Игры Ариев. Книга третья

Глава 16 Капитуляция логики

Воздух в Крепости был влажным и тяжелым после недавнего дождя. Дожди шли все чаще и чаще, принося с собой холода и напоминая о предстоящей зиме. Капли воды все еще срывались с каменных выступов, падая в лужи с мерным звуком, похожим на отсчет метронома. Каждая капля отмеряла оставшиеся секунды чьей-то жизни — может быть, моей, а может быть одного из трех сотен других кадетов.

Я стоял в тесной толпе у подножия возвышения, где под неоновыми куполами арен только что закончился очередной отборочный турнир. Очередная выбраковка с помощью лицензированных убийств — беспристрастная селекция, где выживали не лучшие, а те, кому повезло оказаться более жестокими, чем противники.

Рунные барьеры погасли один за другим, открывая нашим взорам результаты боев. На черных камнях арен лежали тела — двенадцать молодых жизней, оборванных во имя древней традиции и необходимости обретения Рунной Силы. Кровь медленно растекалась, собираясь в углублениях. В мерцающем свете факелов она казалась черной, как нефть.

Кадеты смотрели на арены молча, каждый погруженный в свои мысли. Лица были непроницаемыми масками — мы научились скрывать эмоции так же хорошо, как владеть мечом. Но я видел мелкие признаки напряжения: подрагивающий мускул на щеке, судорожно сжатые кулаки, слишком прямая спина. Каждый из нас понимал — в следующий раз на месте павших может оказаться он сам.

Через кровную связь я чувствовал эмоциональное состояние Свята и Юрия. Тверской стоял в паре метров от меня, но его тревога ощущалась так ясно, словно он кричал мне в ухо. Он переживал не за себя — за нас троих. После заключения кровного союза мы стали единым целом, и угроза одному воспринималась как угроза всем.

Ростовский только что спустился с арены. Его рубаха была забрызгана кровью — алые капли на грубой ткани напоминали лепестки мака. Он убил очередного неудачника — какого-то паренька из одиннадцатой команды, чье имя я даже не запомнил. Кажется, его звали Павел. Или Петр. Какая теперь разница? Он мертв, и его лицо скоро забудется, как забылись лица сотен других.

Как всегда, Юрий сделал это продуманно и профессионально. Через связь мы со Святом ощущали его холодную сосредоточенность во время боя, методичный расчет каждого удара, полное отсутствие жалости или сомнений.

Для Ростовского убийства стали рутиной. Он не испытывал ни удовольствия, ни отвращения — просто выполнял необходимую работу с мастерством опытного мясника. Удар по сухожилиям — противник теряет мобильность. Рассекающий удар по предплечью — меч выпадает из ослабевшей руки. Финальный удар в сердце — чисто, быстро, без лишних мучений. Профессионализм, доведенный до автоматизма.

Массивные двери главного зала распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под высокими сводами. На возвышение поднялся воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они выстроились за его спиной полукругом — апостолы смерти в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун.

Гдовский стоял третьим слева — его массивная фигура выделялась даже среди других наставников. Десять рун на его запястье пульсировали в такт сердцебиению, создавая гипнотический ритм. Он смотрел на нас без эмоций — мы были для него просто материалом, из которого нужно выковать оружие. А если кто-то сломается в процессе — туда ему и дорога.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над притихшим залом. — Очередная неделя испытаний завершена! Слабые отсеяны, сильные продолжат путь к вершинам могущества!

Ладожский говорил с пафосом профессионального оратора. Каждый жест был выверен, каждая пауза — рассчитана для максимального эффекта. Он поднимал руки к потолку, словно взывая к невидимым богам, сжимал кулаки, демонстрируя решимость, разводил руки в стороны, обнимая взглядом весь зал. Театр одного актера перед аудиторией, которой давно надоело представление.

Он говорил о чести, о долге перед Империей, о великой миссии ариев. Слова были красивыми, возвышенными, но за три месяца они потеряли всякий смысл, превратившись в белый шум. Мы слушали не вникая, ждали не окончания речи, а момента, когда можно будет покинуть этот пропитанный смертью зал.

— Особо хочу отметить, — воевода повысил голос, привлекая рассеянное внимание, — что через две недели состоится финальный отбор первого этапа. После него в каждой команде останется не более восьми человек. Эти избранные войдут в объединенные команды Крепостей и продолжат борьбу на втором этапе Игр!

Наконец, сочащиеся пафосом слова воеводы Ладожского отгремели. С возвышения начали спускаться двенадцать командиров отрядов. Они шли медленно, с достоинством победителей, хотя победа досталась им ценой чужих жизней. Ростовский был среди них — четвертый в негласной иерархии силы, но метящий гораздо выше.

Двенадцать самых слабых кадетов остались лежать на черных камнях арен. Их тела еще не успели остыть, а мы уже начали расходиться, стараясь не смотреть на мертвецов. Погребальный костер, как и всегда после сражений на аренах, будет небольшим. К нему никто не придет — слишком много смертей, слишком мало сил на скорбь. О мертвых либо хорошо, либо ничего. В нашем случае — ничего.

Я никого не осуждаю за это безразличие. Я и сам такой. Это защитная реакция психики, выработанная за месяцы кровавой бойни. Начни мы оплакивать каждого павшего — сойдем с ума от горя. Проще не привязываться, не запоминать имена, видеть в окружающих не людей, а временных попутчиков на пути к собственному выживанию. Иначе можно сломаться окончательно.

В первые недели я пытался запоминать имена убитых мною. Вел мысленный список, обещая себе, что если выживу — обязательно узнаю о том, какими они были. К концу первого месяца список стал слишком длинным. К концу второго — я перестал вести счет. Теперь лица мертвых сливались в одно расплывчатое пятно — безымянная масса тех, кому не повезло.

Ростовский медленно подошел к нам, даже не утерев кровь с рук. Она стекала с его пальцев тонкими ручейками, и капала на землю, смешиваясь с грязью. Он смотрел на свои руки с отстраненным интересом, словно они принадлежали кому-то другому. Потом поднял взгляд на меня, и в его глазах я увидел пустоту — ту же пустоту, которую видел в зеркале каждое утро.

— Идем в лес, — тихо сказал он, положив окровавленную ладонь на мое плечо. Влажный красный отпечаток остался на ткани как клеймо. — Совет командиров перед объединением. Ты должен присутствовать. Как пятирунник и хранитель Рунного камня.

Эмоции Свята накатили волной — обида, злость, чувство собственной неполноценности. Он сравнивал себя с нами — у меня пять рун и способность управлять Рунным камнем, у Ростовского четыре руны и статус командира. А у него? Три руны и никакого особого положения. Он почувствовал себя младшим братом, которого старшие не приняли в игру.

— Простым смертным вход заказан? — с показной иронией спросил Тверской, но горечь в его голосе была очевидной.

— Да, Тульский хочет собраться в узком составе, — Ростовский даже не взглянул на него, продолжая смотреть мне в глаза в ожидании ответа.

— Не очень-то и хотелось, — Свят изобразил кривую усмешку, пожал плечами и отвернулся.

Но через связь мы с Юрием чувствовали правду — хотелось ему очень. После месяцев совместных тренировок, после кровного братства, после всего, через что мы прошли вместе, его отстранение от важных решений било по самолюбию. Он чувствовал себя лишним, недостойным, второсортным.

Ростовский, видимо, тоже это почувствовал, потому что попытался сгладить ситуацию в своей обычной грубоватой манере.

— Вялтой пока займись, — поддел он Свята. — Глядишь, пока мы тут судьбы мира решаем, ты судьбу своего уда определишь. Мы тебе потом расскажем о скучной встрече дюжины потных парней, а ты нам — о том, сколько раз…

— Да пошел ты! — резко прервал его Свят.

Он развернулся и быстрым шагом двинулся к выходу из Крепости. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждый его решительный шаг кричал об обиде и разочаровании. Через связь я чувствовал бурю эмоций — гнев, боль, ощущение предательства. Мы стали для него новой семьей после потери Вележской, а теперь эта семья отталкивала его.

— Зачем ты так? — спросил я Ростовского, глядя вслед удаляющемуся другу.

— Чтобы наше расставание выглядело естественно, — пожал плечами Юрий, но я видел в его глазах сожаление. — Если все узнают о нашем союзе, нас будут воспринимать как единую угрозу. А так — просто командир с сильным бойцом идут на важную встречу. Ничего необычного.

Логика была железной, но от этого не становилось легче. Свят страдал, и мы чувствовали его боль как свою собственную — тупую, ноющую, разъедающую изнутри.

— Ты даже в душ не сходишь? — спросил я, покосившись на кровавый след, который его ладонь оставила на моем плече. — Явишься на совет весь в крови?

— Потом, — отмахнулся Ростовский. — В душ не пойдет никто. Каждый продемонстрирует друг, что только что убил человека и готов убить снова. Психологическое давление, Олег. На таких встречах важна каждая деталь, создающая нужный образ. Идем, нас ждут.

Мы двинулись к лесу неспешным шагом. Ночь была темной — луна скрывалась за плотными тучами, и только редкие звезды пробивались сквозь разрывы в облачном покрове. Деревья вокруг тропы стояли как молчаливые часовые, их голые ветви покачивались на ветру, создавая тихий шелест, похожий на шепот.

Лес казался живым. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Я чувствовал взгляды невидимых наблюдателей, слышал шорохи, приглушенные рыки и топот. Твари низких рангов следили за нами из укрытий, но не нападали — чувствовали нашу силу и не рисковали. Мы с ними поменялись местами и стали опасными хищниками.

На поляну мы пришли последними — сознательно. Силу на перемещение мы не тратили, потому что не знали, чем эта встреча может закончиться. В худшем случае — дракой за лидерство, где каждая крупица рунной энергии будет на счету.

Остальные уже ждали, и встретили нас недовольными возгласами. Одиннадцать командиров расположились полукругом на поваленных стволах и камнях. Ростовский оказался прав: как и он, никто не потрудился смыть кровь после боя. В неровном свете нескольких факелов, воткнутых в землю, их лица казались оранжево-красными масками из кошмарного сна.

Ростовский демонстративно медленно подошел к свободному месту и уселся на корточки слева от всех, показывая, что не претендует на центральную позицию. Я остановился на шаг позади него — достаточно близко, чтобы показать принадлежность к седьмой команде, но достаточно далеко, чтобы не казаться его тенью. С этой позиции я мог видеть всех присутствующих.

Ярослав Тульский холодно кивнул нам и вышел в центр поляны. При свете факелов его худощавая фигура отбрасывала длинную тень, которая колебалась и извивалась, словно живое существо. На его запястье ярко мерцали пять рун — явная демонстрация силы для всех сомневающихся.

Зрелище было преисполнено мрачного символизма: тринадцать окровавленных парней, еще не отошедших от выигранных сражений, собрались в лесу как участники древнего ритуала. Наверное, в незапамятные времена Единый также собирал апостольных князей после одержанных побед. Они были такими же молодыми, такими же жестокими, и так же готовыми на все ради власти.

— Собрал вас, чтобы обсудить предстоящее объединение команд, — начал Тульский без предисловий. — У меня есть предложения, которые помогут нам всем выжить и сохранить порядок.

Он говорил размеренно, четко выговаривая каждое слово. Профессиональная дикция выдавала годы обучения у лучших риторов княжества. Каждая пауза была рассчитана, каждый жест — отрепетирован. Это был не спонтанный порыв, а тщательно подготовленное выступление человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются.

— Первое — полный запрет на любые стычки, сражения и ссоры между командами до момента объединения. Мы и так потеряли слишком многих. Нет смысла истреблять друг друга, когда через неделю нам предстоит стать одной командой.

По кругу прокатился одобрительный ропот. Это было разумное предложение — никто не хотел рисковать жизнью в бессмысленных стычках.

— Второе — нарушение этого запрета карается смертью после объединения, — продолжил Ярослав, и его голос стал жестче. — Коллективной казнью. Все оставшиеся командиры выносят приговор, все участвуют в исполнении. Чтобы никто потом не мог заявить о непричастности.

Атмосфера на поляне изменилась. Предложение было жестоким, но в нем была железная логика. Коллективная ответственность — лучшая гарантия соблюдения договора.

— Третье — в финальном отборе каждый командир должен оставить в своей команде только самых сильных. Слабаков гнобим в глазах наставников, пусть умирают на аренах. Нет смысла тащить обузу на второй этап.

— Так всегда было, — тихо произнесла Млада Яросская. — И так будет всегда. Сильные выживают, слабые умирают. Закон природы.

— И последнее, самое важное, — Тульский выдержал драматическую паузу. — Нужно заранее выбрать командира объединенной команды Крепости. Сейчас, здесь, до того, как начнется борьба за власть и междоусобицы. Потому что потом будет поздно — сначала мы перережем глотки друг другу глотки, а затем другие Крепости — нам.

Вот оно. Истинная причина сбора. Все предыдущие пункты были лишь прелюдией к главному — борьбе за абсолютную власть над объединенной командой. Очевидно, что для Тульского это был ключевой момент, остальное особой роли не играло.

Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых возражений. Каждый командир пришел сюда со своими амбициями, своими планами на власть. И теперь Тульский предлагал им добровольно отказаться от притязаний в его пользу — потому что именно себя он видел единственным достойным кандидатом.

Я почувствовал через связь нарастающее возмущение Ростовского. Его мышцы напряглись, рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Он тоже метил на место лидера и не собирался так просто уступать. Эмоции Юрия бурлили — гнев, разочарование, ощущение, что его недооценивают. Он был уверен, что заслуживает власти не меньше Тульского, может, даже больше. В конце концов, именно он сумел поднять нашу команду с предпоследнего места на четвертое.

Я мягко положил руку ему на плечо, передавая через прикосновение успокаивающий импульс.

— Не сейчас! — шепнул я, наклонившись вперед. — Дай им выговориться. Все решится в Крепости!

Первой не выдержала и встала Млада — командир девятой команды. Она была не особо красивой, но рослой и мускулистой девицей с длинными рыжими волосами и россыпью веснушек на широком лице. Она поднялась со своего места медленно, демонстративно. Каждое движение излучало вызов.

— Полагаю, что можно сразу перейти к обсуждению четвертого пункта, — с нескрываемой иронией сказала она, глядя Тульскому прямо в глаза. — Остальное — мишура. Давай, Ярослав, начинай рассказывать, какой ты замечательный, умный и сильный, а мы послушаем! Может, даже поаплодируем, если очень попросишь!

По поляне прокатились одобрительные смешки. Млада озвучила то, что думали все — Тульский созвал совет, чтобы утвердить собственную власть, прикрывшись заботой об общем благе.

Но Ярослав даже бровью не повел. Он медленно поднял над головой левую руку и демонстративно покрутил запястьем, чтобы все могли видеть мерцающие на нем пять рун. Золотое сияние на мгновение стало ярче, словно подчеркивая его превосходство.

— У меня пять рун! — уверенно произнес он, опуская руку. — И я каждого из вас в бараний рог согну. В честном бою, один на один. Кто-то сомневается?

Он обвел взглядом командиров, но никто не принял вызов. Даже самые сильные трех- и четырехрунники понимали, что против пятирунника шансов практически нет.

— А у меня — двадцать пять сантиметров! — сказал вечно улыбающийся командир четверок — Лель Шуйский и рассмеялся во весь голос.

— Не каждого согнешь! — внезапно возразил Борис Торопецкий, командир пятой команды, проигнорировав шутку Леля.

Торопецкий пытался выглядеть спокойным, но я заметил, как подрагивают его пальцы. Он собирался сделать что-то, о чем потом может пожалеть, но считал это необходимым. Долг чести — проклятие благородных людей.

— Среди нас есть еще один пятирунник, — продолжил Торопецкий, и все взгляды обратились ко мне. — Олег Псковский. Тот самый, кто может управлять Рунным камнем. Тот, без кого Крепость останется беззащитной.

Я поморщился. Если Торопецкий хотел отблагодарить меня за спасение собственной жизни и жизни своих кадетов, то сделал это топорно и совершенно не к месту. Руководить этим племенем озабоченных властью приматов не входило в мои планы. У меня была другая цель — отомстить Апостольному князю Псковскому за уничтожение моей семьи. Все остальное было лишь средством.

Десятки глаз уставились на меня. В них читалась целая гамма эмоций — зависть к моей силе, страх перед моими возможностями, расчет, как меня можно использовать, надежда, что я брошу вызов Тульскому. Я стал центром внимания, хотя меньше всего этого хотел.

Момент был критическим. Одно мое слово могло изменить расклад сил, спровоцировать конфликт, даже привести к немедленной драке. Я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе — густое, почти осязаемое. Несколько командиров незаметно сместились, занимая более выгодные позиции на случай схватки.

Я смотрел на окровавленных ариев, с важными лицами обсуждающих судьбы мира, и видел детей в песочнице, делящих игрушечные замки. Они казались себе такими взрослыми, такими важными, такими значительными. Командиры! Лидеры! Будущие властители Крепости! А на самом деле — просто мальчишки и девчонки, играющие в войну.

Тульский с его пятью рунами и амбициями императора. Млада с ее грубой силой и желанием доказать, что женщина может быть не хуже мужчины. Ростовский с его планами и схемами, унаследованными от ненавистного отчима. Все они боролись за власть над горсткой полумертвых от усталости подростков в забытой богами Крепости.

Меня накрыло странное чувство. Губы сами собой растянулись в улыбке, и я с трудом подавил смех — не веселый, а горький, почти истерический. Мне вдруг стало смешно. Мне стало невыносимо, абсурдно смешно.

И я понял — все это не важно. Совершенно, абсолютно, категорически не важно. Командирство, власть, иерархия, статус — все это мишура, которая рассыплется в прах при первом же серьезном испытании. Мы спорим о том, кто будет капитаном тонущего корабля, не замечая, что корабль уже наполовину под водой.

Их слова были просто сотрясением воздуха, и ничего больше. Звуковые волны, которые через секунду растворятся в ночной тишине, не оставив следа. Они могут договориться о чем угодно, принять любые решения, выбрать любого лидера — и все это не будет иметь никакого значения, когда во время второго этапа начнется настоящая бойня.

Только жизнь расставит все по своим местам. Не наши жалкие договоренности, не рукопожатия и клятвы, не иерархия силы. Жизнь или смерть — вот единственный судья, чье мнение имеет значение. Кто выживет, тот и будет прав. Кто умрет — того забудут через день.

Я хотел жить. Не выживать, цепляясь за власть и статус, не существовать в ожидании следующего боя, а жить — здесь и сейчас. Чувствовать ветер на лице, видеть звезды над головой, ощущать биение собственного сердца. Может, в объятиях Лады, может, в одиночестве — не важно. Важно было только это мгновение, этот вдох, этот удар сердца. Потому что следующего могло не быть.

Пусть они играют в свои игры. Пусть делят шкуру неубитого медведя. Пусть строят планы на будущее, которого может не наступить. А я буду жить. Каждую секунду, каждое мгновение, пока смерть не придет за мной. И когда она придет — а она придет, рано или поздно — я встречу ее с улыбкой человека, который прожил свою жизнь, а не просуществовал в ожидании чего-то большего.

— Беру самоотвод! — громко заявил я, чтобы слышали все. — Мне не нужна власть над командой. Не для этого я здесь.

Я выдержал паузу, наслаждаясь недоумением на лицах командиров.

— Заприте меня в подвале с Рунным камнем и кормите три раза в день — и дело с концом! Я буду поддерживать защиту Крепости, а вы разбирайтесь между собой, кто тут главный. Мне все равно, кто будет командовать, пока этот кто-то не мешает мне делать мою работу.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Никто не ожидал, что я так легко откажусь от власти. В конце концов, разве не за этим мы все пришли на Игры? За силой, за властью, за возможностью диктовать свою волю другим?

Вновь раздались смешки и перешептывания. Мое заявление разрядило напряженную атмосферу. Тульский наградил меня разочарованным взглядом — видимо, он готовился к эпической схватке за умы и сердца командиров, к долгим дебатам и политическим играм. А я принес ему власть на блюдечке с голубой каемочкой, даже не потребовав ничего взамен.

— Благодарю за доверие, — сухо произнес Ярослав, но в его голосе слышалось недоумение.

Он искренне не понимал. Для него власть была самоцелью, смыслом существования. Отказаться от нее добровольно — это было за гранью его понимания. Как можно не хотеть того, за что другие готовы убивать?

— Командир отвечает за всех, принимает решения, от которых зависят чужие жизни. А я предпочитаю отвечать только за себя. И потом… — я изобразил загадочную улыбку, — у меня есть дела поважнее, чем возня с командирскими обязанностями.

— Какие дела? — подозрительно спросила Млада.

Ее зеленые глаза сузились. Она была из тех, кто не верил в бескорыстие. Каждый поступок должен иметь скрытый мотив, каждый жест — тайный смысл. И мой отказ от борьбы казался ей подозрительным. Может, я играю в долгую игру? Может, планирую захватить власть позже, когда все расслабятся? Она даже не подозревала, насколько близка к истине.

— Личные, — отрезал я. — Очень личные. И очень важные. Настолько, что я не могу их пропустить даже ради такого исторического момента, как выборы верховного вождя нашего славного племени.

Тульский довольно улыбнулся и подмигнул мне.

— За сим разрешите откланяться, — сказал я и сделал шутовской полупоклон, приложив руку к сердцу в преувеличенно галантном жесте. — У меня назначена встреча, и я никак не могу ее пропустить! Заставлять даму ждать — верх неприличия!

Жест вышел театральным, даже слишком. Но именно это и требовалось — превратить мой уход в шутку, в нечто несерьезное. Пусть думают, что я просто влюбленный идиот, который ставит свидание выше политики. Это безопаснее, чем если бы они знали правду.

— Отлюби ее как следует! — бросила мне вслед Млада и рассмеялась в голос — грубым, раскатистым смехом человека, не привыкшего стесняться. — А если откажет — приходи ко мне! Сегодня я совершенно свободна, и после почти трех месяцев воздержания готова на многое!

Я развернулся и зашагал прочь, оставляя командиров решать судьбы мира. Через связь чувствовал эмоции Ростовского — безмолвный укор и разочарование затопили его сознание. Он рассчитывал на мою поддержку в борьбе за власть, планировал использовать мою способность управлять Рунным камнем как козырь. А я бросил его, предпочтя призрачный шанс на примирение с Ладой политическим играм.

Но больше всего в его эмоциях читалось непонимание. Он знал о моих чувствах к Ладе, знал, что она отвергла меня. Зачем я шел к той, которая смотрела на меня с отвращением? Зачем искал встречи с той, для кого я стал чудовищем?

Я и сам не знал ответа. Может, надеялся на чудо. Может, просто хотел еще раз увидеть ее, даже если она снова оттолкнет меня. Может, мне нужно было окончательно убедиться, что между нами все кончено. Или я на самом деле был идиотом, неспособным отпустить прошлое.

Я бежал к Ладе, и думал о том, что любовь — даже отвергнутая, даже безответная — была живее сиюминутных амбиций. Потому что биение сердца любимой девушки в страстных объятиях стоило больше, чем корона короля мертвецов.