Игры Ариев. Книга третья

Глава 3 Суд

Ночь опустилась на лагерь подобно погребальному савану. Черное небо, затянутое тяжелыми тучами, не пропускало ни единого луча звездного света. Даже привычное сияние луны не могло пробиться сквозь эту непроглядную завесу. Мрак был настолько плотным, что казался таким же беспросветным, как и предстоящий отбор.

Тренировочную площадку между палатками освещали десятки факелов. Их неровный свет выхватывал из темноты бледные лица кадетов, превращая их в призрачные оранжево-красные маски. Тени плясали на земле, принимая причудливые очертания — то ли Апостолов Единого, то ли душ погибших товарищей, пришедших проводить половину из нас в последний путь.

В задней части площадки, у границы с лесом высился погребальный костер — внушительное сооружение из бревен и досок, щедро пропитанных маслом. Он был уже полностью готов, но еще не зажжен. К рассвету в нем будут полыхать десятки тел — половина нашей команды найдет на нем свой последний приют.

Я стоял в строю вместе с остальными кадетами, но мысли мои блуждали далеко. Перед внутренним взором вновь и вновь возникало постепенно блекнущее лицо Александра Волховского — моего спасителя, которого я убил на первом отборе. Его глаза, полные недоумения и боли, все еще преследовали меня во снах и наяву.

Я молил Единого, чтобы мне не пришлось убивать Свята или Ростовского. Парни стали мне близки за этот проклятый месяц. Мы делили хлеб и кров, сражались плечом к плечу, и начали доверять друг другу. Убить кого-то из них означало бы убить часть себя.

Вележскую, впрочем, я бы прикончил без особых переживаний. После того, что она сделала с Любеном на арене, после двух трупов в нашем лагере… Нет, даже не так. Я бы с удовольствием казнил ее перед строем — медленно, методично, так же жестоко, как убивала она. Но Гдовский, судя по всему, задумал более изощренное наказание.

Наставник стоял перед нами — массивная фигура в черном плаще, похожая на ожившую статую бога войны. Свет факелов играл на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и носогубные складки. Россыпь рун на его широком запястье пульсировали приглушенным золотым светом, напоминая о той пропасти, что отделяла его от нас.

— Кадеты седьмой команды! — усиленный магией голос Гдовского прокатился над нашими головами, и в висках ощутимо кольнуло. — Сегодня настал час второго отбора. Час, когда слабые уступят место сильным, когда трусы падут перед храбрыми, когда недостойные будут отсеяны, как плевелы от зерен.

Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом. В его глазах не было ни капли жалости или сочувствия — только холод и равнодушие.

— Вы знаете правила Игр, — продолжил он чуть тише. — Половина из вас не доживет до рассвета. Но это цена, которую мы платим за право называться ариями. Цена за восхождение по Лестнице Рун. Цена за силу, которая однажды сделает вас подобными богам.

Гдовский запрокинул голову, вгляделся в черное небо, а затем вновь посмотрел на нас.

— Игры… — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Для большинства из вас они уже стали самым ярким фрагментом жизни. Месяц крови, боли и славы, который затмил всю прошлую жизнь. И это верно как для тех, кто завтра проснется, так и для тех, кто уйдет в чертоги Единого.

Где-то в строю раздался нервный смешок, тут же оборвавшийся.

— Смерть, — продолжил наставник, — рано или поздно настигнет нас всех. Богатых и бедных, сильных и слабых, трусов и героев. Имеет значение лишь то, как мы ее встретим. С мечом в руке или моля о пощаде? С гордо поднятой головой или ползая в ногах своего убийцы? Выбор за вами!

— Пафосная патока, — с отвращением прошептал Свят, не разжимая губ.

— У каждого из вас есть долг. Перед собой — достигнуть максимума, на который способен. Перед семьей — принести славу своему роду. Перед Империей — стать достойным защитником ее границ. Сегодня вы либо исполните этот долг, либо умрете. В лучах славы или позора.

Гдовский указал рукой на черные круги, ожидающие нас в центре площадки.

— Арен у нас всего пять, поэтому сражаться будете по десять человек одновременно. Правила вам известны: двое входят, один выходит. Руну, которая исцелит вас от ранений, смогут получить лишь некоторые из вас, поэтому рекомендую руки, ноги, пальцы и яйца не терять!

Несколько кадетов нервно хихикнули, но их смех прозвучал натянуто и неестественно.

— Целительница сделает все, что сможет, но лучше не рисковать… — Гдовский указал взглядом на молодую девушку, стоящую поодаль от нас.

На нас испуганно смотрела худенькая и хрупкая на вид девчонка примерно моего возраста. Ее зеленые глаза были полны страха и неуверенности, пальцы мелко дрожали. На тонком запястье светились две руны — неплохо, но явно недостаточно для того, чтобы справиться с тяжелыми ранениями. Видимо, боевого опыта она еще не имела, и сегодняшняя ночь станет для нее таким же тяжелым испытанием, как и для нас.

— Да начнется бой! — громко произнес Гдовский и начал называть имена первых десяти соперников.

Все было предсказуемо — наставник ставил сильных против слабых, методично отсеивая тех, кто не имел шансов дойти до конца Игр. Фамилии некоторых парней и девчонок не говорили мне ни о чем, они были настолько безлики, что я не запомнил их. Пушечное мясо. Их трупами будут устланы ступени, по которым более талантливые товарищи будут подниматься к призрачной вершине. Вершине, которую, возможно, никому из нас не суждено достичь.

Названные кадеты начали расходиться по аренам. Сильные шли уверенно, предвкушая легкую победу. Слабые брели как во сне, уже смирившись с неизбежным. Арии заняли места на аренах, и над ними загорелись мерцающие неоновым светом купола, надежно отрезав сражающихся от внешнего мира.

Внутри защитных полей вспыхнули золотом клинки, и бой начался.

В отличие от сражений в Крепости, на площадке царила тишина. Никто не болел за друзей, не подбадривал их криками, не свистел и не улюлюкал. Мы стояли как каменные изваяния, наблюдая за тем, как наши товарищи убивают друг друга. Сражались свои против своих.

Первый купол погас через несколько секунд — один парень молниеносно пробил грудь другому, не дав ему сделать выпад. Быстро, эффективно, без лишней жестокости. Чистое убийство. Достойное обоих.

На второй арене бой затягивался — два однорунника кружили друг вокруг друга, нанося неглубокие порезы. Они были почти равны по силе, и исход сражения решала не мощь рун, а мастерство и удача.

Третья арена превратилась в бойню — опытный боец методично разделывал противника, отсекая сначала пальцы, затем кисти, а потом предплечья. Жертва кричала, но сквозь защитное поле звуки не проникали, и мы видели только раскрытый в беззвучном вопле рот.

Я отвернулся, не в силах больше смотреть. Но полностью отгородиться от реальности было невозможно — запах крови уже начал распространяться по площадке, смешиваясь с дымом факелов и потом, воняющим нашим страхом.

Рунные поля гасли одно за другим. Победители, шатаясь от усталости и кровопотери, выходили из кругов. Трое сами отнесли тела убитых к погребальному костру, двое получили ранения и стояли, тяжело опираясь на мечи.

Безруни подхватывали трупы и укладывали их на пропитанные маслом доски. Тела ложились рядами — юноши и девушки, еще вчера полные жизни и надежд, сегодня превратившиеся в топливо для погребального огня.

И все повторилось. Снова. Снова. И снова.

Целительница металась между ранеными, которые не получили заветную вторую руну, пытаясь остановить кровотечения и излечить самые опасные раны. Руны на ее запястье вспыхивали снова и снова, но я видел, как быстро она устает. Пот градом струился по ее юному лицу, а руки дрожали все сильнее. Большинству она помогала сразу, но некоторые были обречены на более длительное выздоровление — слишком глубокие раны, слишком много потерянной крови.

Гдовский наблюдал за всем этим с каменным лицом. Ни единый мускул не дрогнул, когда один из раненых упал прямо у его ног, истекая кровью из рассеченной груди. Наставник просто переступил через парня и объявил следующую десятку.

К тому моменту, когда на арены вышел шестой десяток кадетов, на погребальном костре лежало больше двадцати тел. Воздух стал густым от запаха смерти, и некоторых начало подташнивать. Но никто не смел покинуть отбор до его завершения — это означало бы дезертирство и немедленную казнь.

Ростовский тронул меня за локоть. Повернувшись, я встретил его многозначительный взгляд. Он кивнул в сторону Вележской, стоявшей в нескольких шагах от нас. Я понял без слов — пора.

Мы со Святом и Юрием переместились к Ирине, окружив ее с трех сторон. Она стояла с прямой спиной, наблюдая за очередным поединком, но ее плечи заметно напряглись. Остальные кадеты были слишком поглощены зрелищем боев, чтобы обращать на нас внимание. Идеальный момент для запланированного разговора.

— Объяснись, — тихо сказал я, встав у Ирины за спиной.

Мой голос прозвучал хрипло — горло пересохло от напряжения. Вележская даже не обернулась, продолжив смотреть на арены, где как раз пал очередной однорунник.

— В любви? — переспросила она с нарочитым сарказмом. — Прости, Олег, но ты не в моем вкусе. Я предпочитаю более эмоциональных парней.

Я стиснул зубы, сдерживая гнев. Сейчас не время для словесных игр.

— Как ты получила третью руну? — мой голос стал жестче. — Убийства одного однорунника для этого недостаточно!

— Ночей не спала, на Тварей охотилась! — продолжила издеваться она, но в голосе проскользнула нервная нотка. — Знаешь, как красиво они светятся неоном в лунном свете? Особенно когда кишки наружу выпускаешь⁈

— Как ты могла… — тихо произнес Свят, и боль в его голосе прозвучала настолько явно, что Вележская наконец повернулась к нам.

Вся напускная веселость слетела с нее как маска. Лицо Ирины стало серьезным, почти печальным. В темных глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но лишь на мгновение.

— А чем я отличаюсь от вас? — воскликнула она, и ее голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. — Тем, что убиваю, презрев правила? По собственному выбору? Убиваю так, как хочу, а не так, как приказывают?

Она обвела нас горящим взглядом, и я увидел в ее глазах не безумие убийцы, а что-то другое. Отчаяние? Одиночество? Страх? Усталость?

— Вы все такие правильные, такие благородные, такие чистые! — продолжила Вележская с горькой усмешкой. — Даже дрочите только в душе! А убиваете только на арене, только по приказу, только тех, кого велят! И думаете, это делает вас лучше меня?

Она рассмеялась — резко и надрывно. Ее гортанный смех был похож на лай.

— Посмотрите вокруг! — Ирина указала рукой на арены, где продолжалась бойня. — Мы все убийцы! Каждый из нас! Разница только в том, что вы прячетесь за правилами и приказами, а я хотя бы честна перед собой!

— Ты убила Онежскую и Ямпольского, — сказал Ростовский, и его голос был холоден как лед. — Зарезала их как свиней!

— И что? — Вележская вздернула подбородок. — Они были слабыми. Они все равно бы умерли — если не от моей руки, то на арене. Я просто ускорила неизбежное!

— Они были нашими товарищами! — не выдержал Свят.

— Товарищами? — Ирина посмотрела на него с жалостью. — Святик! Мой милый, наивный Святик. Здесь нет товарищей. Здесь есть только жертвы и палачи. И единственный выбор — кем из них стать!

Я молчал, наблюдая за ней. Слова были не важны — оправдания убийцы, не более. Но во многом Вележская была права. Она не была безумной. Она была сломленной. Как все мы, только по-своему.

На аренах продолжал работать конвейер смерти. Красивые девушки, с каждой из которых я с удовольствием провел бы ночь, умирали на черных камнях. Сильные парни, с каждым из которых я с удовольствием выпил бы крепкого пива, отдавали души Единому. И это было нормально. Это было в рамках правил Игр Ариев.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от окружающего кошмара. Перед внутренним взором возник образ Лады — ее озорная улыбка, искрящиеся глаза, мягкие губы. Где она сейчас? Жива ли?

Я почувствовал себя последним дураком, потому что в Крепости сознательно не искал ее в толпе. А все проклятое чувство вины за наш с Вележской животный секс! Только сейчас я понял, что, возможно, больше не увижу Ладу. Она тоже сражается где-то на арене, тоже проходит через этот ад. И я ничем не могу ей помочь.

Оставалось лишь молиться Единому, чтобы девчонка осталась жива. Хотя после всего увиденного я начинал сомневаться, слышит ли Единый наши молитвы. Или ему просто плевать.

— Довольно! — голос материализовавшегося рядом Гдовского прервал ядовитый монолог Вележской. — Встать в строй!

Мы мгновенно заняли свои места в шеренгах. Инстинкты, вбитые недельными тренировками, опередили сомнения. Очередная партия ариев завершила бои, и безруни отмывали камни арен от крови.

Взгляд наставника скользнул по нашим лицам и остановился. Я знал, на кого он смотрит, даже не поворачивая головы. На Ирину Вележскую.

Пауза затягивалась. Гдовский изучал ее так, словно видел впервые. Или словно принимал трудное решение. Наконец он заговорил, и каждое слово падало в тишину тяжелым камнем.

— Кадет Ирина Вележская, два шага вперед! — приказал он, и виски начало ломить от давления его ауры.

Ирина вышла из строя четким военным шагом. Встала перед наставником, глядя ему прямо в глаза. Ни страха, ни раскаяния — только холодная решимость и готовность к смерти.

— Кадет Вележская, — голос Гдовского звучал официально, как на военном трибунале. — Тебе предъявляются обвинения в убийстве кадетов Онежской и Ямпольского. Убийстве, совершенном вне арены, вне боевой тренировки, в нарушение всех правил и законов Игр.

По рядам кадетов прокатился удивленный ропот. Вележскую не подозревал никто. Теперь тайное стало явным.

— Ты можешь сделать признание перед тем, как принять Суд, — добавил Гдовский.

Вележская молчала. Просто стояла, высоко подняв подбородок, и смотрела на наставника с вызовом. Ни слова оправдания, ни попытки отрицать очевидное.

— Что ж, — Гдовский кивнул, словно именно такой развязки и ожидал. — Твое право. Как наставник седьмой команды, я имею право вынести приговор за совершенные тобой преступления.

Он сделал паузу, и я затаил дыхание.

— Я противник пыток и жестоких казней, — медленно произнес Гдовский. — Смерть ария должна быть быстрой и достойной, даже для преступника. Поэтому я объявляю Суд Поединком!

Новая волна ропота. Суд Поединком — древний обычай, когда обвиняемый мог доказать свою невиновность или искупить вину в честном бою. Но с кем она будет сражаться? С самим Гдовским? Это станет завуалированной казнью…

— Кадет Вележская — в круг! — скомандовал наставник.

Ирина кивнула и направилась к одной из арен. Безруни только что закончили оттирать кровавые следы предыдущего боя, и черные камни блестели в свете факелов, чистые как ночное небо над головой.

На полпути она неожиданно остановилась. Медленно обернулась и посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

Затем перевела взгляд на Ростовского. Задержала его на мгновение, и на ее губах появилась едва заметная улыбка. Не добрая — скорее, улыбка сообщника, напоминающего о совместном секрете. Что их объединяло? Тоже горячий секс в лесу?

На Свята она смотрела дольше всего. Изучала его лицо, словно пыталась запомнить каждую черточку. В ее взгляде читалось что-то похожее на сожаление. Или презрение. А может, и то, и другое одновременно. Святослав любил ее, это было очевидно. А она…

— Прощай, Свят! — сказала она громко, так, чтобы услышали все. — Я любила тебя!

Вележская любила Свята? Я вспомнил нашу ночь в лесу, ее горящие глаза, шепот в темноте. Наши взгляды вновь встретились. В ее темных глазах я не увидел ни тепла, ни любви — только боль. Глубокую, застарелую боль человека, который слишком много потерял и больше не надеется ничего обрести. Ирина прощалась с нами. Навсегда.

— Кадет Ирина Вележская сразится с кадетом Святославом Тверским! — голос Гдовского прогремел подобно удару грома.

Нет. Только не это.

Я увидел, как побледнел Свят. Как дрогнули его руки. Как глаза наполнились отчаянием. Он любил ее. Любил убийцу, зная, какова она. И теперь должен был ее убить. Или погибнуть от ее руки.

— Оставшиеся две пары выйдут на арены после этого боя! — продолжил Гдовский. — Да свершится Суд!

Я мысленно выругался. После убийства Любена, Вележская стала трехрунником. Свят же остался двухрунником. С ее техникой, с ее хладнокровием она превратит Тверского в кровавое месиво за считанные минуты.

Но Святослав уже шел к арене. Шел медленно, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Широкие плечи опущены, голова наклонена — он выглядел как человек, идущий на собственную казнь.

Вележская ждала его в центре круга. Она выглядела спокойной и расслабленной, но я видел, как подрагивают ее пальцы на рукояти меча. Что бы она ни говорила, убийство любимого человека — а Свят любил ее искренне и самоотверженно — далось бы нелегко даже ей.

Они встали друг напротив друга. Красивая девушка с тремя рунами на запястье и влюбленный в нее парень, которому не суждено пережить эту ночь. Идеальный сюжет для трагической саги.

Рунное поле вспыхнуло неоновым куполом, изолируя их от внешнего мира. Сквозь мерцающую завесу фигуры казались призрачными, нереальными. Но происходящее внутри было реальным как никогда.

Вележская даже не подняла меч. Просто стояла, опустив оружие, и смотрела на Свята. Ее губы шевелились — она что-то говорила, срываясь на крик. По напряженным мышцам шеи, по вздувшимся венам было видно, что она кричит во весь голос. Но сквозь защитное поле не проникало ни звука.

Свят не отвечал. Он слушал ее с каменным лицом, не двигаясь и не прерывая. Только в глазах… В его глазах стояли слезы. Они текли по щекам, капали на землю, но он даже не пытался их вытереть. Я готов был поклясться в этом, хотя неоновое марево искажало картинку.

Вележская продолжала кричать. Жестикулировала свободной рукой, указывала на себя, на него, на меня. Что она ему говорила? Признавалась? Оправдывалась? Обвиняла?

А потом она сделала то, чего я не ожидал.

Вележская бросила меч на арену. Он подпрыгнул на камнях и отскочил в сторону. Ирина рухнула на колени. Склонила голову и одним плавным движением перебросила длинные волосы на левое плечо, открывая шею.

Чтобы Тверскому было удобнее рубить.

— О, Единый! — прошептал стоящий рядом Ростовский.

Тверской застыл, словно изваяние. Он смотрел на коленопреклоненную девушку, и его лицо превратилось в маску абсолютного отчаяния. Меч в напряженной руке мелко подрагивал. Свят медлил, не в силах совершить то, что должен.

Вележская подняла голову и что-то сказала. Тверской покачнулся, будто от пощечины. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Ирина снова опустила голову, терпеливо ожидая удара. Как жертвенный агнец на алтаре.

Святослав вынул меч из-за пояса одним плавным движением. Клинок вспыхнул золотом, озаряя пространство внутри купола призрачным светом. Он занес его над головой Вележской. Занес высоко, для мощного рубящего удара. Его руки больше не дрожали — решение было принято.

Лезвие врезалось в шею Вележской и прошло насквозь, как сквозь масло. Голова отделилась от тела и покатилась по черным камням, оставляя извилистый кровавый след. Через мгновение тело Ирины покачнулось и рухнуло вперед.

Это не было убийством. Это была казнь. Милосердная, быстрая, но все равно казнь.

Свят стоял над обезглавленным трупом, тяжело дыша. Меч в его руке все еще светился золотом, с лезвия капала кровь. Он смотрел вниз, на то, что осталось от девушки, которую любил, и плакал.

А затем он получил третью Руну.

Левая рука Свята вспыхнула ослепительным светом. Золотое сияние било из-под кожи с такой силой, что он выронил меч и схватился за запястье. Крик боли вырвался из его горла — даже сквозь защитное поле было видно, как широко раскрылся его рот.

Третья руна выжигала себя на его коже. Турисаз — та самая руна, которую получила Вележская, убив Любена. Руна силы и разрушения, руна воинов и палачей. Но процесс шел неправильно. Что-то было не так.

Обычно получение руны занимало несколько секунд. Но Свят корчился от боли гораздо дольше. Золотые линии проступали на коже медленно, мучительно медленно, словно Свят сопротивлялся изо всех сил. Словно не хотел принимать дар Единого.

Он упал на колени рядом с телом Ирины. Его спина выгибалась дугой, руки царапали воздух. Изо груди рвались не крики — вой. Первобытный, животный вой существа, испытывающего невыносимую боль.

Но боль была не только физической. Я чувствовал, как меняется его разум. Как рушится все, во что он верил. Свят убил любимую девушку. И теперь расплачивался — руна выжигала не только знак на коже, но и душу изнутри.

Наконец, по прошествии вечности, сияние начало угасать. Последние золотые искры вплавились в кожу, сформировав четкий рисунок третьей руны. Свят рухнул на арену, тяжело дыша. Несколько секунд он лежал неподвижно, и я уже начал думать, что он мертв.

Но затем пошевелился. Медленно, с трудом поднялся на четвереньки. Посмотрел на свое левое запястье, где теперь светились три руны. Феху, Уруз, Турисаз — три ступени силы, одна из которых была оплачена кровью любимой.

Защитное поле замерцало и погасло. Барьер признал смерть одного из участников и освободил победителя. Святослав медленно поднялся на ноги. Подобрал меч, машинально вытер лезвие о штаны. Повернулся к телу Ирины, секунду смотрел на него, затем резко отвернулся. И вышел из круга.

Он шел прямо ко мне. Размеренным, тяжелым шагом. Гневный взгляд, забрызганное кровью лицо, горящий золотом меч в полуопущенной руке — он был похож на посланного Единым палача, явившегося по мою душу.

Кадеты расступались перед ним, словно перед ангелом смерти. Никто не смел встать на пути трехрунника, только что обезглавившего любимую женщину. Даже Гдовский молчал, не объявляя участников следующих поединков. Все ждали, что произойдет дальше.

Свят остановился передо мной на расстоянии удара. Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Его были полнились болью и яростью, а в мои — виной. Он медленно поднял меч. Приставил острие к моей груди, прямо напротив сердца. Лезвие проткнуло тонкую ткань рубашки и оцарапало кожу. По груди потекла струйка горячей крови.

Я мог переместиться в пространстве — руны давали мне эту возможность. Мог уклониться, обнажить клинок и атаковать первым. Против трехрунника у меня были хороший шансы, но я стоял неподвижно.

Слова были не нужны. Полные слез глаза Свята говорили красноречивее любых обвинений. Вележская рассказала ему о нашей ночи. Рассказала перед смертью, зная, что это разрушит его. Она мстила ему? Или призналась и попросила прощения?

Сегодня Святослав потерял не только ее. Он потерял и меня — друга, который предал, переспав с его девушкой. Неважно, что это случилось во время их размолвки. Неважно, что инициатором была она. Предательство оставалось предательством.

Я медленно опустился на колени перед Святом. Склонил голову, как это сделала Ирина. Перебросил косу набок, открывая шею для удара. Если Тверской хочет моей жизни — пусть забирает. Я заслужил.

Свят стоял надо мной, и я слышал его тяжелое дыхание. Чувствовал, как дрожит острие меча над моей спиной. Он боролся сам с собой — месть против человечности, ярость против разума. Мне были знакомы эти сомнения.

Я почувствовал, что лезвие скользнуло выше. Холодный металл коснулся шеи, оцарапал ее и прочертил линию от уха до уха. Не глубоко — просто отметка места будущего удара. Свят медленно вел острым концом клинка по моей коже, и я знал — он уже принял решение.

Моего слуха донеслись надрывные всхлипы. Святослав снова плакал. Рыдал как ребенок, не стесняясь слез, не пытаясь их скрыть. Они падали мне на голову, смешиваясь с кровью на шее.

Я почувствовал, как Тверской поднял меч. Воздух всколыхнулся — клинок был занесен высоко над моей головой. Еще секунда, и все закончится.

— Арии не плачут, — тихо сказал я.

Последние слова. Не извинение — что толку извиняться перед палачом? Не оправдание — предательству нет оправдания. Просто напоминание о том, кто мы. Какими должны быть.

Я услышал свист рассекаемого воздуха и закрыл глаза.