Игры Ариев. Книга третья

Глава 8 Любовь и смерть

Наступил серый и холодный вечер воскресенья. Дня, когда сильнейшие убивают слабейших на черных аренах Крепости во славу Единого. Дня недели, который я буду ненавидеть всю жизнь.

Мы мерзли на плацу под проливным дождем. Холодные струи хлестали по лицу и стекали с насквозь промокшей одежды на грязь под ногами. Вода заливала глаза, но никто не смел вытереть лицо. Гдовский стоял в центре, а мы — напротив, большим полукругом. Наставник подводил итоги недели.

Последние дни слились в один бесконечный круговорот тренировок, лекций и ночных вылазок — я возобновил ночную охоту на Тварей. Ростовский демонстративно меня не замечал — проходил мимо, не глядя в глаза, и отдавал приказы через десятников, словно я превратился в призрака.

Серые глаза Юрия становились ледяными каждый раз, когда наши взгляды случайно пересекались. В них читалась не просто обида — жгучая ненависть человека, у которого отняли заслуженную награду. Его молчаливая отстраненность была красноречивее любых слов. Новоиспеченный командир не простил мне убийство высокоранговой Твари, лишившее его четвертой руны.

Тверской, напротив, забыл все обиды. После смерти Вележской он изменился — прежняя замкнутость исчезла, уступив место почти болезненной потребности в общении. Он проводил со мной каждую свободную минуту, словно боялся остаться наедине с собственными мыслями. Мы вместе тренировались, ели за одним столом и говорили о всякой всячине до глубокой ночи. Иногда Свят молча сидел рядом и смотрел вдаль. Для него было важно чувствовать рядом дружеское плечо.

Я стоял напротив Гдовского и держал спину прямо, чувствуя, как протестуют уставшие мышцы. Свежий шрам от когтей Твари третьего ранга напоминал о себе острой болью. Ночные охоты, к которым я вернулся вопреки всем запретам, выжигали силы. Но они были необходимы — не ради новых рун, а чтобы заглушить навязчивые мысли. Мысли о бессмысленности происходящего, о реках пролитой крови, о лицах убитых мною парней.

— Итак, — начал наставник, и его голос легко перекрыл шум дождя. — Сегодня вам предстоят сражения на аренах. Навылет. Но прежде мы разберем вашу тактическую несостоятельность. Еще раз. Чтобы выжечь ошибки на подкорке! Ростовский, доложи план разработанной тобой операции!

Юрий сделал шаг вперед. Его движения были четким и выверенными. Мокрые волосы прилипли к его лбу, но голос звучал уверенно.

— Окружение с четырех сторон, отвлекающий маневр первой группы, основной удар с флангов!

— Прекрасно! — Гдовский хлопнул в ладоши с преувеличенным энтузиазмом. — Классическая схема из учебника! А теперь расскажи, что пошло не так?

Ростовский замялся. Его щека дернулась, а губы сжались в тонкую полоску — верный признак нервного напряжения. Капли дождя стекали по красивому лицу, превращая его в бледную маску.

— Ранг Твари оказался выше предполагаемого…

— Тварь была именно того ранга, который я тебе сообщил! — перебил Гдовский, и его голос звериным рыком хлестнул по барабанным перепонкам. — Проблема не в Твари, а в вас! В вашем страхе, панике и полной неспособности адаптироваться к изменяющейся ситуации!

Он прошелся вдоль строя, останавливаясь перед каждым кадетом. Его тяжелые ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду. Кадеты съеживались под его взглядом, словно пытаясь стать меньше, незаметнее.

— Вы цеплялись за план, как утопающие — за соломинку! А когда стало очевидно, что он не работает, продолжали тупо следовать схеме, вместо того чтобы импровизировать! Результат — трое убитых, двое тяжелораненых! И то лишь потому, что вам повезло!

Гдовский остановился передо мной. Его темные глаза буравили меня, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Многие из вас выжили лишь благодаря самовольным действиям кадета Псковского! Его выходка тоже заслуживает отдельного разбора! Нарушение приказа — это не героизм, а преступление! В реальных боевых условиях за такое казнят на месте!

Я молчал, чувствуя на себе взгляды товарищей.

— Вы до сих пор не поняли разницу между теорией и практикой! — продолжил наставник, вернувшись в центр площадки. — На бумаге все красиво — стрелочки, кружочки, линии атаки. В реальности Тварь не будет ждать, пока команда выстроится по схеме! Она разорвет на части, пока вы будете вспоминать, какая стрелочка куда ведет!

Гдовский активировал руны, и воздух вокруг него задрожал. Они вспыхнули ярким золотом, и я почувствовал давление его ауры — тяжелое, почти физическое.

— Керженский рассказывал вам о важности адаптации. О необходимости мгновенно менять тактику в случае необходимости. Но вы его не слушали! Надеюсь, что вы мечтали о подвигах и славе, а не о том, как затащить в постель очередную девчонку или парня!

Дождь усилился и перерос в настоящий ливень. Струи воды били по лицам с такой силой, что приходилось щуриться. Плац превратился в месиво — наши ноги утопали в жидкой глине по щиколотку. Мы стояли в грязи, продрогшие до костей, но никто не смел пошевелиться.

— Страх! — Гдовский выплюнул это слово как ругательство. — Вот ваш главный враг! Не Твари, не соперники на аренах, а ваш собственный, парализующий, всепоглощающий страх! Страх, который превращает воинов в трусливых крыс, готовых бежать при первой опасности! Вы боитесь умереть, боитесь боли, боитесь проиграть! И этот страх делает вас слабыми!

Он повернулся к Ростовскому. Юрий стоял, вытянувшись в струнку, но его руки мелко дрожали. Вряд ли от холода.

— Командир, который паникует при первой же неудаче, обрекает команду на смерть! Запомни это, если хочешь дожить до конца Игр! А ты паниковал, Ростовский! Орал как резаный поросенок вместо того, чтобы взять ситуацию под контроль!

Юрий побледнел, но промолчал. Его челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах вспухли желваки.

— Псковский! — рявкнул Гдовский. — Твои действия были эффективны, но недопустимы! Ты нарушил приказ, поставил под угрозу всю операцию! Что, если бы промахнулся? Если бы Тварь успела отреагировать?

— Я был уверен в успехе, — ответил я, стараясь говорить ровно.

— Уверен⁈ — Гдовский рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Самоуверенность убила больше ариев, чем все Твари вместе взятые! Ты рисковал не только собой, но и жизнью товарищей!

Он снова обвел нас тяжелы взглядом. В его глазах я увидел усталость — глубокую, застарелую усталость человека, который слишком много раз видел, как гибнут молодые парни и девчонки. Усталость, трансформировавшуюся в равнодушие.

— План — это основа, но не догма! Учитесь думать, анализировать, принимать решения в условиях хаоса! Следующая охота может стать для вас последней, если не усвоите этот урок! И поверьте — я не буду оплакивать идиотов, которые сдохли из-за собственной тупости!

Гдовский махнул рукой, отпуская нас.

— Приведите себя в порядок — через час встречаемся в Крепости! Опоздавших ждет поединок со мной лично!

Кадеты начали расходиться, шлепая по лужам. Грязь чавкала под ногами, затягивая сандалии. Кто-то поскользнулся и упал лицом в жидкую глину под дружный хохот товарищей — даже в этом аду находилось место для грубого юмора. Я направился было к палатке, но передумал и бросился за Гдовским. Догнал его у крепостного рва — глубокой канавы, наполненной мутной дождевой водой.

— Наставник, постойте!

— Чего тебе, Псковский? — спросил он, не оборачиваясь.

— Зачем все это? — слова вырвались сами собой, годы воспитания и субординация полетели к чертям. — Зачем эти сражения с Тварями, в которых пацаны и девчонки гибнут почем зря? Какая тактика, какая стратегия? Вы совершенно правы — мы боимся Тварей, боимся до жути, и потому не можем сражаться эффективно! Мы дети, которых бросили в кровавую мясорубку! Нам нет и двадцати!

Я практически кричал, не в силах сдержать накопившуюся злость — горькие слова рвались из горла помимо моей.

— Уж лучше просто головы рубить — сначала Тварям, потом самым слабым ариям, а затем — по жребию! По крайней мере, это было бы честно! Без показухи с планами, тактикой и стратегией!

Гдовский медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или это лишь показалось мне в тусклом свете умирающего дня?

— Твари превратят таких мамкиных воинов в гуляш при первом же Прорыве, — спокойно возразил он.

Его голос звучал устало, словно он повторял эти слова сотни раз разным поколениям кадетов. Наставник отвел взгляд от моего лица и посмотрел на заходящее за тучи солнце. Багровый диск едва пробивался сквозь пелену рваных серых туч, окрашивая капли на его лице в цвет крови.

— Чтобы получить правильный ответ, нужно задать правильный вопрос, — Гдовский криво улыбнулся. — А чтобы задать правильный вопрос, нужно знать ответ. Парадокс, не правда ли? Так ответь на свой вопрос самостоятельно!

— Преодоление страха? — выкрикнул я, и мой голос сорвался на крик. — В этом смысл помимо набора рун?

— Именно так! — Гдовский кивнул.

— Что толку, если Тварь сильнее меня в три раза?

— Но ты же преодолел страх и убил ее⁈ Вопреки всей логике, вопреки расчетам! Четырехрунник против Твари восьмого ранга — на бумаге у тебя не было шансов!

— Это случайность! Везение! В следующий раз…

— В следующий раз ты будешь опытнее, — перебил Гдовский. — Олег, когда откроется Прорыв, никто не будет подбирать тебе соперников по рангу и количеству. Там будет настоящий хаос — Твари всех уровней, паника, безруни, мечущиеся в ужасе. И выживут только те арии, которые научились контролировать страх. Кто сможет смотреть смерти в лицо и не обоссаться от ужаса.

— Значит, будут еще сражения с Тварями?

— Конечно, — Гдовский пожал плечами. — Это неотъемлемая часть подготовки. Лучше потерять девять из десяти здесь, на Полигоне, чем всех — в Прорывах.

Я стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. По коже потекла горячая кровь, смешиваясь с дождевой водой.

— Расслабься, Олег, — неожиданно мягко сказал наставник и положил тяжелую руку мне на плечо. — Вы получаете здесь бесценный опыт. Сражений, построения отношений, создания и разрушения союзов — занимаетесь всем тем, что будете делать в белокаменных палатах, на дуэльных аренах и в Прорывах. То, что в обычной жизни растягивается на годы, здесь происходит за месяц. Концентрат жизни. Квинтэссенция опыта. Да, горькая, да, с привкусом крови — но бесценная.

Он крепко сжал мое плечо, притянул к себе и слегка приобнял.

— Возьми себя в руки, кадет, — тихо произнес наставник. — Поверь мне, все через это проходили. Не ты первый, не ты последний. Не сомневаются только маньяки и психопаты!

Гдовский похлопал меня по спине, отстранился и, посмотрев на прощанье в глаза, ушел в Крепость.

Следующий час я просидел на деревянной ограде, глядя на лес. Дождь постепенно стихал, превращаясь в мелкую морось. С листьев срывались тяжелые капли, падая на землю с глухим стуком, и отсчитывали последние минуты перед очередным актом кровавой пьесы. Закатное солнце все же пробилось сквозь тучи, заливая деревья кроваво-красным светом. Стволы сосен казались обагренными кровью, а тени между ними — бездонными провалами в преисподнюю.

Желание сбежать с этих проклятых Игр было почти физическим. Оно скручивало внутренности, заставляло сердце биться чаще. Я представлял, как встаю и иду в лес. Шаг за шагом удаляюсь от лагеря, от Крепости, от всего этого безумия.

Где-то там, за деревьями, есть нормальный мир. Мир, где восемнадцатилетние безруни учатся в университетах, занимаются спортом, ходят в кино, влюбляются и строят планы на будущее. В их жизни нет арен и ежедневных погребальных костров.

Просто встать и уйти в лес. Исчезнуть, раствориться, забыть обо всем этом кошмаре. Но я знал — за дезертирство полагается смерть. Медленная и мучительная, на глазах у всех кадетов.

Протрубил сигнальный горн. Низкий, вибрирующий звук прокатился по лагерю, заставляя сердце сжаться. Зов смерти. Приглашение на очередную бойню. Крепость ждала нас, словно ненасытная утроба огромной Твари.

Общий зал гудел как растревоженный улей. Сотни кадетов заполняли пространство между древними колоннами, создавая непрерывный поток шума. Голоса сливались в неразборчивый гул, в котором тонули отдельные слова и фразы. Факелы на стенах чадили из-за мороси и света почти не давали. Пахло потом, страхом, влажной одеждой и обреченностью.

Я пробирался сквозь толпу, высматривая знакомые лица. Команды как обычно держались обособленными группами, словно стаи волков, готовые в любой момент броситься друг на друга. В воздухе висело напряжение, почти осязаемое.

Высокие дубовые двери распахнулись, и в зал вошел воевода Ладожский в сопровождении всех двенадцати наставников. Они выстроились на возвышении, и я ощутил давление аур высших рунников. На их запястьях мерцало более сотни рун — сила, способная сровнять с землей небольшой город.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над залом. — Очередная неделя Игр подошла к концу. Настало время подвести очередные итоги!

Он сделал театральную паузу, обводя нас тяжелым взглядом.

— Результаты неутешительные. Из двенадцати высокоранговых Тварей убито лишь шесть. Общие потери команд составили сорок девять человек. Сорок девять молодых жизней за шесть трофеев! При таком раскладе к концу Игр в живых не останется никого!

По залу прокатился ропот. Цифры действительно были катастрофическими. Почти десять процентов от общего числа кадетов погибли за одну неделю. И это не считая предстоящих еженедельных поединков на аренах.

— Вы показали полную тактическую несостоятельность, неспособность работать в команде, паническую боязнь сильных противников! — продолжил Ладожский, и его голос стал жестче. — Толпа безруней справилась бы лучше!

Воевода махнул рукой, и за его спиной вспыхнули огромные экраны.

— Уже скоро перед вами встанут еще более сложные и опасные задачи, но сначала нужно добить оставшихся Тварей! Добить, пока они не явились сюда сами!

Экраны ожили, демонстрируя обновленный рейтинг. Наша седьмая команда поднялась на четвертое место — сказалось убийство высокоранговой Твари, пусть и не в соответствии с тактическим планом. Следом шли имена участников сегодняшних поединков.

Мое сердце ухнуло вниз. Кровь отлила от лица так резко, что на мгновение потемнело в глазах.

Нет. Только не это.

После убийства Твари Гдовский определил меня лучшим бойцом недели. Но в соперницы мне досталась девушка из девятой команды, занявшая последнее место по очкам. Вейра Кревская — я впервые увидел это имя.

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Убивать мужчин было проще — можно было представить, что сражаешься с равным противником. Но девушка… Юная девушка, которая не имеет против меня ни единого шанса…

Я понимал, что рано или поздно это должно было произойти. Что придется убивать не только сильных противников, но и слабых. Не только мужчин, но и женщин. Но оказался не готов.

— Твою мать, — выругался я сквозь зубы и закрыл глаза.

Я устал. Устал убивать, устал каяться, устал искать оправдания. Каждая смерть оставляла на душе черную метку. Я чувствовал их тяжесть — десятки жизней, оборванных моей рукой. Иногда казалось, что эта тяжесть расплющит меня, вдавит в землю, не даст больше подняться.

Проще было бы стать бездушной машиной — рубить головы направо и налево, не задумываясь. Но что-то внутри меня все еще сопротивлялось окончательному падению в пропасть.

— Участники поединков, занять места! — прогремел голос воеводы.

Я поднялся на возвышение и направился к арене. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Пол под ногами казался вязким, затягивающим, не желающим отпускать. Древние камни хранили память о тысячах смертей — я чувствовал их холодное дыхание сквозь тонкую подошву сандалий.

Черные камни были холодными и скользкими от недавнего дождя. Вода собиралась в мелких углублениях, отражая пламя чадящих факелов. Эти камни помнили тысячи смертей — каждая капля пролитой крови впитывалась в их пористую поверхность, оставляя невидимый след.

Если бы они могли говорить, их рассказ стал бы бесконечной литанией предсмертных криков. Я встал в центре круга, ожидая соперницу. Она пересекла границу арены с противоположной стороны — хрупкая фигурка в мокром рубище.

Вейра Кревская казалась совсем юной — на вид не больше шестнадцати. Невысокая, худенькая, с тонкими запястьями и узкими плечами. Она двигалась неуверенно, словно каждый шаг требовал осознанного усилия. Полные губы мелко дрожали. На тонком запястье одиноко мерцала Феху — единственная руна.

Светлые волосы заплетены в косу, огромные голубые глаза смотрят с обреченной покорностью. В этих глазах не было даже проблеска надежды — только тихое принятие неизбежного. Она знала, что умрет. Знала и шла на смерть с достоинством, которому позавидовали бы многие опытные воины.

Рунный барьер вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира. Неоновое сияние поднялось стеной, искажая пространство. Звуки зала стихли, словно кто-то накрыл нас голубым полупрозрачным колпаком. Теперь существовали только мы двое, и черные камни под ногами, жаждущие новой крови.

— Скольких ты убила? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо — слова с трудом проталкивались через пересохшее горло.

Мне нужно было услышать ответ. Убедить себя, что передо мной не невинная девочка, а такой же убийца, как я сам. Что моя совесть будет чиста. Почти чиста.

— Д-двоих, — запоздало ответила она, шмыгнув носом. Ее голос был тонким, почти детским. — На отборах…

— Парень у тебя был? — зачем-то спросил я.

Вопрос вырвался сам собой, нелепый и неуместный.

Она покраснела и отвела взгляд. Румянец расплылся по бледным щекам, делая ее еще более юной и беззащитной. Покачала головой — едва заметное движение. Парня не было.

Значит, она умрет, так и не познав любви. Не испытав первого поцелуя, первого прикосновения, первой близости. Восемнадцать лет жизни — и все они пройдут впустую, оборвавшись здесь, на мокрых камнях арены.

Я выругал себя последними словами. Зачем начал этот разговор? Зачем делаю больнее и ей, и себе? Внутри поднималась глухая злость — на себя и на проклятые Игры Ариев.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она и посмотрела мне в глаза.

Я оторопел и отшатнулся. Не так! Не здесь! Не на арене!

Я отвел взгляд и представил, как мы гуляем по улицам Пскова. Как показываю ей Кремль и рассказываю легенды о княгине Ольге. Как мы сидим в маленькой кофейне у Церкви Единого, пьем горячий шоколад и флиртуем напропалую. Говорим о книгах, фильмах и делимся мечтами. Как бродим, держась за руки по вечернему городу до полуночи, а потом целуемся на мосту через Великую.

Но вместо этого я должен убить девчонку.

Мы не сговариваясь шагнули навстречу друг к другу. Я поднял левую руку и нежно коснулся ее шеи. Провел большим пальцем по щеке и губам. Посмотрел в широко распахнутые голубые глаза, наклонился и поцеловал.

Вейра ответила.

Мы стояли в черном круге арены и целовались. Это была не похоть. И не извращенная страсть. Лишь иррациональное желание подарить ей поцелуй перед смертью. Хотя бы поцелуй. Я не чувствовал возбуждения, только горечь от того, что должен убить эту красивую девчонку.

Это меня и спасло.

Руны на запястье вспыхнули золотом, сигнализируя об опасности, и я сместился в пространстве влево, уходя от удара меча Вейры. Золотой клинок задел мою спину, и кожу обожгла острая боль.

Я развернулся вокруг своей оси и располовинил девчонку одним ударом. А затем рухнул на колени рядом с агонизирующим телом и закричал. Крик рвался из самой глубины души — первобытный, животный вой. Я выл, пока в легких не кончился воздух, пока горло не заболело от напряжения. Выл как раненый зверь, как безумец, как человек, потерявший последние остатки души.

Барьер погас, признав смерть одного из бойцов. Я поднялся на ноги, даже не удосужившись вытереть окровавленный клинок, и вышел из черного круга. Толпа расступилась передо мной. Расталкивать никого не пришлось — кадеты сами шарахались в стороны от четырехрунника с безумным взглядом и окровавленным мечом в руке.

Выйдя из Крепости, я активировал Турисаз. Руна вспыхнула с такой силой, что на мгновение окружающее пространство окрасилось золотом. И мир смазался, превратившись в калейдоскоп сверкающих картин.

Я бежал. Бежал от себя. Перемещение за перемещением — жег рунную энергию, не считая затрат. Каждый прыжок забирал часть жизненной силы и причинял боль, но физическая боль была желанной — она отвлекала от боли душевной.

Я остановился у ручья. Того самого места, где впервые встретил Ладу. Где мы целовались под звездами, мечтая о будущем. Где она отвергла меня, осознав, кем я становлюсь.

Силы покинули меня. Я рухнул на колени у кромки воды, хватая ртом воздух. Легкие горели, словно я дышал раскаленным металлом. Кровь в висках стучала погребальным маршем по убитой девчонке.

Я с остервенением сорвал с себя окровавленную рубашку и швырнул ее в кусты. Ткань зацепилась за ветку и повисла как флаг — белый с красным, цвета невинности и смерти. Штаны полетели следом. Обнаженный, я бросился в ледяную воду ручья. Нырнул с головой и задержал дыхание до предела. Легкие горели, требуя воздуха, но я не поднимался. Хотелось раствориться в темной воде, исчезнуть навсегда.

Я вылез из ручья, когда холод пробрал до костей. Зубы стучали так громко, что эхо разносилось по лесу. Сел на большой камень, обхватив колени руками. И закрыл глаза.

Я пытался разобраться в себе. Понять, что чувствую. Но внутри была лишь пустота. Выгоревшая дотла пустыня, где не осталось места ни жалости, ни гневу, ни даже отвращению. Просто усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от необходимости убивать.

Может, Вележская была права? Может, честнее признать себя чудовищем и наслаждаться процессом? Перестать мучиться угрызениями совести и принять свою натуру убийцы? Она хотя бы была честна перед собой. Не придумывала оправданий, не искала высший смысл в кровавой бойне.

Нет. Если я потеряю способность чувствовать вину, то окончательно превращусь в Тварь. Пусть лучше каждая смерть оставляет шрамы на душе. Пусть кошмары не дают спать. Это цена, которую я готов платить за остатки человечности.

Кусты за спиной зашуршали. Я мгновенно вскочил, выхватывая меч. Движение было инстинктивным — тело отреагировало быстрее разума. Месяц Игр превратил меня в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Клинок засиял золотом, готовый к бою. Мышцы напряглись, чувства обострились до предела.

На краю поляны появилась женская фигура. Стройная, изящная, до боли знакомая.

Лада стояла в трех метрах от меня и молча смотрела в глаза. Лунный свет серебрил ее волосы, превращая их в водопад жидкого металла. На ее левой щеке краснела царапина — тонкая линия от виска до подбородка. Новая отметина, которой не было при нашей последней встрече. В руке поблескивал обнаженный клинок. Я напрягся сильнее — она хочет меня убить? Так же, как Вейра?

Лада не вложила меч в ножны. Медленно, не сводя с меня глаз и демонстративно держа его в полусогнутой руке, шагнула навстречу. Каждое ее движение было плавным и выверенным — она тоже изменилась за эти недели. Прежняя непосредственность исчезла, уступив место хищной грации.

Я стоял как истукан, не в силах пошевелиться. Мой клинок все еще был обнажен, все еще светился золотом, но рука опустилась. Я не мог поднять оружие на нее. Не мог даже пошевелиться — словно невидимые цепи сковали тело.

Лада подошла вплотную, подняла руку и коснулась моей щеки. Так же, как я касался Вейры. Ее пальцы были теплыми, почти горячими.

— Олег, — прошептала она, глядя мне в глаза.

А затем поднялась на цыпочки и поцеловала.