Игры Ариев. Книга третья

Глава 10 Слабое звено

Закат пламенел оранжево-фиолетовыми всполохами, превращая редкие облака в мазки расплавленного золота и пурпура. Небо напоминало акварельный рисунок — размытые переходы от янтарного к аметистовому, от розового к индиго. Каждое мгновение картина менялась, словно невидимая рука добавляла новые оттенки к этому буйству красок.

Воздух был теплым и влажным после недавнего дождя, наполненным густым ароматом распускающихся ночных цветов, запах которых дурманил голову. Свежесть омытой листвы смешивалась с терпкой горчинкой сосновой смолы и дымом от горящих костров.

Где-то в кронах вековых дубов заливались соловьи, их трели переплетались в сложную мелодию — то нежную и печальную, то радостную и звонкую. Казалось, сама природа исполняла гимн жизни, празднуя еще один день, отвоеванный у смерти.

Я стоял в строю среди товарищей по седьмой команде и не мог поверить, что снова здесь. Живой. Здоровый. Полный сил. Еще недавно я умирал в лазарете Крепости, пронзенный ядовитыми шипами Твари, чувствуя, как яд растекается по венам обжигающей волной, как сознание уплывало в черноту, как последние силы покидали истерзанное тело.

А теперь не чувствовал даже намека на боль или слабость. Грудь вздымалась ровно и глубоко, сердце билось размеренно и сильно, а мышцы мгновенно откликались на каждый нервный импульс. Словно и не было тех страшных часов на грани жизни и смерти.

Меня спасла сама Анна Новгородская. Двоюродная сестра Императора, одна из сильнейших целительниц Империи, явилась в лазарет, когда местные лекари уже опустили руки. Я помнил ее появление сквозь пелену боли и жара — высокая статная женщина с волосами цвета воронова крыла, заплетенными в сложную прическу, и пронзительными зелеными глазами, в которых плясали золотые искорки. На ее запястье мерцали пять целительских рун — невероятная сила, способная творить настоящие чудеса. Сила, перед которой отступала сама смерть.

Княгиня не просто исцелила меня — она восстановила тело до идеального состояния. Ни шрамов от игл, пробивших плоть насквозь, ни следов внутренних повреждений, ни даже усталости после кровопотери. Словно время повернулось вспять, вернув меня в то состояние, когда я был полон сил и здоровья. Но плата за это чудо оказалась весьма специфической.

Анна Новгородская была внимательна и ласкова. Слишком внимательна. Слишком ласкова. Ее длинные пальцы с идеальным маникюром скользили по моему обнаженному телу под предлогом проверки восстановленных тканей, задерживаясь в местах, где не должны были. Прикосновения были легкими, почти невесомыми, но оставляли за собой дорожки огня на коже. Голос становился низким и вкрадчивым, похожим на мурлыканье сытой кошки, когда она объясняла необходимость «полной диагностики всех функций организма». В ее изумрудных глазах плясали огоньки, не имевшие ничего общего с врачебным долгом.

— Нужно убедиться, что все нервные окончания восстановлены правильно, — шептала она, склоняясь так близко, что я чувствовал аромат ее духов — что-то восточное, пряное, с нотками сандала и корицы. — Особенно в области таза. Повреждения седалищного нерва могут вызвать неприятные последствия для молодого мужчины.

Мне стоило больших трудов увильнуть от выражения горячей благодарности за исцеление — той самой благодарности, которую получила от меня Ольга Псковская.

Я изворачивался как уж на сковородке, придумывая все новые отговорки — слабость после исцеления, головокружение, необходимость отдыха. Но от проверки функционирования восстановленного седалищного нерва отбиться не удалось. Княгиня была настойчива как морской прибой, постепенно размывающий самую твердую скалу.

Щеки запылали от воспоминаний о том, что произошло дальше. Новгородская была не просто настойчива — она была неумолима. А я — беззащитен. Пять целительских рун против четырех боевых — это не просто разница в силе, это непреодолимая пропасть. Она могла сделать со мной что угодно, подчинить своей воле одним усилием мысли, и я не смог бы сопротивляться. Ментальное давление ее ауры было подобно огромной волне, накрывающей утлую лодчонку.

К счастью, принцип «не навреди» она не нарушила. Хотя энергичные движения ее кулака во время десятиминутной проверки нерва явно выходили за рамки врачебного интереса. Пальцы княгини были умелыми и опытными, она точно знала, где и как прикоснуться, чтобы вызвать нужную реакцию. И моя плоть предательски откликалась, несмотря на все попытки сохранить контроль.

— Прекрасно, — нежно промурлыкала она, когда проверка была закончена. — Все функции в норме. Даже более чем в норме, я бы сказала. Вы полностью здоровы, молодой человек!

Я отогнал мысли, вызывающие одновременно возбуждение и острое чувство вины перед Ладой. В очередной раз напомнил себе, что к княгине даже не притронулся — мои руки лежали по швам, сжатые в кулаки до побелевших костяшек пальцев. Притрагивалась она. И как притрагивалась…

— Кадеты седьмой команды! — громовой голос Гдовского вырвал меня из постыдных воспоминаний, словно окатив ушатом холодной воды. — Подведем итоги вашего очередного тактического провала!

Наставник стоял в центре плаца, скрестив мускулистые руки на широкой груди. Вечерний свет играл на его суровом, словно вытесанном из гранита лице, подчеркивая глубокие морщины — следы многих лет службы и сотен пережитых сражений. Десять рун на запястье мерцали приглушенным золотом, напоминая о той силе, что дремала в этом немолодом уже человеке.

— Из вас тактики — как из дерьма меч! — начал он без прелюдий, и его голос хлестнул нас как кнут. — Вы отличаетесь от настоящих воинов как золотарь от златника! Как навозный жук от орла! Как…

Он замолчал, подыскивая еще более уничижительное сравнение.

По рядам прокатился сдавленный нервный смешок. Сравнение с ассенизаторами было обидным, но до боли точным. Мы действительно провалили операцию с треском, несмотря на все приготовления и красивые планы на бумаге.

— Ваша тактика все та же — напасть гуртом и взять количеством! — продолжал Гдовский, расхаживая перед строем тяжелой поступью разъяренного медведя. — Как орда древних варваров! План? Стратегия? Адаптация к изменяющимся условиям? Не слышали о таком!

Он остановился и окинул нас тяжелым взглядом.

— Но вам повезло — в нашей команде нет трупов, зато есть безбашенные герои, — с насмешкой произнес Гдовский, и его губы растянулись в подобии улыбки, больше похожей на оскал. — Подвиг Псковского заслуживает уважения и удивления одновременно. Он спас товарища по Играм. Товарища из чужой команды! Спас конкурента! Рискуя собственной жизнью, встал между Тварью и группой обреченных!

Гдовский вошел в раж, включил артистизм и сопровождал свои слова оживленным жестикулированием.

— Безрассудство будет вознаграждено, — продолжил он, и его губы изогнулись в недоброй усмешке, от которой по спине пробежал холодок. — Сегодня Олег снова сразится на арене. В качестве самого слабого игрока команды за эту неделю.

Я сжал зубы так сильно, что они заскрипели. Страха не было — адреналин уже начал поступать в кровь, обостряя чувства. Только томительное ожидание схватки. На этот раз мне предстоит биться с примерно равным по силе соперником. Это приблизит меня к получению пятой руны или к погребальному костру. Третьего не дано.

— Мальчики, обращаюсь к вам и Единому! — Гдовский воздел руки к пурпурному небу в притворной мольбе. — Думайте мозгом, а не удом! Я понимаю, насколько это сложно в восемнадцать лет, когда гормоны в крови бурлят словно в кипящем котле, но все же попробуйте! Поверьте мне, это может спасти вам жизнь!

По рядам прокатился нервный смешок, больше похожий на кашель. Наставник попал в болевую точку — большинство из нас действительно думали не головой, когда речь заходила о девушках.

Я вспомнил свой поединок с Вейрой Кревской — ее огромные голубые глаза, дрожащие губы, просьбу о поцелуе. Как я поддался минутной слабости и чуть не поплатился за это жизнью. И мысленно признал правоту Гдовского. В любви Лады я не сомневался, но осторожность не помешает. На арене все равны, и пол противника не имеет значения.

— Вернемся к тактике, — прервал мои невеселые размышления наставник. — Ваша задача — доделать порученную вам работу и уничтожить проклятую Тварь. Сделать это вы должны сегодня ночью, сразу после поединков на аренах. Никаких отговорок и оправданий я не жду — мне нужен труп Твари!

Он сделал паузу, давая словам осесть в наших мозгах.

— Вы — единственные, кто не уничтожил высокоранговую Тварь. Позор! Даже двенадцатая команда, состоящая из полных бездарей, справилась! Если не сделаете этого сегодня, окажетесь в конце турнирной таблицы вместе с пятой командой. И, возможно, подвергнетесь расформированию в конце первого этапа. Вы понимаете, что это значит?

Гдовский замолчал и внимательно оглядел нас, убеждаясь, что до всех дошла серьезность угрозы. Его взгляд задерживался на каждом лице, словно выжигая предупреждение прямо на лбу.

Расформирование означало конец команды. Распределение выживших по другим отрядам как военные трофеи. Потерю товарищей, с которыми прошли через кровь и смерть, делили последний кусок хлеба и прикрывали спины друг другу. Новую иерархию, где бывшие командиры становятся рядовыми. Новые отношения, где никто не доверяет чужакам. Новые проблемы, помноженные на старые обиды.

— Вопросы? — Гдовский закончил свою речь традиционно.

Вопросов традиционно же не последовало. Все молчали, переваривая услышанное.

— А теперь — в Крепость! — скомандовал наставник резко, словно плетью ударил. — Вас ждут зрелища. Хлеба не обещаю!

Общий зал Крепости был наполнен привычным гулом сотен голосов, сливающихся в неразборчивый хор. Факелы на стенах чадили и потрескивали, превращая знакомые лица в жуткие маски. Воздух был влажным от дыхания множества людей, пропитанным тяжелым коктейлем из запахов пота, страха, немытых тел и едва сдерживаемой агрессии.

Я пробирался сквозь толпу, расталкивая плечами менее расторопных, высматривая знакомую светлую косу. Глаза шарили по лицам, выискивая ту единственную, ради которой стоило жить. Нашел почти сразу — Лада стояла с кадетами пятой команды у дальней стены, под выцветшим гобеленом, изображающим Святого Олега, поражающего Тварь.

Наши взгляды встретились, и ее лицо озарилось радостной улыбкой — такой яркой и искренней, что окружающий мрак словно отступил. Лада не скрываясь помахала мне рукой и послала воздушный поцелуй — смелый жест для Игр Ариев, где любая привязанность считалась слабостью.

— Смотрю, воссоединение прошло успешно, — раздался рядом ехидный голос, вырывая из сладостных мыслей.

Я обернулся. Святослав Тверской стоял позади, ухмыляясь во весь рот. На его лице играла та самая ухмылка, которую я помнил с нашей первой встречи — насмешливая, но добрая. Рядом с ним мрачно стоял Ростовский — его точеное лицо как обычно было непроницаемым.

— Не ревнуй, — парировал я с усмешкой.

— Ты не в моем вкусе, — Свят подмигнул и хлопнул меня по плечу. — И пропал с концами, друг мой. Видел бы ты свое лицо, когда смотришь на эту девчонку!

Прежде чем я успел придумать достойный ответ, массивные двери распахнулись, и в зал вошел воевода Ладожский в сопровождении всех двенадцати наставников. Они выстроились на возвышении чуть позади него, как апостолы за своим пророком, и давление их объединенной ауры накрыло зал подобно лавине. Сотни рун на их запястьях пульсировали золотом, создавая ореол силы, от которого перехватывало дыхание.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный магией, прокатился над залом. — Очередная неделя испытаний завершена! Время подвести итоги и определить сильнейших! А также — слабейших, которым предстоит покинуть нас навсегда!

На стене за его спиной вспыхнули огромные экраны. Цифры и имена поползли вверх янтарными строчками, складываясь в таблицу результатов. Я напряженно вглядывался, ища нашу команду, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

Мы оказались на девятом месте, пятая — на десятом. Скатились вниз как камень с горы — расплата за неудачную охоту и потери. Еще несколько таких провалов, и нас действительно расформируют, разбросав остатки по другим командам.

— Традиционные поединки между сильнейшими и слабейшими начнутся через несколько минут! — продолжил воевода, и его голос стал жестче. — Смотрите на экраны!

В соперники мне достался трехрунник Митар Серенский — капитан второй команды. Ростовский был объявлен сильнейшим, и должен был казнить очередного слабака. Гдовский дал нам обоим возможность приблизиться к получению новых рун и усилить команду. Тонкая манипуляция, достойная опытного интригана.

— Участники первых поединков — на арены! — прогремел голос воеводы.

Я направился к возвышению размеренным шагом, стараясь выглядеть уверенным. Ноги ступали твердо, спина была прямой, руки не дрожали. После стольких боев тело само знало, что делать. Мышцы разогревались, готовясь к схватке, дыхание становилось глубже, сердцебиение — размереннее. Организм переходил в боевой режим, отключая все лишнее — страх, сомнения и жалость.

Я занял позицию в центре круга и обнажил меч. Клинок мягко засветился золотом, откликаясь на прикосновение, словно радуясь предстоящей работе.

Митар вошел в круг с противоположной стороны. Невысокий — он едва доставал мне до подбородка, но сложенный как профессиональный акробат из бродячего цирка. Узкие плечи, длинные жилистые руки с выступающими венами, легкая пружинистая походка на чуть согнутых ногах.

Лицо у него было обычное — не красивое и не уродливое. Узкие голубые глаза под прямыми бровями, ровный нос с небольшой горбинкой, тонкие губы, острый подбородок. Из тех людей, которых забываешь через минуту после встречи. Но в его взгляде читался холодный расчет опытного бойца — Серенский оценивал меня, как мясник оценивает тушу перед разделкой, прикидывая, с какой стороны нанести первый удар.

Рунный барьер вспыхнул, отрезая нас от мира. Привычное неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство и превращая арену в призрачный круг, существующий вне времени и пространства. Звуки зала стихли, словно кто-то накрыл нас толстым стеклянным колпаком.

Митар не стал тянуть время и сразу атаковал — сделал молниеносный выпад, целящий точно в горло. Скорость была невероятной — клинок превратился в золотую молнию, со свистом рассекший воздух.

Я едва успел его отбить. Наши мечи встретились с громким лязгом, высекая сноп искр. Сила удара отдалась в руке болезненной вибрацией — Серенский вложил в атаку весь вес тела, используя инерцию движения.

Не останавливаясь ни на мгновение, он крутанулся на пятке и ударил с другой стороны — нанес рубящий удар по ребрам. Я парировал, разворачивая корпус, но он уже уходил назад, растворяясь в воздухе как мираж.

Материализовался слева, нанося рубящий удар. Золотое лезвие рассекало воздух, оставляя светящиеся следы. Я развернулся, встречая атаку блоком — мечи скрестились, принимая удар на нижнюю часть клинка. Снова звон металла, снова фонтан золотых искр. Митар исчез, появился справа и выполнил молниеносный тычок в печень. Я отбил и попытался контратаковать подрезом, но он уже был в трех метрах, ухмыляясь как довольный кот.

— Медленный, — прокомментировал он высоким, почти мальчишеским голосом. — Четыре руны, а двигаешься как беременная корова. Может, сдашься сразу? Сэкономим время⁈

Я промолчал. Серенский полагался на скорость и внезапность. Постоянные перемещения в пространстве, атаки с неожиданных углов, мгновенные отходы на безопасное расстояние. Он не ввязывался в силовое противостояние, прекрасно понимая, что проиграет четырехруннику в прямом столкновении.

Умный противник. Опасный противник. Из тех, кто побеждает не силой, а хитростью.

Новая серия атак — Митар замелькал вокруг меня размытым пятном, нанося быстрые уколы и порезы. Левое плечо — лезвие скользнуло по коже, оставляя тонкую красную линию. Правое бедро — еще один порез, чуть глубже. Спина — острие рассекло кожу между лопаток. Снова плечо — на этот раз правое. Я отбивал большинство выпадов, но удачные оставляли неглубокие раны. Ничего серьезного — царапины, но кровь сочилась из них, стекая по торсу липкими ручейками.

Тактика тысячи порезов. Древняя как мир стратегия — измотать противника, обескровить по капле, заставить ошибиться от усталости и боли. А в финале, в момент слабости, нанести решающий удар. Судя по всему, Серенский был мастером этого стиля, отточив его до совершенства.

Я активировал все четыре руны одновременно. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — золотое пламя охватило мое тело. Сила нахлынула волной, заполняя каждую клеточку. Время замедлилось до консистенции густого меда.

Я видел каждое движение Митара в мельчайших деталях — напряжение икроножных мышц перед прыжком, легкое изменение хвата перед ударом, направление взгляда, указывающее точку следующей атаки, даже биение пульса на его шее.

Он снова растворился в воздухе, на этот раз планируя оказаться у меня за спиной, чтобы нанести удар в основание черепа. Смертельный удар. Я не стал оборачиваться. Вместо этого резко присел, упершись коленями в пол, и выставил меч вертикально вверх. Серенский материализовался аккурат на острие — инерция пространственного прыжка не позволила изменить траекторию.

Острие клинка вошло под кожу на его животе, пробивая мышцы брюшного пресса. Не смертельно, но чертовски болезненно. Горячая кровь брызнула мне на руки. Митар взвыл — раздался высокий, почти женский вопль боли — и отпрыгнул, зажимая лоскут кожи свободной рукой. Алая жидкость просачивалась между пальцев, капая на черные камни арены.

— Сука! — выругался он, и мальчишеский голос дрогнул от боли и ярости. — Ублюдок!

Настала моя очередь атаковать. Мир смазался в калейдоскоп красок — мгновение головокружительной дезориентации, и я возник прямо перед Митаром. Нанес рубящий удар сверху — классический, мощный, сокрушительный, и он едва успел поднять меч для блока.

Наши клинки встретились с оглушительным лязгом. Силы четырех рун против трех сошедшиеся на пересечении золотых клинков. Я давил всем весом, заставляя парня пятиться. Мышцы на его руках вздулись канатами, лицо исказилось от напряжения. Край арены был близко — еще несколько шагов, и он упрется спиной в мерцающий барьер.

Серенский понял, что загнан в угол. С отчаянным криком раненого зверя он воззвал к древней силе рун. Вспышка золотого света ударила по глазам с силой солнечного зайчика — на мгновение мир утонул в сиянии. Достаточное мгновение, чтобы он смог уйти в сторону, перекатившись по камням.

Но я ждал этого маневра. Развернулся на пятке, используя собственную инерцию, и нанес широкий горизонтальный удар. Лезвие со свистом рассекло воздух и полоснуло Митара по правому боку, прорезая плоть от подмышки до бедра. Кожа разошлась, обнажая алые мышцы, из которых хлынула кровь.

Серенский покачнулся, словно пьяный. Меч в его руке задрожал мелкой дрожью. Кровь текла из двух ран непрерывными потоками, быстро пропитывая одежду и окрашивая ее в алый цвет.

Он попытался переместиться, активировав Турисаз, но движение вышло смазанным — вместо четкого прыжка получилось нечто среднее между падением и кувырком. Парню не хватило энергии для точного пространственного перехода.

Я не дал ему опомниться. Два быстрых шага — и я снова рядом. Удар по запястью — точный, выверенный, направленный в нервный узел. Хруст ломающихся костей, похожий на треск сухих веток. Меч вылетел из ослабевших пальцев и зазвенел, упав на камни. Еще шаг — подсечка правой ногой. Серенский рухнул на спину, ударившись затылком о камень с глухим стуком.

Я навис над ним, приставив острие к горлу. Капля крови выступила там, где металл коснулся кожи. В широко распахнувшихся голубых глазах читалась целая гамма эмоций — боль, страх, злость на себя за проигрыш и… Облегчение? Да, определенно облегчение. Конец мучениям, конец борьбе, конец всему.

— Добей быстро, — прохрипел он, закатывая глаза от боли. — Голову руби. Хочу умереть мгновенно. Без мучений.

Я кивнул. Убрал меч от горла и поднял обеими руками над головой.

— Славный был бой, — добавил Серенский и закрыл глаза.

Мой рубящий удар был точным и милосердным. Золотое лезвие опустилось как гильотина. Голова отделилась от тела и покатившись по черным камням. На побледневшем лице парня застыло умиротворенное выражение — он успел умереть до того, как мозг осознал смерть. Из обрубка шеи фонтаном хлынула кровь, растекаясь темной лужей, в которой отражался неоновый свет барьера.

Защитное поле замерцало и начало гаснуть. Я опустил меч и вытер клинок о штаны. В душе царила пустота. Ни удовлетворения от победы, ни расстройства из-за убийства достойного противника. Ни гордости, ни стыда. Просто пустота, холодная и бездонная. Еще одна смерть в длинном списке. Еще одно имя, которое нужно будет вспоминать в бессонные ночи. Еще одно лицо в личной галерее призраков.

Спустившись с возвышения, я оказался в медвежьих объятиях Свята. Он стиснул меня так, что ребра жалобно затрещали, грозя сломаться.

— Красавец! — восторженно заорал он мне прямо в ухо, от чего в голове зазвенело. — Чисто ты его? Раз — и готово! Как учили! Красиво, быстро, профессионально!

— Спасибо, что спасли, парни! — сказал я, высвобождаясь из его хватки и переводя дыхание. — Даже не поблагодарил вас!

Я сграбастал в охапку обоих. И ликующего Свята с его заразительной улыбкой, и мрачного Ростовского с его вечно недовольным выражением лица. Притянул к себе, не обращая внимания на то, что пачкаю их относительно чистые рубища своей кровью.

— Эй! — возмутился Юрий, пытаясь вырваться из моих объятий. — Ты что творишь, придурок? Отпусти!

Я чувствовал, что его сопротивление было показным.

— Обнимаю друзей, — ответил я с усмешкой, еще крепче прижимая их к себе. — Или ты предпочитаешь, чтобы я обнимал врагов?

— Девок лучше обнимай! — проворчал Ростовский, но уже без прежней злости.

— Должен будешь! — Свят расхохотался и хлопнул меня по плечу с такой силой, что из раны на плече брызнула кровь.

Я порадовался, что его депрессия после смерти Вележской осталась в прошлом. Тверской снова улыбался, шутил, острил на каждом шагу, вел себя как прежде. Возможно, время действительно лечит. Возможно, не все потеряно. Возможно, это не защитная психологическая реакция.

— А Юрию я должен уже давно! — заявил я, провоцируя Ростовского на откровенность, и посмотрел ему прямо в глаза в надежде узнать, о каком долге он говорил, когда меня в лагерь.

Он напрягся как струна. Челюсти сжались с такой силой, что зубы заскрипели. На острых высоких скулах вспухли желваки. Несколько долгих секунд он буравил меня тяжелым взглядом, в котором боролись разные эмоции. Словно решал, стоит ли открывать карты или подождать более подходящего момента.

— Пойдем поговорим, — наконец выдавил он после долгого молчания и кивнул в сторону выхода. — Князь Псковский!