Игры Ариев. Книга третья

Глава 4 Прощение без прощения

Клинок со свистом рассек воздух слева от моей головы и с глухим стуком вонзился в утоптанную землю. Вибрация от удара прокатилась по площадке, заставив мелкие камешки подпрыгнуть и раскатиться в стороны. Я медленно поднял голову, ощущая, как по шее стекает тонкая струйка крови там, где лезвие оцарапало кожу — горячая, липкая, напоминающая о том, насколько близко я был к смерти.

Свят стоял надо мной, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой боли, словно каждый вдох причинял физические страдания. В расширенных глазах плескалось столько эмоций, что невозможно было выделить главную — ярость, отчаяние, предательство, любовь, ненависть — все смешалось в один ядовитый коктейль.

Он поднял ладони перед собой и уставился на них с таким удивлением, будто видел впервые. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Кровь Вележской все еще блестела на его руках — алая, вязкая, постепенно темнеющая на холодном воздухе. Красные капли медленно стекали по запястьям, оставляя извилистые дорожки на коже.

— Я… — начал он, но голос сорвался на хрип.

Свят снова посмотрел мне в глаза. В этом взгляде было столько боли, что у меня сжалось сердце. Он открыл рот, порываясь что-то сказать — может быть, объяснить, может быть, извиниться, а может быть, проклясть меня. Но вместо слов из горла вырвался надрывный всхлип — звук раненого зверя, которому некуда бежать, потому что бежать нужно от себя самого. Его плечи задрожали, лицо исказилось, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот рухнет на колени.

А затем Тверской сорвался с места. Он не побежал, а исчез, растворился в воздухе, активировав Турисаз. Воздух всколыхнулся там, где он только что стоял, оставив лишь легкую дымку. В следующее мгновение я увидел его силуэт уже в десяти метрах — размытое пятно, мелькнувшее между факелами, больше похожее на тень, чем на человека. Свет огня на секунду выхватил его искаженное болью лицо, прежде чем он снова исчез.

Еще одно перемещение — и он уже на границе площадки, в двадцати метрах от арен. Его фигура материализовалась на долю секунды у ограды, отделяющей тренировочную площадку от леса. Третье перемещение было самым дальним — золотая вспышка мелькнула уже среди деревьев, и Свят окончательно растворился в темноте леса, оставив после себя только легкий запах озона и крови.

Я вскочил на ноги одним слитным движением. Кровь все еще капала с пореза на шее, но это было неважно. Важно было догнать Свята, пока он не натворил непоправимого. Мышцы напряглись в предвкушении погони, а руны на запястье начали разгораться золотым светом.

Но не успел я сделать и шага, как в висках взорвалась боль. Острая, пронзительная, всепоглощающая — словно кто-то вогнал раскаленные добела спицы прямо в мозг и начал их проворачивать. Мир на мгновение потемнел, а в ушах зазвенело так громко, что я едва не упал.

— Кадет Псковский! — голос Гдовского прогремел над площадкой, усиленный магией десяти рун.

Я застыл, скрежеща зубами от ярости и боли. Давление ауры наставника было невыносимым — казалось, сам воздух вокруг меня сгустился, превратившись в невидимые тиски. Медленно, прилагая усилие к каждому движением, я повернулся к нему.

Гдовский стоял в центре площадки, скрестив руки на груди. Факелы отбрасывали пляшущие тени на его суровое лицо, превращая знакомые черты в маску древнего божества войны. В глазах наставника не было ни капли понимания — только угроза.

— Твоя очередь выходить на арену! — произнес он тоном, не терпящим возражений.

Я стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Каждая клеточка тела кричала — беги за Святом! Найди его, пока не поздно! Человек в таком состоянии способен на что угодно — от самоубийства до безумной атаки на высокоранговую Тварь!

Но приказ есть приказ. Особенно — дополненный ментальной атакой. На Играх Ариев неповиновение наставнику каралось только одним способом — смертью. Быстрой, показательной, без права на апелляцию. И тогда я точно не смогу помочь другу. Мертвые — плохие помощники.

Гдовский медленно повернулся к оставшимся кадетам, его движения были размеренными и неторопливыми, как у большого хищника, знающего, что он — вершина пищевой цепи.

Выживших осталось чуть больше тридцати — жалкие остатки от восьмидесяти человек, начавших Игры месяц назад. Они стояли разрозненными группками, больше похожие на стаю побитых псов, чем на будущих элитных воинов Империи. Лица были бледными как полотно, с темными кругами под глазами от недосыпа и постоянного стресса. На многих виднелись брызги еще не высохшей крови — своей или чужой, уже не имело значения. Одежда была порвана и испачкана, волосы спутаны, а в глазах читалась та особая пустота, которая появляется у людей, видевших слишком много смертей за слишком короткий срок.

— Я рад, что разум возобладал, и наша команда не потеряла сегодня двух самых сильных бойцов, — произнес наставник, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Если бы кадет Тверской обезглавил кадета Псковского, мне пришлось бы казнить его. Так же, как он сам казнил кадета Вележскую!

Он сделал паузу, чтобы смысл его слов дошел до затуманенных стрессом и усталостью умов. Некоторые кадеты переглянулись — они только сейчас осознали, насколько близко мы были к смерти.

— Вас снова нечетное количество, — продолжил Гдовский, окидывая взглядом оставшихся в живых. — Чтобы уравновесить шансы, я выставляю против кадета Псковского двух противников.

По площадке прокатился шепот. Два против одного? Это нарушение правил отбора, где сражения всегда проходили один на один.

— Алексей Дорогобужский и Николай Себежский! — выкрикнул наставник имена моих противников. — Четырехрунник против двух однорунников. Я иду на небольшое нарушение регламента Игр, но в сравнении с тем, что произошло за последние дни…

Он не закончил фразу, но все поняли ее смысл.

— Кадеты Ростовский и Угличский, займите вторую арену! Кадеты Псковский, Дорогобужский и Себежский — четвертую!

Я направился к указанной мне арене размеренным шагом, стараясь не выдать бурлящих внутри эмоций. Я не смотрел на своих будущих противников — еще успею насмотреться, когда буду вынимать меч из их тел. Я хорошо знал обоих парней, и от этого было только хуже. Сражаться в Крепости или лесу с кадетами из других отрядов проще — ты не знаешь их имен, не слышал их смеха и плача, не делил с ними стол и кров.

Алексей Дорогобужский уже ждал меня в круге. Высокий, жилистый, с копной рыжих волос и россыпью веснушек на курносом носу. Балагур и весельчак, душа компании. Николай Себежский подошел с другой стороны. Невысокий, худощавый, с вытянутым лицом и внимательными карими глазами. Математический гений и непревзойденный шахматист.

Парни встали по обе стороны от меня, держа мечи наготове. Правильная тактика — не дать мне использовать преимущество в скорости, атаковать с двух сторон одновременно. Николай наверняка просчитал оптимальные углы атаки, а Алексей просто делал то, что подсказывал инстинкт самосохранения.

Их лица были белее мела, на лбах выступили крупные бисеринки пота. Они прекрасно понимали — шансов выжить у них нет. Четыре руны против одной у каждого — это не бой, а жестокая расправа.

Но отдам им должное — держались парни достойно. Не молили о пощаде и не бросались в самоубийственные атаки. Только Алексей криво улыбнулся своей фирменной улыбкой, при виде которой у всех поднималось настроение. Сейчас она выглядела как оскал смерти.

— Эй, Псковский, — негромко сказал он. — Сделай одолжение — убей быстро. Не хочу корчиться в агонии, как тот парень на третьей арене!

Я кивнул, не доверяя голосу. В горле стоял ком. Проклятые Игры! Как же я их ненавидел! Ненавидел за то, что здесь гибли прекрасные ребята и девчонки, и это считалось нормой! За то, что мы вынуждены убивать друг друга!

Если я доберусь до вершин власти в Империи… Если выживу и смогу что-то изменить… Клянусь памятью погибшей семьи — эти проклятые Игры будут запрещены навсегда! Забыты как страшный сон!

Но это потом. Если это «потом» случится. А сейчас…

Рунный купол вспыхнул над нами, отрезая арену от остального мира. Воздух внутри барьера стал плотнее, снаружи не доносилось ни звука. Остались только мы трое — один палач и две жертвы.

Я не хотел превращать бой в позорное избиение. Не хотел растягивать мучения парней, как делали некоторые, упиваясь своим превосходством. Они заслуживали быстрой смерти.

Четыре руны на моем запястье вспыхнули ослепительным золотым светом. Каждая из них была оплачена кровью. За каждой стояли чьи-то смерти, чьи-то последние мысли, чей-то предсмертный взгляд.

Сила хлынула в тело волной, наполняя мышцы невероятной мощью и обостряя чувства до предела. Время замедлилось. Николай начал поднимать меч для постановки защитного блока. Его движение казалось таким медленным, словно он двигался сквозь патоку. Алексей также неспешно менял опорную ногу, готовясь к выпаду справа.

Мир взорвался и схлопнулся одновременно. Реальность смазалась, превратившись в бешеный калейдоскоп красок и форм. Накатило знакомое ощущение падения в бездонную пропасть, когда желудок подпрыгивает к горлу, а все внутренности выворачиваются наизнанку. Мгновение дезориентации — и я уже материализовался прямо перед Николаем.

Его глаза расширились от удивления. Он даже не успел осознать, что произошло. Мой пылающий золотом клинок пробил его грудь и вонзился точно в сердце. Лезвие вошло между ребер с хирургической точностью и поразило сердечную мышцу.

Николай дернулся, словно от удара током. Из его горла вырвался короткий вздох — не крик боли, не стон агонии, просто удивленный выдох. В карих глазах на мгновение отразилась боль, а затем они остекленели. Я резко выдернул меч из груди Николая, и кровь хлынула фонтаном из раны. Он был мертв еще до того, как начал падать.

Не останавливаясь, я развернулся к Алексею. Тот уже бросился в атаку — единственная руна на его запястье ярко горела, придавая ему ускорение. Для обычного человека он двигался быстро. Для четырехрунника его атака была мучительно, абсурдно медленной.

Я даже не стал уклоняться. Просто сделал шаг в сторону, уходя с линии атаки. Клинок Алексея со свистом рассек воздух там, где мгновение назад находились моя шея. Промах вывел его из равновесия — слишком много силы вложено в удар, слишком велика инерция движения.

В этот момент я нанес единственный и смертельный удар. Движение было отточено тысячами тренировок — поворот корпуса для максимального замаха, идеальный хват рукояти, безупречная траектория. Клинок описал широкую дугу, оставляя в воздухе светящийся золотой след, и голова Алексея слетела с плеч.

Она с глухим стуком упала на камни и покатилась по арене, оставляя кровавый след, и остановилась у самого края круга, словно уперевшись в невидимый барьер. Мертвые глаза парня светились неоном, отражая мерцание силового поля.

Тело сделало еще шаг по инерции. Руки судорожно дернулись, пальцы разжались, выпуская меч. Затем обезглавленный труп рухнул на колени и повалился вперед. Кровь хлынула из обрубка шеи мощными толчками, с каждым ударом еще бьющегося сердца выплескивая алые струи на черные камни арены.

Все закончилось за три удара сердца. Может, четыре — я не считал. Самый короткий бой в моей жизни. От начала до конца прошло меньше времени, чем нужно, чтобы глубоко вдохнуть и выдохнуть. У парней не было против меня ни единого шанса. Они были обречены с того момента, как Гдовский назвал их имена.

— Простите, ребята, — тихо сказал я.

Встал лицом к мерцающему барьеру, нетерпеливо ожидая, когда магия рун признает смерть противников и освободит меня. Каждая секунда казалась вечностью. Где-то там, в темном лесу, Свят мог натворить непоправимого.

Наконец купол замерцал и начал таять. Я не стал дожидаться, пока он исчезнет полностью и рванулся сквозь истончающийся барьер. Защитное поле обожгло кожу, словно я прошел сквозь стену из раскаленных игл, но мне было плевать.

Выскочив из круга, я помчался к лесу. Позади кричал Гдовского. Его усиленный магией голос приказывал остановиться. Слова долетали обрывками: «…дет Псковский… немедленно… наказание…». Плевать. Пусть потом накажет как захочет. Главное сейчас — найти Свята. Найти пока не поздно.

Лес встретил меня враждебной темнотой. Он простирался вокруг лагеря на десятки километров во всех направлениях — густой, полный опасностей, готовый поглотить любого неосторожного путника. Привычные ночные звуки — уханье сов, шорох мелких зверьков, скрип старых деревьев — казались зловещими. Где-то вдали выл одинокий волк, и его тоска резонировала с моей собственной.

Свят с только что полученной третьей руной мог переместиться на значительное расстояние. Но я знал человеческую природу. В моменты, когда нас терзает невыносимая душевная боль, мы ищем место для утешения. Есть только одно место, где мог укрыться Свят. Место, дарящее воспоминания о Вележской. Место их тайных встреч, их близости, их страстной любви. Живописная поляна у ручья в нескольких километрах от лагеря.

Я бежал, не разбирая дороги, активируя Турисаз для пространственных перемещений. Руна пожирала силы с пугающей скоростью. Каждый рывок забирал часть энергии, заставляя ныть мышцы, а легкие — гореть. Пространственные прыжки не предназначены для марафона — эта способность рассчитана на короткие дистанции.

Я остановился на краю поляны, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное, каждая клетка горела от боли, а в боку кололо от быстрого бега. Но главное — я нашел его. Живого.

Тверской сидел на поросшем мхом бревне у самой воды. Плечи опущены, голова наклонена, руки безвольно висят между колен. В темноте его фигура казалась изваянием, вырезанным из черного камня.

— Я не смог убить тебя, Псковский, — тихо сказал он, не оборачиваясь.

Голос Свята звучал глухо, безжизненно. Как у человека, потерявшего последнюю надежду.

— Я слабак и должен был сложить голову на арене. Тогда ты прибежал бы не ко мне, а к Вележской…

Я медленно подошел и сел рядом. Журчание ручья, шелест листьев, далекий крик ночной птицы — все эти звуки казались оглушительно громкими на фоне нашего молчания. Я ждал. Нужно было дать ему выговориться, излить боль, которая разъедала душу.

— Ей нравилось убивать, — наконец заговорил Свят. — Она поняла это после первого отбора. Призналась, что испытывала удовольствие, когда видела, как жизнь покидает жертву… Это давало ей ощущение власти. Абсолютной власти над жизнью и смертью…

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Она планировала убить меня в нашу первую встречу здесь. На этом самом месте. И знаешь, почему она этого не сделала?

Свят часто заморгал, борясь с подступающими слезами.

— Сказала, что убить меня — это как убить беззащитного щенка. Что в этом нет вызова, нет острого ощущения, которое она искала. Убийство должно быть борьбой, противостоянием, танцем на грани. А я… Я был слишком доверчивым, слишком влюбленным, слишком наивным. Она смотрела на меня и видела не противника, а мальчишку. Забавного, милого и безобидного…

В его голосе прорезалась горечь.

— Представляешь? Единственная причина, по которой я остался жив — не любовь, не привязанность, даже не расчет. А жалость. Снисходительная жалость хищника к слишком слабой добыче!

— Свят…

— Нет, дай договорить! — он резко повернулся ко мне. — Моя первая любовь оказалась маньячкой! Психопаткой, которая получала удовольствие от чужих смертей! Смешно, правда? Святослав Тверской, романтик и идеалист, влюбился в серийную убийцу!

Он рассмеялся — резко, надрывно. Этот смех был страшнее любых слез.

— Мы все здесь маньяки, — тихо сказал я, пытаясь найти правильные слова. — Ты, я, Вележская — все без исключения. Разница только в мотивах и степени осознания. Она убивала ради удовольствия. Я убиваю ради мести — каждая руна приближает меня к цели. Ты убиваешь ради выживания — реализуешь базовый инстинкт. Но результат один — горы трупов.

— Нет! — голос Свята сорвался на крик, и он вскочил на ноги так резко, что бревно подо мной качнулось. — Не смей нас сравнивать! Не смей ставить в один ряд! Мы убиваем, потому что вынуждены! Потому что правила Игр не оставляют выбора! А она… Она наслаждалась этим! Искала возможности убить! Планировала убийства как другие планируют свидания!

Он прошелся по поляне взад-вперед, размахивая руками. Движения были резкими, дергаными, словно он пытался стряхнуть с них засохшую кровь.

— Она рассказала мне, как выслеживала Ямпольского. Как подкараулила его в душевой. Как подошла к нему, когда он… — Свят запнулся, не в силах произнести. — И знаешь, что самое мерзкое? Она гордилась этим!

Он остановился спиной ко мне, глядя в темный лес за ручьем.

— Мы были первыми друг у друга, — продолжил он уже тише, почти шепотом. — Здесь, на этой поляне. Ирина была другой. Нежной и страстной. Шептала мне слова любви, клялась в вечной верности. Я думал, что нашел родственную душу. Человека, который понимает меня, принимает таким, какой есть.

Свят вернулся и снова сел на бревно, но теперь ближе ко мне.

— А она просто играла. Потом призналась — ей было любопытно. Любопытно, каково это — заниматься любовью с человеком, которого планируешь убить. Сможет ли, зная, что в любой момент может перерезать мне горло. Ей было интересно — как долго продержится эта игра. Когда я пойму, кто она на самом деле. Когда сбегу от нее в ужасе. Или попытаюсь убить сам.

— Но ты не сбежал…

— Не сбежал, — согласился он с горькой усмешкой. — Хуже того — я находил ей оправдания. Когда начал подозревать после смерти Онежской — говорил себе, что ошибаюсь. Когда практически уверился после убийства Ямпольского — убеждал себя, что это совпадение. Я любил ее, понимаешь? Любил настолько сильно, что готов был закрыть глаза на очевидное. Любовь делает нас не только слепыми — она делает нас соучастниками. А потом она переспала с тобой…

Слова встали между нами каменной стеной. Я напрягся, ожидая взрыва. Но Свят говорил спокойно, почти отстраненно.

— Она рассказала мне все на следующий день. Рассказала в подробностях — где, как и что вы делали. Хотела проверить мою реакцию — что я сделаю, узнав о предательстве? Убью тебя в припадке ревности? Убью ее? Или проглочу, как последний слабак?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— И знаешь что? Я проглотил. Когда увидел, как вы двое избегаете друг друга, как отводите взгляды — понял, что она сказала правду. Но промолчал. Сделал вид, что ничего не замечаю. Потому что признать правду означало признать, что я полный идиот. Что влюбился в чудовище и позволил лучшему другу меня предать. Ирина была права — я действительно слабак. Жалкий, трусливый слабак.

— Свят…

— Но знаешь, что самое смешное? — перебил он, и в голосе прорезались истерические нотки. — Когда на арене она встала на колени и попросила убить ее — я не смог! Понимаешь? Она только что призналась в убийствах, напомнила, как трахалась с моим лучшим другом, назвала меня жалким слабаком — и я все равно не мог поднять на нее меч!

Голос Свята сорвался, и он закрыл лицо руками.

— А потом она сказала, что не хочет жить в этом мире. Что Игры превратили ее в то, чем она всегда боялась стать — в чудовище, убивающее ради удовольствия. Что каждое утро она просыпается с желанием убить, и это желание становится все сильнее. Что скоро она не сможет ему сопротивляться. И умоляла убить ее, пока она не натворила еще больше зла. Сказала, что если я действительно люблю ее, то должен исполнить последнюю просьбу. Должен освободить ее от этого кошмара. Освободить от самой себя. Если я не слабак! И я сделал это! — его голос поднялся до крика, и Тверской закрыл лицо руками. — Но я не хочу! Не хочу становиться таким, как она! Не хочу превращаться в бездушную машину для убийств! Но выбора нет, правда? Игры не оставляют выбора! Убивай или умри! Стань Тварью или сдохни!

Я не выдержал. Резко повернулся к нему и сграбастал в объятия, прижав к себе изо всех сил. Он сопротивлялся — дернулся, даже попытался оттолкнуть. Но я держал крепко, не позволяя вырваться.

— Хватит, — сказал я ему на ухо. — Хватит терзать себя. Ты сделал то, что должен был. То, о чем она просила. Это был акт милосердия, а не убийства.

Свят всхлипнул, обмяк в моих руках, и плотину прорвало. Рыдания вырывались из его груди — надрывные, неконтролируемые, выворачивающие душу наизнанку. Он плакал как маленький ребенок — подвывая, задыхаясь, размазывая слезы и сопли по лицу.

Я держал его, как младшего брата — маленького Святика, который прибегал ко мне в комнату, когда ему снились кошмары. Которого я обнимал и убаюкивал, обещая, что все будет хорошо, что старший брат защитит.

Не защитил. Ни его, ни остальных.

Я гладил Свята по спутанным, испачканным кровью волосам, утирал слезы с мокрых щек и бормотал успокаивающие глупости. Давал ему выплакаться и выплеснуть всю накопившуюся боль, весь ужас, всю безысходность.

— Арии не плачут, — пробормотал Свят сквозь всхлипы.

— Плачут, — возразил я, чувствуя, как предательская влага щиплет и мои глаза. — Плачут, когда теряют тех, кого любят. Когда предают их, и когда предают сами. Когда понимают, что стали чудовищами. Это последнее, что отличает нас от Тварей — способность оплакивать потерянную человечность.

Постепенно рыдания стихли, перешли в тихие всхлипы, а затем — в размеренное дыхание. Свят отстранился, вытирая лицо рукавом. Его глаза были красными и опухшими, но из них исчезла пугающая пустота. Слезы вымыли часть боли, оставив усталость и опустошение, но уже не безысходность.

— Почему ты пришел за мной? — тихо спросил он. — После того, как я чуть тебя не убил?

Я помолчал, подбирая слова. Правда была сложной и многослойной, как все на этих удовых Играх.

— Потому что ты мой друг. Единственный настоящий друг в этом аду. И потому что я понимаю твою боль лучше, чем ты думаешь, — я сделал паузу. — Я не тот, за кого себя выдаю. Моя фамилия не Псковский…

Он удивленно посмотрел на меня. Я глубоко вздохнул и начал рассказ. О том, что не должен был попасть на Игры. О том, как погибла моя семья — мать, а затем отец, братья и младшая сестра. О том, как предал их, заключив сделку с убийцей. О том, что моя настоящая фамилия — Изборский, и я последний из рода.

Рассказал об Апостольном князе Псковском — человеке, собственноручно уничтожившем мою семью. О том, что он — мой биологический отец. Об обете мести, который заставляет меня цепляться за жизнь. О том, что каждая полученная руна — это шаг к осуществлению моей цели.

О Ладе я поведал тоже. О любви, вспыхнувшей вопреки здравому смыслу. О наших встречах у ручья, о поцелуях под звездами, о мечтах о будущем. И о том, как предал ее, переспав с Вележской в минуту слабости.

— Она попрощалась со мной, — признался я. — Сказала, что я превращаюсь в чудовище. Что однажды убью и ее, если это будет необходимо. И знаешь что? Она права. Я действительно становлюсь Тварью!

Свят слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Олег Изборский, — медленно произнес он. — Значит, ты живешь местью?

— Я убью Апостольного Князя Псковского! — со злостью сказал я. — Убью медленно и мучительно! Заставлю испытать хотя бы часть той боли, что испытала моя семья!

— А после? — спросил Свят. — Что будет после?

Я не ответил. Потому что не знал ответа. Вся моя жизнь после резни была подчинена одной цели. Каждый день, каждый час, каждое решение — все вело к моменту, когда я встану над телом убийцы моей семьи. А что потом? Пустота? Смерть? Или, может быть, покаяние?

— Ты простишь меня, Свят? — тихо спросил я, глядя в темно-зеленые глаза.

Он отвернулся и долго молчал, глядя на темную воду ручья.

— Мы оба идем по краю, — наконец ответил он. — Балансируем между человечностью и звериной жестокостью. Может, вместе у нас получится не сорваться в пропасть?

— Может быть, — согласился я, хотя не был в этом уверен.