Игры Ариев. Книга третья

Глава 12 Истинная суть

Вечерний воздух в Крепости был влажным и терпким, в нем чудился запах крови. Темно-красное солнце медленно опускалось за зубчатые стены древнего сооружения, окрашивая камни в багрянец. Длинные тени расползались по полу главного зала, превращаясь в черные щупальца, тянущиеся к ногам собравшихся кадетов.

Я стоял между Святом и Ростовским, ощущая, как усталость свинцовой тяжестью наваливается на плечи. Каждая клеточка тела ныла от бесконечных тренировок и ночных вылазок. Но физическая усталость была ничем по сравнению с душевным истощением.

Все опостылело. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что нужно взять в руки меч. Каждый день проходил в ожидании очередного убийства. Каждую ночь я засыпал, считая трупы, оставленные за спиной.

Убийства превратились в рутину — такую же обыденную, как утренний подъем или вечерняя трапеза. Лагерь стал тюрьмой под открытым небом, где стены были невидимыми, но непреодолимыми. Твари, чьи предсмертные визги преследовали меня даже во снах, стали привычными противниками — не более страшными, чем тренировочные манекены.

Даже жажда мести — та самая, что заставляла меня вставать каждое утро и продолжать этот кровавый путь — постепенно блекла. Образ Апостольного князя Псковского, некогда пылавший в моем сознании ярким пламенем ненависти, теперь едва тлел, как угасающий уголек. Месть выцветала, превращалась в тусклое эхо былой ярости, в привычку, которую я тащил за собой, как тяжелую ношу.

Слева от меня стоял Тверской — мой лучший друг, прошедший через ад потери любимой и сумевший сохранить остатки человечности. Его темные волосы были влажными после душа, а капли воды на лице поблескивали янтарем в свете факелов. На левой кровоточила свежая царапина — след от когтей Твари, которую мы убили прошлой ночью.

Справа — Ростовский, которого после моих откровений о том, что я не сын, а враг князя Псковского, словно подменили. Прежняя агрессия, плохо скрываемая ненависть и постоянное желание досадить в каждой мелочи — все это исчезло, как утренний туман под лучами солнца. На смену пришло дружелюбие, иногда становящееся навязчивым и приторным. Он постоянно искал моего общества, словно пытаясь загладить месяцы открытой враждебности.

Я терпел его новообретенную привязанность. Понимал, что Юрию нужно время, чтобы перестроиться, принять новую реальность. Даже с Ладой уже две ночи не виделся, потому что проводил их со Святом и Юрием — мы охотились на Тварей, оттачивая навыки командной работы. Это было важнее свиданий, важнее поцелуев под звездами, важнее страстного шепота в темноте. По крайней мере, я пытался себя в этом убедить.

Впрочем, новых рун никто из нас не обрел. Твари были слишком слабыми, их смерть не давала достаточного резонанса для пробуждения новых рун. А на более опасную добычу мы пока не решались без поддержки всей команды — урок с Тварью в овраге был усвоен слишком хорошо.

Чему меня точно научили Игры — так это тому, что друзья в этом мире самая большая ценность. Гораздо большая, чем девушки. Даже если их любишь всем сердцем. Друг прикроет спину в бою, вытащит с поля боя, поделится последним куском хлеба. Друг не предаст ради лишней руны, не воткнет нож в спину ради мимолетной выгоды. В мире, где смерть подстерегает за каждым углом, такая верность стоила дороже любых клятв в вечной любви.

Массивные двери главного зала распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под высокими сводами. Этот звук я слышал каждую неделю, и каждый раз он заставлял сердце сжиматься. За этими дверями всегда приходила смерть — в лице воеводы, громогласно вещающего с трибуны.

В зал вошел Ладожский. Его походка была размеренной и величественной. За ним следовали двенадцать наставников. Воевода остановился в центре возвышения, окинув собравшихся кадетов тяжелым взглядом. В полумраке зала его фигура казалась высеченной из черного гранита — неподвижная, монументальная, внушающая благоговейный страх.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы прокатился по залу. — Еще одна неделя испытаний подошла к концу! Неделя, которая показала, на что вы способны, когда загнаны в угол! Неделя, которая отделила тех, кто достоин называться воинами, от тех, кто годится лишь на корм Тварям!

Он сделал паузу, давая словам осесть в наших умах. Воевода был мастером ораторского искусства — каждая пауза, каждая интонация были выверены до мелочей.

— Я должен признать — вы превзошли мои ожидания! — продолжил Ладожский, и в его голосе прозвучало нечто похожее на одобрение. — Когда я давал вам задание уничтожить высокоранговых Тварей, я ожидал потерь. Больших потерь. Некоторые наставники делали ставки, что половина команд не справится с заданием. Что мы будем вынуждены проводить их досрочное расформирование!

Он прошелся по краю возвышения, его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала.

— Но вы доказали, что достойны звания ариев! Все двенадцать команд выполнили поставленные задачи! Высокоранговые Твари уничтожены! Да, вы заплатили за это кровью — сорок три кадета пали в этих схватках. Но их жертва не была напрасной!

Сорок три. Я мысленно прикинул — это около пяти процентов от общего числа выживших. За одну неделю. Не считая тех, кто погибнет сегодня на аренах.

— Особо хочу отметить седьмую команду! — воевода указал рукой в нашу сторону.

Десятки голов повернулись, чтобы посмотреть на нас. Я почувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие, завистливые.

— После неудачной первой попытки и позорного провала второй, я был готов списать вас со счетов. Но вы сумели не просто выполнить задание, но и сделать это нестандартно!

Воевода сделал паузу, и на его губах появилась усмешка.

— Кадет Псковский продемонстрировал, что иногда безумство граничит с гениальностью. Хотя чаще — со смертью. Его план был настолько идиотским, что сработал. Встать с импровизированным копьем на пути разъяренной Твари восьмого ранга… Признаюсь, когда мне доложили об этом, я не поверил. Пришлось лично осмотреть тушу, чтобы убедиться.

По залу прокатился приглушенный смешок. Я почувствовал, как щеки заливает румянец. История о том, как я встал с копьем на пути у разъяренной Твари, уже успела обрасти легендами. В некоторых версиях я сражался с чудовищем голыми руками, в других — поразил ее не копьем, а собственным удом.

— Но не расслабляйтесь! — голос воеводы стал жестче, срезав нарождающееся веселье как ножом. — То, что вы пережили — лишь разминка! Детские игры по сравнению с тем, что вас ждет! Второй этап Игр уже близко, и он будет куда более жестоким!

Воевода замолчал, медленно обводя взглядом притихший зал. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы на стенах. Он взмахнул рукой, и за его спиной вспыхнули огромные экраны. Янтарные цифры поползли вверх, складываясь в обновленную турнирную таблицу. Я напряженно вглядывался, ища нашу команду среди мерцающих строк.

Мы поднялись сразу на пять мест — с девятого на четвертое. Невероятный скачок, обусловленный не только убийством высокоранговой Твари, но и минимальными потерями за неделю. Мы были единственными, кто не потерял ни одного кадета после второго отбора. Это достижение стоило больше любых подвигов — каждая сохраненная жизнь усиливала команду.

— Традиционные поединки начнутся через несколько минут! — объявил воевода. — Сильнейшие против слабейших, как велит древний обычай! Сильные докажут свое право на жизнь, слабые получат шанс на достойную смерть! Смотрите на экраны и готовьтесь встретить свою судьбу!

Мое имя высветилось первым в списке лучших бойцов недели. В этом не было сомнений — убийство Твари восьмого ранга практически в одиночку не могло остаться незамеченным. Я передернул плечами: Тверской и Ростовский почти час оттирали меня в душе от черной крови Твари, которая, казалось, просочилась внутрь сквозь порезы и поры кожи. Ее запах до сих пор преследовал меня. Никакое мыло не могло полностью избавить от него — он въелся в кожу, в волосы, в каждую клетку моего тела.

Мой взгляд равнодушно скользнул по имени соперника — Ален Велевский. Худший кадет десятой команды. Еще одна жертва на алтаре бессмысленной бойни. Еще одно имя в бесконечном списке тех, кто не доживет до рассвета.

Ален Велевский… Это имя было знакомо. И приписка рядом с именем подтвердила догадку — он был из Апостольного Псковского княжества. Мой земляк. Вассал того, чье имя я носил. Верный слуга того, кого я поклялся убить.

— Участники первых поединков — на арены! — прогремел голос воеводы, вырывая меня из размышлений.

Заняв позицию в центре круга, я впервые внимательно рассмотрел противника. Парень вошел с противоположной стороны, и меня поразило наше сходство. Не просто отдаленное — мы были похожи как братья. Те же четко очерченные высокие скулы, словно выточенные резцом искусного скульптора. Прямой тонкий нос с едва заметной горбинкой. И глаза — такие же синие, как у меня, цвета летнего неба перед грозой.

Он был строен и изящен, ниже меня почти на голову, но в каждом движении сквозила животная грация. Не грубая сила воина, а изящество танцора или гимнаста. Мускулатура была развита идеально — ни грамма лишнего жира, каждая мышца четко выделялась под загорелой кожей. Возможно, парень занимался балетом или художественной гимнастикой.

На его левом запястье мерцали две руны — Феху и Уруз. Стандартный набор для выживших после первого месяца. Но почему двухрунник стал аутсайдером команды? Травма? Психологический срыв после убийства друга? Или просто не повезло с противниками — попадались те, кто сильнее?

Рунный барьер вспыхнул, отрезая нас от внешнего мира. Знакомое неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство внутри черного круга. В этом призрачном свете черты Алена стали еще более резкими, словно выточенными из белого мрамора.

Мы изучали друг друга долгие секунды. И по выражению его лица — сначала удивленному, затем задумчивому — я понял: его посещают похожие мысли. Он видел то же, что и я — жуткое, необъяснимое сходство, словно мы были отражениями друг друга в кривом зеркале судьбы.

— И где же тебя прятали восемнадцать лет⁈ — внезапно спросил он, и его красивое лицо исказила желчная усмешка.

Голос у него был высокий, звонкий — голос человека, привыкшего к вниманию и поклонению. Профессионально поставленный, с идеальной дикцией. В интонациях сквозило превосходство и едва скрываемое презрение.

— Никогда не видел тебя ни на ристалищах, ни на приемах! Хотя всех отпрысков знатных родов Пскова знаю в лицо! Каждого! От старшего сына князя до последнего бастарда захудалого боярина!

Он сделал шаг в сторону, начиная медленно кружить. Походка была особенной — мягкая, пружинистая, с едва заметным выворотом стоп. Определенно балет. Годы тренировок у станка оставили неизгладимый отпечаток.

— Где прятали, там уже нет! — ответил я, взявшись за рукоять меча. — Пожелания есть?

— Какие пожелания? — он изобразил преувеличенное удивление, вскинув идеально очерченные брови.

— Как сдохнуть хочешь? — я усмехнулся, наблюдая за его реакцией. — Быстро или помучаешься? Могу устроить шоу для зрителей, если желаешь войти в историю этих удовых Игр.

Своим поведением парень уничтожил жалость к себе в зародыше, и я отвечал дерзостью на дерзость. Если он хотел превратить последние минуты жизни в словесную перепалку — его право. У каждого свой способ встречи со смертью.

— Сдохнуть⁈ — Ален запрокинул голову и громко захохотал.

Смех был театральным, наигранным — таким смеются актеры на сцене, изображая веселье для последних рядов. Фальшивым, как все в этом напыщенном павлине.

— Ты это серьезно, бастард? Думаешь, две лишние руны делают тебя непобедимым? Как ты вообще попал на Игры? Твое призвание — корпеть над артефактами в пыльной лаборатории, как это делают полукровки! Или услаждать наивных аристократок в их будуарах! Хотя нет, для второго ты слишком груб!

Я ничего не ответил. Обнажил клинок одним плавным движением и прокрутил его в воздухе, наслаждаясь знакомым свистом рассекаемого воздуха. Идеальный баланс, идеальный вес. Продолжение руки, готовое нести смерть.

— Молчишь? — продолжал Ален, тоже доставая меч. — Правильно! Трудно что-то возразить, когда знаешь — я прав! Посмотри на себя — ни осанки, ни манер, ни воспитания! Сутулишься как конюх, говоришь как мужлан! Деревенщина, нацепившая княжеский титул! Позор для всего рода Псковских!

Лезвие в его руках задрожало от избытка эмоций. Парень явно пытался вывести меня из себя, заставить ошибиться. Старая тактика слабых — если не можешь победить силой, попробуй взять хитростью. Заставь противника потерять контроль, и тогда появится шанс.

Я сделал первый выпад — простой, прямой, без активации рун. Хотел проверить его реакцию, оценить скорость и технику. Клинок со свистом рассек воздух, целясь точно в сердце.

Ален отбил удар с легкостью профессионала. Его движение было идеальным — минимум усилий, максимум эффективности. Клинки встретились с мелодичным звоном, высекая искры. И тут же последовала контратака — серия быстрых уколов, целящих в жизненно важные точки. Горло, сердце, печень, снова горло — молниеносная комбинация, отработанная до автоматизма.

Парень был хорош. Очень хорош. Каждое движение выверено до миллиметра, каждый удар продуман. Техника безупречная — годы тренировок с лучшими мастерами княжества давали о себе знать. Фехтование для него было таким же искусством, как балет — красивым, смертоносным танцем. Если бы не разница в рунах, бой мог бы затянуться надолго.

— Неплохо для бастарда! — прокомментировал он, уходя от моего бокового удара изящным пируэтом.

Движение было настолько естественным, словно он танцевал, а не сражался.

— Но техника грубовата! Рубишь как дровосек! Учился у конюхов? Или сразу у мясников на бойне?

Я промолчал, продолжая атаковать. Постепенно наращивал темп, заставляя его отступать. Пока без рун — чистое фехтование, проверка навыков. И с каждым обменом ударами становилось очевиднее — при равных условиях он мог бы победить. Его техника была филигранной, отточенной до совершенства. Моя — эффективной, но грубой. Он был рапирой, я — тесаком.

— А твоя мамаша? — Ален внезапно сменил тактику, переходя к личным оскорблениям.

Он сделал ложный выпад вправо, заставив меня сместить центр тяжести, и тут же атаковал слева.

— Из какого рода? Или князь Псковский подобрал ее в борделе? В «Красном фонаре» на Торговой площади? Там самые дешевые девки!

Первая трещина в моем спокойствии. Упоминание матери било больно — слишком свежа была рана от ее потери. Ее образ возник перед глазами — красивая, гордая женщина с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Она пахла лавандой и свежеиспеченным хлебом. Она пела мне колыбельные. Она ерошила мне волосы, как я потом — младшим братишкам…

Но я сдержался, лишь усилив натиск. Мой меч обрушился на Алена градом ударов — сверху, снизу, сбоку. Он отбивал их с трудом, его дыхание стало прерывистым.

— Не хочешь говорить? — он легко парировал мой выпад и ответил молниеносным уколом, который я едва отбил. — Стыдишься? Понимаю! Наверняка какая-нибудь служанка раздвинула ноги перед пьяным князем! Классическая история — господин позвал погреть постель, а утром выкинул с парой монет!

Вторая трещина. Глубже первой. Воспоминания нахлынули волной. Мать, учившая меня читать. Мать, перевязывавшая мои детские ссадины. Мать, прощавшаяся со мной в последний раз. Она не была служанкой. Она была княгиней Изборской, благородной женщиной из древнего рода.

— Хотя… — Ален сделал обманное движение и полоснул по моему плечу.

Кровь все-таки потекла — тонкая алая струйка по предплечью. Первая кровь в этом бою.

— Может, он взял ее силой? Князья любят развлекаться с прислугой! Особенно с молоденькими! Загнал в угол, задрал юбки и… Классика жанра! А через девять месяцев — ты! Плод насилия! Вот почему тебя прятали!

Что-то оборвалось внутри. Словно натянутая до предела струна лопнула с пронзительным звоном. Перед глазами на мгновение потемнело, а затем мир окрасился в красные тона. Ярость — чистая, первобытная, всепоглощающая — взорвалась в груди, разливаясь по венам жидким огнем.

Руны на запястье вспыхнули сами собой, без сознательного усилия. Четыре маленьких солнца, превративших мир в золотое марево. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — все разом, вливая в тело такую силу, что мышцы едва не лопнули от напряжения.

— Попал в дестяку? — усмехнулся Ален, но в его глазах мелькнул страх. — Так я и думал! Сын шлюхи и насильника! Вот почему тебя прятали! Вот почему никто не знал о твоем существовании! Позор княжеского рода! Грязь под ногтями благородных ариев!

Последние слова стали для него роковыми. Я атаковал. Мир замедлился до консистенции густого меда. Я видел, как расширяются зрачки Алена, как на его лице проступает осознание совершенной ошибки, как он пытается поднять меч для защиты.

Слишком медленно. Слишком поздно.

Первый удар снес его жалкую защиту, словно ураган — картонный домик. Сила четырех рун против двух — это не просто преимущество, это пропасть. Его клинок отлетел в сторону, звеня о камни.

Второй удар — рукоятью меча в солнечное сплетение. Ален согнулся пополам, хватая ртом воздух. Из его горла вырвался хрип — жалкий и беспомощный.

Третий — подсечка, опрокинувшая его на спину. Он упал с глухим стуком, затылок ударился о камень. На мгновение его зрачки сузились от боли.

Я уже был над ним. Левой рукой вцепился в его идеально уложенные волосы — они были мягкими, шелковистыми, пахли дорогим маслом. Дернул вверх, поднимая голову, и прижал обратно к камням с глухим стуком.

Он бил меня руками и ногами, царапал, пытался вырваться. Удары сыпались по моим ребрам, локтям, плечам. Ногти впивались в кожу, оставляя глубокие борозды. Но разница в две руны делала его попытки бессмысленными. Для безрунника его удары могли бы стать смертельными — сломанные ребра, разорванные органы. На мне они оставят лишь синяки. Четыре руны превращали кожу в подобие кожаной же брони, а мышцы — в стальные канаты.

Гарда моего меча врезалась в его лицо. Первый удар разбил идеально прямой нос. Раздался хруст хрящей — мерзкий, влажный звук, похожий на треск ломающейся курицы. Кровь брызнула фонтаном, заливая его лицо алой маской. Красивые черты исказились, превращаясь в окровавленную маску.

— За мать! — прорычал я, опуская гарду снова.

Мой голос не был похож на человеческий. Это был рык раненого зверя, вой существа, потерявшего последние остатки разума.

Второй удар выбил передние зубы. Они разлетелись белыми осколками, смешиваясь с кровью и слюной. Ален попытался что-то крикнуть, но вместо слов из горла вырвалось бульканье. Кровь заливала горло, не давая дышать.

— Сука! — третий удар размозжил губы, превратив их в кровавое месиво.

Четвертый удар раздробил скулу. Пятый — пробил глазницу. Глаз лопнул как виноградина, брызнув прозрачной жидкостью. Шестой, седьмой, восьмой…

Я потерял счет. Бил снова и снова, превращая человеческое лицо в тошнотворное месиво. Кости хрустели и ломались под ударами. Кровь, мозги, осколки зубов — все смешалось в одну омерзительную массу: в которой сложно было признать человеческое лицо.

Когда тело подо мной перестало дергаться, а мое лицо стало мокрым от чужой крови, я обезглавил парня одним резким движением. В этом не было милосердия — просто формальное завершение поединка. Золотое лезвие прошло через шею, как через масло. Голова — или то, что от нее осталось — откатилась в сторону, оставляя кровавый след на черных камнях.

Тело обмякло окончательно. Из обрубка шеи хлынула кровь — мощными толчками, с каждым ударом еще бьющегося сердца. Но это длилось недолго. Несколько судорог — и все стихло. На арене воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием.

Я встал над трупом, глядя на то, что натворил. Ярость схлынула так же внезапно, как накатила, оставив после себя пустоту и отвращение. Не к мертвому парню — он получил то, что заслужил. Отвращение к себе. К тому, во что я превратился. В зверя, способного забить человека до смерти за словесные оскорбления.

А затем пришла боль.

Сладкая, обжигающая, выворачивающая наизнанку. Знакомая и в то же время новая. Левое запястье вспыхнуло золотым пламенем такой яркости, что пришлось зажмуриться. Пятая руна — Райдо выжигала себя на коже с садистской неторопливостью.

Древний символ проступал медленно, словно невидимый художник выводил его раскаленной золотой иглой. Каждая линия дарила агонию, каждый изгиб — пытку. Это было страшнее, чем с предыдущими рунами — словно расплавленный металл вливали прямо в вены, словно кости плавились изнутри.

Я упал на колени, стиснув зубы так сильно, что они заскрипели. Крик рвался из горла, но я сдерживал его. Арии не кричат от боли. Арии терпят. Даже когда кажется, что сейчас разорвешься на части от агонии. Арии не плачут.

Вместе с болью пришло и другое — ощущение силы, захлестывающей волной. Разум стал яснее, словно с него сняли пыльную завесу. Мысли — четче, быстрее, глубже. Я чувствовал чужие эмоции — страх, отвращение, восхищение — исходящие от зрителей за барьером. Словно тысячи невидимых нитей связали меня с окружающими.

Райдо — пути, движения, управления событиями и течением времени. С ней я смогу лучше управлять перемещениями в пространстве, повышу уровень абстрактного мышления и глубину анализа и прокачаю интуицию. Еще один шаг к могуществу. Еще одна ступень на лестнице, ведущей к свершению мести.

Но радости не было. Только горечь от осознания цены. Я только что зверски убил парня за слова. Просто за слова о матери. Да, оскорбительные. Да, мерзкие. Но всего лишь слова.

Рунный купол погас, признав смерть одного из бойцов. Неоновое сияние растаяло, открывая меня взорам сотен зрителей. Я поднялся, пошатываясь от слабости — получение новой руны высосало силы, оставив лишь дрожь в мышцах и пустоту в душе.

Нужно было спуститься, найти Свята и Ростовского, отметить очередную победу. Сделать вид, что все в порядке. Что я не превращаюсь в чудовище. Что еще способен контролировать себя.

Но первое, что я увидел, спустившись с арены — глаза Лады.

Она стояла в первом ряду, и ее лицо было белее свежевыпавшего снега. В широко распахнутых глазах плескалось нечто большее, чем страх — отвращение, граничащее с ненавистью. Полные губы дрожали, словно она сдерживала крик. Тонкие пальцы судорожно сжимали рукоять меча, костяшки побелели от напряжения.

Она видела все. Каждый удар. Каждую каплю крови. Слышала хруст ломающихся костей. Видела настоящего меня — не романтического героя, спасающего девушек от насильников, а хладнокровного убийцу, способного на нечеловеческую жестокость.

Я бросился к ней, расталкивая кадетов. Плечом сбил с ног какого-то парня из третьей команды, оттолкнул девушку, преградившую путь. Мне было плевать. Нужно было объяснить, рассказать про оскорбления, про то, что он сам нарывался, что я не хотел, что просто потерял контроль…

— Не подходи! — крикнула Лада и сделала шаг назад.

Слова оправдания застряли в горле комом. Ее голос дрожал от едва сдерживаемых слез. Но это были не слезы страха — слезы разочарования. Она смотрела на меня как на предателя, обманувшего ее доверие.

— Ты… Ты зверь! Животное! Как я могла поверить твоим объяснениям? Как могла думать, что ты другой? Что сохранил человечность среди всего этого кошмара?

Каждое слово било больнее любого меча. Потому что она была права. Я действительно превратился в зверя. В существо, руководствующееся инстинктами, а не разумом.

— Лада… — только и смог выдавить я.

В горле пересохло. Язык словно прилип к небу. Слова, которые могли бы все объяснить, исправить, загладить — их просто не существовало. Потому что не было оправдания тому, что я сделал. Да, парень оскорбил память матери. Но разве это повод превращать лицо человека в кровавый фарш?

Она попятилась, глядя на меня как на чудовище. И в ее глазах я видел свое отражение — окровавленное лицо с безумным блеском в глазах, руки по локоть в чужой крови, торс залитый чужой кровью. Монстр. Именно таким она видела меня, мою истинную суть. И была права.

— Прощай! — Лада резко мотнула головой, и светлые волосы взметнулись верх. — Я не хочу тебя больше видеть! Не хочу знать! Ты мертв для меня!

Она развернулась и бросилась прочь, пробираясь сквозь толпу. Я стоял как громом пораженный, глядя, как любимая удаляется от меня. Как исчезает единственный луч света в моей жизни. Как рушится последняя надежда на нормальное будущее.

На плечо легла тяжелая рука. Я обернулся, готовый ударить — нервы были натянуты до предела, а ярость еще не остыла окончательно. Кулак уже сжался, готовый обрушиться на того, кто посмел ко мне прикоснуться…

Но это был Свят. Всего лишь Свят. Мой лучший друг смотрел на меня с пониманием и бесконечной грустью. В его темно-зеленых глазах не было осуждения — только сочувствие человека, прошедшего через похожую боль. Он все видел. Все понял. И пришел поддержать.

— Пойдем отсюда, — тихо сказал он.