Игры Ариев. Книга третья

Глава 5 Игра во власть

Погребальный костер догорал медленно. Оранжево-красные языки пламени лениво облизывали почерневшие бревна, время от времени взмывая выше, когда очередное полено проваливалось вглубь, высекая фонтаны искр. Они поднимались в черное беззвездное небо и гасли, не долетев до низких туч, затянувших небосвод плотным саваном.

Тридцать три фигуры застыли полукругом вокруг погребального костра. Тридцать три тени, отброшенные пляшущим огнем. Тридцать три выживших из восьмидесяти, начавших этот кровавый путь месяц назад. Мы стояли молча, каждый погруженный в собственные мысли, каждый по-своему прощаясь с павшими товарищами.

Запах горящей плоти висел в воздухе тяжелым маревом. Сладковато-приторный, с металлическими нотками крови и горелых волос. Месяц назад от этого запаха выворачивало наизнанку. На первом погребальном костре треть кадетов не выдержала — блевали прямо на площадку, не в силах сдержать рвотные позывы.

Теперь же мы стояли спокойно, словно у обычного лагерного костра. Никто не морщился, никто не отворачивался. Привычка — страшная вещь. Она превращает чудовищное в обыденное, непереносимое — в терпимое, немыслимое — в рутинное. Мы привыкли к смерти, как привыкают к жаре или холоду. Она стала неотъемлемой частью нашей жизни.

Я стоял между Святом и Ростовским, уставший и опустошенный. Веки словно налились свинцом, а мысли путались, превращаясь в вязкую кашу. Тело требовало одного — рухнуть прямо здесь, на влажную от росы траву, и забыться мертвым сном без сновидений. Хотелось выпилиться из этого сошедшего с ума мира, провалиться в спасительную тьму, где нет крови, смерти и бесконечных моральных выборов.

Но Гдовский говорил, и мы слушали. Наставник стоял спиной к костру. Тени плясали на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и шрам, рассекающий левую бровь. Десять рун на его широком запястье мерцали приглушенным золотым светом, напоминая о той непреодолимой пропасти, что отделяла нас, новичков, от высокоранговых рунников.

— Итак, кадеты седьмой команды, — деловито произнес Гдовского. — Подведем итоги очередного этапа вашего становления. Второй отбор завершен. Кровь пролита, слабые отсеяны, сильные закалены в горниле испытаний.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом.

— Статистика, как всегда, беспристрастна: из шестидесяти семи кадетов, встретивших сегодняшний рассвет, в живых остались тридцать три. Но есть и хорошие новости, — Гдовский позволил себе подобие улыбки — скорее оскал, чем проявление радости. — Качественный состав команды значительно улучшился. Слабое звено выбыло, остался костяк — те, кто способен дойти до конца.

Он поднял левую руку, и руны на его запястье вспыхнули ярче.

— Олег Псковский — четырехрунник. Исключительная редкость для первого месяца Игр. За всю мою практику наставничества — а это уже пятый набор — только трое кадетов достигали этого уровня так быстро. Двое из них дошли до финала.

Я почувствовал на себе десятки взглядов — завистливых, восхищенных, опасливых. Четыре руны делали меня одновременно примером для подражания и вожделенной мишенью.

— Святослав Тверской и Юрий Ростовский — трехрунники, тоже отличный результат, — продолжил Гдовский. — Еще семеро кадетов, все они — десятники, получили вторую руну.

— Десятники — пока формула работает, — прошептал рядом Свят, едва шевеля губами. — Для второй руны нужно убить ария и Тварь…

— Сладкую парочку, — цинично заметил я. — Близнецов по сути!

— Большинство команд на данном этапе имеют максимум одного трехрунника. — Гдовский повысил голос, заставляя всех замолчать. — И только поэтому, только из-за четырех рун на запястье Псковского и трех на запястье Тверского я не подвергаю их суду.

Его взгляд остановился на мне, тяжелый и оценивающий.

— Хотя за самовольное оставление лагеря в критический момент, за прямое неповиновение моему приказу, за пренебрежение интересами команды ради личных дел — за все это полагается суровое наказание. Вплоть до смертной казни.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только потрескивание догорающего костра да тяжелое дыхание кадетов.

— Но я учитываю особые обстоятельства, — голос наставника чуть смягчился. — Кадет Вележская была важна для вас обоих. По-разному, но важна. И человеческое в вас еще не умерло окончательно, если вы способны ставить чувства выше долга. Это одновременно и слабость, и, возможно, сила. Время покажет.

Он помолчал, затем обернулся и посмотрел на огонь.

— Однако дисциплина превыше всего. Без нее мы превратимся в стаю одичавших псов, рвущих друг другу глотки. Поэтому я отстраняю вас от командования до новых выборов командира, в которых, впрочем, вы тоже можете участвовать!

Гдовский выразительно посмотрел сначала на меня, потом на Свята. В его глазах читалось предупреждение — следующего раза не будет. Он обвел взглядом наш поредевший отряд.

— Вы все прошли через второй отбор. Треть пути до финала преодолена. Но не обольщайтесь — самое трудное впереди. Но сегодня не время думать о будущих испытаниях. Сегодня попрощайтесь с павшими товарищами. Отдайте им последние почести — они заслужили.

Он улыбнулся, и эта улыбка была фальшивой, но почти отеческой.

— Завтрашний день — выходной. Спите, отдыхайте, приводите себя в порядок. Вы заслужили передышку. А вечером, после сигнала горна, соберемся на Вече. Совместим полезное с приятным — отпразднуете ваш первый месяц на Играх и изберете нового командира или старого командира. А также его заместителя и десятников — теперь их вам нужно всего три. По одному на каждый десяток оставшихся в живых.

— Пить будем снова безалкогольное? — спросил Дмитрий Курский, один из выживших десятников.

— У вас и трезвых молодецкой дури в избытке! — хмыкнул Гдовский. — Посмотрите, до чего докатились за месяц. Убийства товарищей в собственном лагере, открытое неповиновение приказам, самовольные вылазки в лес, угроза убийством из-за девчонки. Никогда такого не было, и вот — опять!

Он покачал головой с преувеличенным сожалением.

— Обойдетесь квасом, морсом и родниковой водой. Алкоголь в вашем нынешнем состоянии — это порох возле открытого огня. Одна искра — и взлетите на воздух, прихватив с собой половину команды.

Несколько кадетов разочарованно застонали, но спорить никто не решился.

— И еще, — Гдовский понизил голос, заставляя всех напрячься. — Надеюсь, что убийства на сегодня окончены. И праведные, санкционированные правилами Игр, и неправедные — продукт больного воображения и неконтролируемой жажды рун. Хватит крови на сегодня. Даже для Игр Ариев есть предел. Переступите его — и станете не ариями, а Тварями. А Тварей мы убиваем без пощады!

Странно было слышать такие слова от человека, который сам прошел через это пекло двадцать лет назад и теперь готовил к нему новые поколения. Но в голосе Гдовского звучала абсолютная искренность. Или усталость — разобрать было трудно.

— Вопросы? — наставник обвел нас взглядом. — Тогда свободны. Отбой! Спите сколько влезет — подъем завтра не объявляется. Но к вечернему горну будьте на Вече. Все без исключения. Опоздавшие или не явившиеся будут сочтены дезертирами со всеми вытекающими последствиями!

Кадеты начали расходиться — медленно, нехотя, словно не верили, что кровавый день наконец закончился. Наверное, я должен был расстроиться из-за временного отстранения от командования. Вскипеть от несправедливости, начать строить планы реванша. Но не чувствовал ничего. Абсолютно ничего — ни злости, ни обиды, ни даже облегчения. Только усталость, такую глубокую и всепоглощающую, что она, казалось, пропитала каждую клеточку тела. Эмоциональное выгорание — так это называли лекари в мирной жизни. Состояние, когда душа больше не способна чувствовать, когда все краски мира выцветают, превращаясь в оттенки серого.

Мне не хотелось участвовать в обсуждении случившегося. Не хотелось выслушивать соболезнования или упреки, оправдываться или обвинять. Не хотелось думать о том, что произойдет завтра вечером на Вече, кто станет новым командиром, как изменится расклад сил. Хотелось только одного — спать. Провалиться в черную пустоту без снов, без кошмаров, без бесконечной карусели смертей.

Не дожидаясь, пока догорят последние угли, я развернулся и направился к палатке.

— Олег! — окликнул меня Ростовский. — Давай обсудим…

Я даже не обернулся. Просто поднял руку в прощальном жесте и продолжил путь. Что бы Юрий ни хотел обсудить — завтра. Все завтра. Сегодня я мертв для этого мира.

Палатка встретила меня прохладой и блаженной тишиной. Полог заглушал звуки снаружи, создавая иллюзию изоляции от жестокой реальности. Я рухнул на спальник, не снимая сандалий. Закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Звук горна ворвался в сознание подобно удару огромного колокола. Ревущий, пронзительный, невыносимо громкий. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит.

Сквозь полог палатки пробивался тусклый золотистый свет — не яркий утренний, а мягкий вечерний. Косые лучи заходящего солнца окрашивали брезент в теплые медовые тона. Тени от деревьев ложились длинными полосами, создавая причудливый узор.

Вечерний горн. Я проспал целые сутки.

В палатке царила тишина — все спальники пусты, вещи аккуратно сложены, мечи развешаны на стойках. Никаких признаков спешки или беспорядка. Товарищи по палатке явно встали давно и занимались своими делами, а я спал как убитый.

Я лежал, наслаждаясь редчайшим моментом абсолютного одиночества и покоя. В огромной палатке, рассчитанной на пятьдесят человек, я был совершенно один. Никто не храпел рядом, не ворочался в спальнике, не бормотал во сне имена погибших друзей или любимых девушек. Только я, полумрак и тишина.

Тело было невероятно легким, словно с плеч сняли невидимый стальной панцирь. Мышцы не ныли привычной болью после тренировок и боев. В висках не пульсировала привычная боль от постоянного перенапряжения. Даже многочисленные царапины и свежие раны не тянули, не зудели, не напоминали о себе.

Я выспался. По-настоящему глубоко, полноценно выспался впервые за долгие недели. Без кошмаров о реках крови и горах трупов. Без видений Тварей, пожирающих людей. Без воспоминаний о погибшей семье. Без образов Лады, смотрящей с укором и болью.

Впервые за долгое время мне приснился нормальный сон. Простой эротический сон без примеси ужаса — мягкие губы на моих губах, нежные руки, ласкающие тело, горячее дыхание на коже, сладкие стоны в ухо. Без крови, разверзающейся под партнершей земли, без превращения девушки в хитиновое чудовище. Я даже не помнил ее лица — то ли Лада, то ли Вележская, то ли вообще незнакомка. Но ощущение тепла и нежности осталось.

Нужно ли мне командование? Вопрос всплыл сам собой, без сознательного усилия. Хочу ли я снова нести на плечах груз ответственности за жизни трех десятков парней и девчонок? Принимать решения, от которых зависит, кто выживет, а кто сгорит в погребальном костре?

С одной стороны, власть давала очевидные преимущества. Возможность влиять на кадетов и контролировать их развитие. Быть в центре внимания, набирать максимум очков в дневнике Гдовского и еженедельно выходить на арены. Уважение товарищей — пусть смешанное со страхом, но все же уважение.

С другой стороны, власть превращала в мишень. Командиры всегда под прицелом — и внешних врагов, жаждущих убрать сильного противника, и собственных подчиненных, мечтающих занять теплое местечко. А еще Гдовский — каждое мое решение, каждая ошибка может стать последней.

А реальным руководителем все равно оставался наставник. Командиры из числа кадетов, были не более чем прослойкой между ним и рядовыми бойцами. Передаточным звеном, исполнителями его воли, козлами отпущения в случае провала.

Может, стоит уйти в тень? Мысль показалась неожиданно привлекательной. Уступить власть, снять с себя бремя командования и сосредоточиться на личных целях. В конце концов, моей главной задачей было не привести команду к победе, а получить максимум рун и добраться до Апостольного князя Псковского на пике силы. Отомстить за семью. Все остальное — лишь средства для достижения этой цели.

Кому уступить? Ответ был очевиден — Ростовскому. Других реальных кандидатов попросту не существовало. Свят после вчерашнего не годился — слишком эмоционально нестабилен, слишком травмирован смертью Вележской. Убийство любимой девушки сломало что-то внутри него, и потребуется время, чтобы он пришел в себя. Если вообще придет.

Десятники? Максимум двухрунники, причем свежеиспеченные. Им не хватало ни силы, ни опыта, ни харизмы для управления командой. Они могли быть хорошими исполнителями, но не лидерами.

Остается Ростовский. Циничный, расчетливый, жестокий — идеальный набор качеств для командира на Играх Ариев. Умный и способный — это тоже несомненные плюсы. Под его руководством команда точно не развалится, не превратится в стаю одиночек, грызущихся за каждую кость.

А его амбиции наконец будут удовлетворены. Юрий всегда жаждал власти, это читалось в каждом его взгляде, каждом жесте. Получив командование, он перестанет видеть во мне конкурента. По крайней мере, открытое противостояние сойдет на нет. Подспудное соперничество останется — мы слишком похожи, чтобы стать настоящими друзьями. Но хотя бы не будем вставлять друг другу палки в колеса.

Подчиняться ему? Я усмехнулся, представив эту картину. С четырьмя рунами на запястье против его трех подчинение будет чисто номинальным. Я сильнее — это альфа и омега отношений на Играх. Сила решает все — кто прав, кто виноват, кто командует, кто подчиняется. Ростовский умен, он прекрасно понимает этот расклад и не полезет на рожон, будет искать компромиссы ради моей поддержки.

Снаружи раздавались громкие голоса — кадеты собирались на Вече. Спор шел ожесточенный, несколько человек кричали одновременно, перебивая друг друга. Разобрать слова было невозможно, но общий тон угадывался — напряженный, агрессивный, на грани перехода к драке.

Пора было выходить из уютного кокона палатки и возвращаться в жестокую реальность Игр Ариев. Выйдя из палатки, я на мгновение остановился, щурясь от вечернего солнца.

Золотой диск уже коснулся верхушек деревьев, окрашивая все вокруг в теплые тона. Длинные тени ложились на землю, создавая причудливые узоры. В воздухе пахло дымом от костров, вечерней прохладой и тревогой. Да, тревога имела свой запах — острый, металлический, похожий на запах перед грозой.

Вся команда собралась на тренировочной площадке. Тридцать два человека стояли группками по трое-четверо, жестикулировали, спорили, доказывали что-то друг другу. При моем появлении разговоры стихли. Все головы повернулись в мою сторону, десятки глаз уставились с разными выражениями — любопытство, настороженность, неприязнь, безразличие.

— Привет, арии! — крикнул я с наигранной бодростью. — Продолжайте! Не позволяйте мне прервать столь увлекательную дискуссию о моей профнепригодности!

Не дожидаясь ответа, я активировал Турисаз. Мир смазался, реальность схлопнулась в точку — накатило знакомое ощущение падения в бездну, когда желудок подпрыгивает к горлу. Мгновение дезориентации — и я материализовался у входа в душевую, в двадцати метрах от площадки.

Это была небольшая демонстрация силы. Напоминание, что четырехрунник Псковский никуда не делся, даже временно отстраненный от командования. Пусть помнят, с кем имеют дело.

Душевая встретила прохладой и запахом сырости, плесени и дешевого мыла. Я разделся, аккуратно сложив одежду на деревянную лавку, и встал под струи ледяной воды. Холод обжег кожу тысячами ледяных игл, заставив стиснуть зубы. Чужая засохшая кровь смешивалась с водой, окрашивая струи в бордово-красный цвет.

Решение кристаллизовалось окончательно, пока я стоял под ледяными струями. Я не буду цепляться за командование. Не буду бороться за власть, интриговать, вербовать сторонников и доказывать свое право на лидерство. Пусть Ростовский получит свою игрушку — звание командира седьмой команды. Звание, а не реальную власть — ту я никому не отдам.

Подчиняться Ростовскому? Я усмехнулся, намыливая спутанные волосы. Формально — да, буду образцовым подчиненным. Выполнять приказы, участвовать в общих мероприятиях, не подрывать авторитет. На словах.

На деле же… Четыре руны против трех — серьезное преимущество. В прямом столкновении я разорву Юрия в клочья. Он умен, он это понимает. Не полезет на рожон, будет искать компромиссы, учитывать мое мнение при принятии решений. А если нет — что ж, командиры на Играх меняются часто. Особенно мертвые командиры.

Отключив воду, я вытерся жестким полотенцем и оделся. В зеркале отразилось лицо, которое я с узнавал с трудом — резкие черты, впалые щеки, глубоко посаженные синие глаза с металлическим блеском. Месяц Игр изменил меня до неузнаваемости.

Из душевой я вышел, насвистывая старую народную песенку — из тех, что не поют в приличном обществе. Легкость в теле сохранялась, а решение отказаться от борьбы за власть добавило душевного спокойствия. Иногда отступление — лучшая стратегия.

Общая палатка гудела как растревоженный улей. Все тридцать три выживших собрались за длинными столами, превратив трапезную в подобие древнего вече. Факелы и масляные лампы разгоняли сгущающиеся сумерки, но тени уже плясали по углам, создавая иллюзию присутствия незримых наблюдателей.

Я не стал садиться на привычное место во главе стола. Это место командира — пусть пока пустует, ждет нового хозяина. Вместо этого прошел в самый конец и сел рядом со Святом на краю последней лавки.

Жест был красноречивее любых слов. Олег Псковский больше не претендует на лидерство. Олег Псковский признает любое решение. Олег Псковский готов стать рядовым членом команды.

— Тебя сместят, — шепнул мне Свят, едва я устроился на жесткой лавке. — Меня — тоже. Но я даже рад этому. Устал от ответственности.

— Я тоже, если честно, — ответил я так же тихо. — Командиром будет Ростовский?

— А кто же еще? — Свят пожал плечами. — Большинство за него. Особенно после того, как ты вчера бросил всех ради… ради меня.

Он запнулся на последних словах, и я услышал в его голосе благодарность пополам с виной. Благодарность за то, что пришел за ним. Вина за то, что из-за него я потерял доверие команды.

— Ты бы сделал то же самое, — сказал я просто.

— Да, — согласился он после паузы. — Наверное. Хотя уже не уверен, что способен на что-либо после… после вчерашнего.

Я промолчал. Слова утешения были бы фальшивыми. Свят убил любимую девушку, пусть и по ее просьбе. Такие раны не заживают быстро. Если вообще заживают.

— Что ж, — я усмехнулся, меняя тему, — превратим поражение в победу.

Свят вопросительно поднял бровь, но я покачал головой — потом объясню. Гдовский как раз поднялся со своего места, и разговоры в палатке стихли.

— Итак, приступим к делу, — голос наставника звучал деловито и без лишнего пафоса. — Вече — древняя традиция наших предков. Способ решения важных вопросов сообща, голосом народа. Сегодня вы изберете нового командира и его заместителя взамен временно отстраненных.

Он достал из-под стола две небольшие ивовые корзины — старые, потемневшие от времени, с обтрепанными краями. Поставил их на стол с глухим стуком. Рядом положил стопку деревянных табличек размером с ладонь.

— Процедура проверена веками и хорошо вам знакома. Две пары кандидатов — голосуете, опуская камень в нужную корзину. Простое большинство определяет победителя. Никакой магии, никаких рун — только честный подсчет голосов.

Он взял две таблички и прочитал выжженные на них имена:

— Псковский и Тверской, — табличка легли перед первой корзиной. — Ростовский и Угличский — альтернативные кандидаты.

Макар Угличский — неожиданный выбор. Тихий и спокойный парень, никогда не выделявшийся ни в бою, ни на тренировках. Но умный — это я знал точно. Из тех, кто предпочитает действовать из тени, плести интриги, а не размахивать мечом. Видимо, Ростовский решил, что он станет идеальным партнером — компетентным, но не амбициозным, полезным, но не опасным.

Я поднял руку, привлекая внимание.

— Разрешите слово, наставник?

— Говори, кадет Псковский, — Гдовский кивнул, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Но кратко — церемонии не терпят долгих речей.

Я встал, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Момент истины. Нужно правильно расставить акценты, выбрать верные слова, создать нужное впечатление.

— Друзья, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но при этом достаточно эмоционально. — Месяц назад, в первый день Игр, вы оказали мне великую честь, выбрав своим командиром. Я, восемнадцатилетний юнец без опыта и особых заслуг, встал во главе команды благодаря вашему доверию.

Пауза. Дать словам осесть, создать правильную атмосферу.

— Это был трудный месяц. Кровавый месяц. Мы потеряли друзей, любимых, просто хороших товарищей. Сорок семь молодых жизней оборвались за эти четыре недели. Сорок семь имен, которые мы больше никогда не произнесем, обращаясь к живым. Но мы также обрели силу. Мы научились сражаться, выживать, принимать трудные решения. И я горжусь тем, что был вашим командиром в эти тяжелые дни. Горжусь каждым из вас!

Я обвел взглядом команду, как это обычно делал Гдовский.

— Вчера я совершил ошибку. Поставил личное выше общего. Оставил вас в критический момент ради… ради друга. Не буду оправдываться — командир не имеет права на такое. Командир должен быть со своей командой всегда, что бы ни случилось. Я нарушил это правило и готов понести наказание.

Свят рядом со мной напрягся, но я продолжил, не давая ему вмешаться.

— Я также благодарен судьбе за то, что времена изменились. Наши предки выбирали вождей в смертельных поединках — побеждал сильнейший, и его слово становилось законом. Мы живем в более цивилизованную эпоху — командира выбирают. И это правильно.

Легкий намек — у меня четыре руны, я сильнейший в команде, но не использую это преимущество. Уважаю волю большинства, традиции предков, демократический выбор.

— Поэтому, — я выдержал театральную паузу, наслаждаясь напряженным вниманием аудитории, — мы со Святославом Тверским берем самоотвод. Снимаем свои кандидатуры с выборов.

По палатке прокатился удивленный гул. Этого никто не ожидал — ни враги, ни друзья. Даже невозмутимый Гдовский поднял бровь — редчайшее проявление эмоций с его стороны.

— Более того, — я повысил голос, перекрывая нарастающий шум, — мы полностью поддерживаем кандидатуру Юрия Ростовского на пост командира и Макара Угличского на пост его заместителя. Юрий доказал свою компетентность, решительность и способность принимать трудные решения. Макар показал себя думающим тактиком и надежным товарищем. Именно такое руководство нужно нашей команде для прохождения следующих этапов Игр.

Ростовский застыл с открытым ртом. На его лице читалось полное потрясение — он готовился к борьбе, интригам, возможно даже к поединку за власть. Но не к добровольной капитуляции противника. Не к публичной поддержке.

— Но… — начал было кто-то из десятников.

— Тем не менее, — перебил Гдовский, быстро взяв ситуацию под контроль, — обычай должен быть соблюден. Голосование необходимо провести в любом случае. Таковы правила, освященные традицией. Даже если остается только одна пара кандидатов, бойцы должны высказать свою волю.

Я кивнул — ожидаемо и правильно. Взял со стола один из заранее приготовленных камней — гладкий речной голыш размером с перепелиное яйцо. Подошел к корзине Ростовского и демонстративно опустил камень внутрь. Он ударился о дно с глухим стуком, эхом раскатившимся по притихшей палатке.

Затем подошел к все еще ошарашенному Юрию. Тот сидел неподвижно, словно боялся, что любое движение разрушит происходящее, окажется, что это сон или галлюцинация.

— Удачи, командир! — я протянул ему руку. — Веди нас к победе!

Он машинально пожал протянутую ладонь. Хватка была крепкой, но я почувствовал легкую дрожь — Ростовский все еще не мог поверить в происходящее. В его глазах металось множество эмоций — недоверие, подозрение, настороженность, и где-то глубоко — проблеск уважения.

Я притянул его к себе, обняв за плечи — дружеский жест братьев по оружию. И прошептал прямо в ухо, так тихо, что слышать мог только он.

— Но ты не расслабляйся — забег еще не окончен!