в любом случае уже потерял!

Эти слова я произнес спокойно, почти безразлично, но в них была скрыта угроза — прямая и недвусмысленная, как острие меча, направленное в горло. Тульский воспринял ее, и его глаза сузились. Веселость исчезла с его лица, сменившись холодной настороженностью хищника, почуявшего опасность.

— Ты мне угрожаешь? — глаза Ярослава сверкнули, и он положил руку на гарду меча. — Сейчас твоя жизнь полностью зависит от моего доброго расположения духа, и я советую тебе его не нарушать! Одно мое слово — и тебя разорвут на куски прямо здесь, у всех на глазах!

Его голос стал холодным, опасным, как лед на горной реке — красивый на вид, но смертельно коварный. Он был готов убить меня прямо здесь, посреди двора, на глазах у десятков свидетелей. Такой же бешеный пес, как и я.

— В случае сдачи Крепости княжна Новгородская сохранит жизнь всем кадетам! — громко сказал я, чтобы услышало большинство стоящих вокруг парней и девчонок. Мой голос разнесся над толпой, заставив многих прислушаться. — Кроме нескольких человек…

Последнюю фразу я произнес тихо, почти себе под нос, и она утонула в шуме голосов. Но Тульский услышал — его лицо исказилось от гнева, скулы заострились, а ноздри хищно раздулись.

— У меня есть встречное предложение! — ответил он, справившись с собой и снова натянув маску спокойствия. — Если ты откажешься от статуса переговорщика и сдашься, то я сохраню жизнь тебе!

— Княжна Новгородская… — начал Тихомир, делая шаг вперед, но Тульский его резко прервал.

— Я не с тобой переговоры веду, мальчик! — он мерзко улыбнулся, окидывая Зубцовского презрительным взглядом с головы до ног. — А с апостольным князем! Помолчи, пока старшие разговаривают! Знай свое место!

Тихомир побагровел от оскорбления, но промолчал, сжав зубы так, что желваки заходили на скулах. Его рука непроизвольно дернулась к мечу, но я едва заметно покачал головой — не время. Еще не время.

Удивительно, но, предложив мне сложить белый флаг, Тульский сам, того не понимая, дал мне шанс реализовать свой план. Он широко открыл дверь, в которую я собирался скользнуть, как вор. И я бросился вперед, как почуявшая кровь гончая.

— Я откажусь от статуса, если ты сделаешь то же самое! — ответил я, и мой голос зазвенел от едва сдерживаемого возбуждения, от предвкушения того, что должно было произойти. — И мы закончим начатый бой прилюдно! Здесь и сейчас! Ты и я, один на один!

Воцарилась тишина — такая плотная и осязаемая, что, казалось, ее можно потрогать ее руками. Сотни пар глаз смотрели на нас — на двух врагов, стоящих друг напротив друга посреди каменного двора. Тульский молчал, пристально глядя на меня. Он не мог отказаться от вызова — не при всех, не перед своими людьми. Это было бы признанием трусости, пятном на его чести, которое не смыть никакими победами.

— Ты предлагаешь сразиться за самку? — процедил он сквозь зубы и демонстративно сплюнул на камни. — Призом победившего будут случки ночь напролет? Все, как ты любишь?

Ярость взыграла во мне огненной волной, обжигая изнутри, заливая глаза красной пеленой. Лада — не самка, не вещь, не приз на ярмарочных торгах. Она человек, она женщина, она та, которую я любил всем сердцем — пусть даже она предала эту любовь. И слышать, как этот ублюдок говорит о ней так, было невыносимо — словно раскаленный уголь проглотить.

Кровь бросилась в голову, пульс застучал в висках, кулаки непроизвольно сжались до боли в суставах. Мышцы напряглись, готовые к броску, готовые разорвать его на части голыми руками. Каждая клетка моего тела кричала: убей его! Убей сейчас! Не жди!

Но я сдержал себя в руках — ценой неимоверных усилий, ценой почти физической боли, от которой потемнело в глазах. Тульский хотел вывести меня из себя, хотел, чтобы я потерял контроль и совершил ошибку, бросился на него в слепой ярости. Но я не поддался — и ответил тем же, ударив в его самое уязвимое место, в его незажившую рану.

— Разве что случка с похоронной ладьей? — спросил я, насмешливо вскинув бровь и криво улыбнувшись.

В ту же секунду я понял, что своего добился — намек на Бояну вывел Тульского из себя. Его лицо исказилось от ярости, побагровело, как перезрелый помидор, на шее вздулись вены, похожие на жгуты. Глаза налились кровью, руки затряслись.

Он сжал рукоять меча побелевшими от напряжения пальцами и отбросил белый флаг в сторону. Древко ударилось о камни с глухим стуком, и белая ткань распласталась на грязных камнях двора.

— Я отказываюсь от долга крови! — заявил Тульский дрожащим от ярости голосом, и руны на наших с ним запястьях вспыхнули, фиксируя отказ.

Это было благородно. Но глупо. Невероятно, непростительно глупо. Он развязал мне руки — теперь я мог сражаться свободно, не опасаясь, что во время поединка Тульский потребует расплатиться с ним жизнью, подставив грудь под его клинок. Теперь у меня не было никаких ограничений. Никаких причин сдерживаться.

— Разойдитесь! — закричал Тульский, обращаясь к толпе. — Все! Если не хотите лишиться головы! Освободите место!

Кадеты расступились, образуя широкий круг. Мы с Тульским оказались в центре этого круга — два хищника на арене, готовых растерзать друг друга на глазах у жадной до зрелищ толпы. Я чувствовал на себе десятки взглядов — одни смотрели с любопытством, другие с опаской, третьи с предвкушением. Большинство парней и девчонок наверняка обдумывало, как будут действовать, если проиграет Тульский. Верность — непостоянная штука на Играх Ариев. Сегодня ты верен одному командиру, завтра — другому. Выживание превыше всего.

Я вручил флаг Кудскому, шагнул вперед, в центр круга, и активировал руны. Семь символов на моем запястье ярко вспыхнули. Сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя каждую клетку тела энергией и мощью. Мир вокруг преобразился — звуки стали четче, цвета ярче, запахи насыщеннее.

Ярослав заметил седьмую руну лишь в тот момент, когда я отдавал флаг. Его глаза расширились от удивления, затем сузились. На лице появилась кривая улыбка — но в ней уже не было прежней уверенности. В его глазах мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла, скрытая за маской бравады.

— Ты теперь семирунник⁈ — задумчиво произнес он, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с уважением. — Что ж, мне тоже нужна седьмая Руна! Возьму ее с твоего трупа!

Он активировал свои шесть рун, и его тело окуталось неоновым сиянием. Мы стояли друг напротив друга — две светящиеся фигуры в центре живого круга. Два хищника, готовых к смертельной схватке. Два врага, между которыми лежали тела погибших друзей и разбитые сердца.

Тульский атаковал первым — молниеносно, без предупреждения, надеясь застать меня врасплох. Его меч сверкнул в воздухе, описывая смертоносную дугу, свистя и рассекая воздух. Удар был направлен мне в шею — классический прием, рассчитанный на быструю победу. Быструю и кровавую.

Но для меня он двигался слишком медленно. Седьмая руна давала преимущество, которое невозможно переоценить. Мир вокруг превратился в серию застывших картинок, между которыми я мог свободно перемещаться. Я легко ушел в сторону, и клинок просвистел мимо, рассекая пустоту там, где мгновение назад была моя шея.

Мой контрудар последовал мгновенно — раньше, чем Ярослав успел восстановить равновесие. Клинок описал короткую дугу и оставил алую полосу на его правом плече. Рана была неглубокой — я намеренно не вложил в удар всю силу. Я хотел, чтобы Тульский страдал. Хотел, чтобы он почувствовал страх. Хотел, чтобы он сожалел об убийстве Свята и Юрия.

Тульский отскочил, зажимая рану левой рукой. Его лицо исказилось от боли и удивления. Кровь сочилась между пальцами, пятная серые камни. Он смотрел на меня с недоверием — не ожидал, что я окажусь настолько быстрее. Не ожидал, что разница в одну руну будет столь разительной.

— Первая кровь, — сказал я спокойно. — И это только начало!

Тульский издал низкий, утробный звук, больше похожий на рык раненого зверя и бросился в атаку. Серия быстрых ударов обрушилась на меня один за другим, без пауз и передышек. Его техника была безупречной, отточенной годами тренировок. Его мастерство — выдающимся, достойным лучших бойцов Империи. С шестью рунами он был смертельно опасным противником для любого, кто не обладал преимуществом в Рунной Силе.

Но я обладал этим преимуществом.

Я парировал удары Ярослава играючи. Каждый его выпад я встречал контратакой, оставляя на теле противника новые раны. Порез на левом предплечье — кровь потекла по руке, заливая рукоять меча. Глубокая царапина на бедре — он захромал, потеряв часть подвижности. Рассечение на груди — кровь пропитала рубаху, превращая серую ткань в красную.

Тульский отступал, тяжело дыша. Его движения становились все более медленными, все более неуклюжими. Лицо побледнело от потери крови, губы сжались в тонкую линию, глаза горели яростью и отчаянием. Он понимал, что проигрывает — понимал, но не мог принять. Не мог признать поражение.

— Смирись, — предложил я, не опуская меча. — Прими свою судьбу с достоинством. Умри как воин, а не как загнанный зверь!

— Никогда! — прохрипел он, сплевывая кровь, и сделал скачок.

Это была атака обреченного — атака человека, вложившего в нее все оставшиеся силы, всю ярость и отчаяние, всю ненависть и боль. Его меч горел золотым пламенем, разрезая воздух со свистом. Если бы этот удар достиг цели, он разрубил бы меня от плеча до пояса, рассек бы надвое, как сухое полено.

Но он не достиг цели — я переместился в пространстве. Мир мигнул, исчез на мгновение, и я оказался позади Тульского, пока его клинок все еще двигался вперед по инерции. И ударил — точно, расчетливо, без лишней жестокости. Мое лезвие вошло в его спину между ребрами, пробив сердце.

Тульский замер, выронив меч. Клинок ударился о камни с глухим звуком, звон металла разнесся над притихшим двором. Он опустил взгляд на острие, торчащее из его груди — блестящее, красное от крови — и издал странный, хриплый звук. Не то смех, не то рыдание.

— Свидимся в чертогах Единого! — процедил я сквозь зубы и провернул меч.

Ярослав вздрогнул всем телом. Его ноги подкосились, из горла хлынула кровь, заливая подбородок и грудь. Глаза начали закатываться, белки наливались красным от лопнувших сосудов. Жизнь утекала из него с каждой секундой, с каждой каплей крови, падающей на камни.

Я не вынимал меч. Вместо этого я притянул умирающего врага к себе, обнял его — обнял, как обнимают брата или друга. Как обнимают того, с кем прощаешься навсегда. Его тело обмякло в моих руках, голова упала мне на плечо. Я прижал губы к его окровавленному уху и прошептал — тихо, чтобы слышал только он.

— За Свята и Юрия! — провернул меч еще раз, разрывая его внутренности, чувствуя, как лезвие скрежещет о ребра, и добавил. — И за Ладу!

Сердце Ярослава остановилось, я сбросил мертвое тело с клинка, обернулся и посмотрел на товарищей. Их лица были бледны, но в глазах горела решимость. Я кивнул и сорвался в скачок, пока все вокруг не пришли в себя после увиденного.

Кадеты вокруг застыли в шоке, не веря своим глазам. Их командир — непобедимый Ярослав Тульский лежал мертвый у их ног. А человек, убивший его, бежал прямо на них.

Через окруживших нас кадетов я попросту перепрыгнул — скачок вознес меня над их головами, и уже через секунду я был у ворот башни. Двое трехрунников, стоявших на страже, даже понять ничего не успели — они только начали поворачиваться на звук, когда я обрушился на них сверху. Я вырубил их ударами рукояти меча по крепким затылкам — два коротких, точных движения. Они рухнули на камни без единого звука, без единого стона.

Я бросился вниз по лестнице. Винтовые ступени уходили во тьму, спиралью закручиваясь вокруг центрального столба. Факелы в железных держателях чадили и потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на влажные стены. Тихомир и Кудский должны были закрыть ворота у меня за спиной и охранять проход в подвал — это было их задачей, важной частью плана. Я верил, что они справятся. Верил, потому что выбора не было.

Как я и ожидал, под землей не было никого, кроме Хранителя Рунного Камня. Мой преемник на этом посту был мне незнаком — молодой сероглазый парень, с темными волосами и усталым лицом. Он стоял у Рунного Камня, положив ладони на черную глянцевую поверхность. Голубоватое сияние окутывало его фигуру, пульсируя в ритме его сердцебиения.

Услышав мои торопливые шаги, парень резко обернулся на звук. Его глаза расширились — сначала от удивления, потом от страха. Он выхватил меч из ножен — движение было быстрым, уверенным, отточенным многими часами тренировок. Пять рун на его запястье вспыхнули, наполняя тело Рунной Силой. Он бросился в атаку — смело, отчаянно, понимая, что бежать некуда. Понимая, что это его единственный шанс — напасть первым, застать врасплох, понадеявшись на чудо.

Но против семирунника у пятирунника нет шансов. Это аксиома, не требующая доказательств. Разница в две руны — это разница между жизнью и смертью. Пропасть, которую невозможно преодолеть мастерством или храбростью.

Его первый удар я отбил небрежным движением, даже не напрягаясь. Второй — пропустил мимо себя, чуть сместившись в сторону. Третьего не было — мой горящий золотом клинок снес его голову. Она покатилась по каменному полу, а обезглавленное тело еще несколько секунд стояло, пошатываясь, прежде чем рухнуть на колени и завалиться набок.

Я бросился к Рунному Камню, положил ладони на холодную черную поверхность и вошел в резонанс. Связь установилась мгновенно — возникло знакомое ощущение, похожее на погружение в ледяную воду. Рунный Камень принял меня, признал своим Хранителем. Я почувствовал пульсацию Рунного Купола и отключил его.

Голубоватое марево над Крепостью погасло, исчезло, растворилось в воздухе. Путь для нашего войска был свободен. Я представил себе, как они бегут к Крепости, разворачивая на ходу осадные трамплины. Представил, как командиры запрыгивают на стены, перемахивая через зубцы и сметая немногочисленных защитников ворот. Представил, как открывают их, и в Крепость несется лавина бойцов.

В следующее мгновение меня накрыла волна боли.

Она пришла без предупреждения — острая, всепоглощающая, выжигающая разум. Восьмая руна формировалась на моем запястье, и процесс этот был сравним с пыткой огнем. Каждый нерв в моем теле кричал от агонии, каждая клетка горела изнутри. Я упал на колени, выронив меч, и согнулся пополам, прижимая руки к груди.

Мир вокруг расплывался, превращаясь в мешанину пятен и теней. Я слышал какие-то звуки — крики, топот ног, звон оружия — но не мог понять их смысла. Боль заполняла все мое существо, не оставляя места ни для чего другого. Руна прожигала кожу изнутри, выходя на поверхность словно раскаленное клеймо.

Я корчился, стоя коленями на холодных камнях, и словно в замедленном сне наблюдал, как в подвал врываются двое кадетов. Их силуэты мелькнули в дверном проеме — размытые, нечеткие фигуры с золотыми клинками в руках. Кудский возник перед ними и убил одного из кадетов, располовинив его от плеча до паха.

Второй кадет бросился прямо ко мне, занося меч для удара. Я видел приближающуюся смерть и не мог ничего сделать — тело отказывалось повиноваться, мышцы сковала агония боли.

Всеслав растворился в воздухе — скачок, мгновенное перемещение — и возник между мной и нападающим. Он выставил блок, но опоздал на долю секунды. Пылающий золотом клинок скользнул по лезвию его меча — искры разлетелись в стороны как светлячки — и вошел в живот.

Всеслав вскрикнул, крутнулся волчком и одним ударом перерубил кадета пополам, а затем опустил взгляд вниз, на рукоять вражеского меча, торчащую из его живота. Он прижал правую ладонь к ране и поднес левую руку к лицу. Его пальцы были красными от крови, по запястью текли алые ручейки.

— Я так и не получил эту удову шестую Руну! — с горечью сказал он и криво улыбнулся.

Потом его ноги подкосились, и он рухнул на камни рядом со мной.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Агония сменилась волной эйфории — теплой, всепоглощающей, похожей на оргазм в объятиях любимой женщины. Восьмая руна ярко засияла на моем запястье, присоединившись к остальным семи. Я снова мог двигаться, снова мог думать.

Но это уже не имело значения.

Я подполз к Всеславу. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны. Его глаза были открыты и смотрели в потолок — неподвижные, стекленеющие. Рукоять меча все еще торчала из его живота, и вокруг нее расползалось темное пятно крови.

Я прижал к груди его бездыханное тело и зарылся лицом в его растрепавшиеся густые волосы. Они пахли дымом, потом и кровью — запахами войны, запахами смерти. Я чувствовал, как уходит из него последнее тепло, как его кожа становится холодной и восковой.

Арии не плачут. Это правило вбивают нам в головы с раннего детства. Мужчина не показывает слабость, не проливает слез, не демонстрирует боль. Он принимает удары судьбы с каменным лицом и идет дальше. Арии не плачут — никогда, ни при каких обстоятельствах. Даже когда друзья умирают у них на руках.

Арии не плачут, арии рыдают. По моим щекам текли горячие слезы, капая на мертвое лицо Всеслава. Я рыдал над телом парня, который пожертвовал собой ради меня. Хотел стать моим другом — и стал им, потеряв из-за этого жизнь.

Я не стыдился этих слез. На моем запястье мерцало восемь рун, но я все еще оставался человеком.