Игры Ариев. Книга третья

Глава 11 Ода безумству

Ночь опустилась на лес черным бархатным покрывалом, расшитым алмазами звезд. Луна висела в небе как огромная жемчужина, заливая поляну призрачным светом. Деревья отбрасывали длинные тени, похожие на щупальца неведомых существ, а в ветвях шелестел легкий ветерок, неся с собой запахи влажной земли и распускающихся ночных цветов.

Из лагерей доносились приглушенные голоса — кадеты обсуждали результаты сегодняшних поединков в Крепости. Победы и поражения, новые руны и свежие могилы — вечные темы для разговоров на Играх Ариев.

Я стоял на поляне со Святом и Юрием, ожидая обещанных откровений. Лунный свет ярко освещал идеальные черты лица Ростовского, превращая его в мраморную статую. Он и был статуей. Неподвижной статуей с живыми серыми глазами, которые в полумраке казались почти черными.

Внешне он был спокоен. Только нервное подергивание мышцы на правой скуле да судорожное сжимание и разжимание кулаков выдавали бурю эмоций, бушующую внутри.

Свят стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди — Юрий сам настоял на его присутствии, словно нуждался в свидетеле для предстоящего разговора.

— Рассказывай, не тяни, — сказал я, вложив в интонации максимум дружелюбия, хотя изнутри грызло нетерпение. — Нам еще Тварь нужно убить!

Ростовский отвел взгляд, изучая переплетение корей старой сосны с таким вниманием, словно оно содержало ответы на все вопросы мироздания.

— Это длинная история, — глухо и нехотя произнес он, будто слова причиняли физическую боль.

Я промолчал, давая ему время собраться с мыслями. Иногда молчание красноречивее любых слов. Свят тоже не торопил — он прекрасно понимал, что сейчас происходит нечто важное.

— Все, что было на Играх, останется на Играх⁈ — внезапно уточнил Ростовский, переводя взгляд с меня на Свята и обратно.

В его голосе прозвучала детская надежда на то, что мы сохраним его секрет. Что бы он ни собирался рассказать, это явно было чем-то глубоко личным, чем-то, что он прятал все эти недели за маской циничного прагматика.

— Да, Юрий, да, — Свят картинно закатил глаза, изображая преувеличенное нетерпение. — Только не томи! А то мы тут корнями обрастем, как эта сосна!

Его легкомысленный тон немного разрядил напряженную атмосферу. Ростовский даже позволил себе кривую усмешку, хотя она больше походила на гримасу раздражения. Он сделал еще один глубокий вдох, словно готовился к прыжку с обрыва в темную воду.

— Твой отец — клятвопреступник! — выпалил Юрий, нацелив на меня указательный палец в обвиняющем жесте. — Он презрел долг крови!

Я застыл, пытаясь переварить услышанное. О ком он говорит — о князе Изборском, моем настоящем отце, или об Апостольном князе Псковском, чье имя я взял для участия в Играх?

— Твой отец убил моего! — продолжил Ростовский, и его голос сорвался на крик. — Сначала взял в заложники сестру, а затем убил! Хладнокровно, расчетливо, без всякой жалости!

Ярость в его голосе была такой чистой, такой концентрированной, что воздух вокруг словно загустел. Я почувствовал облегчение — речь явно шла о Псковском. Но облегчение тут же сменилось удивлением. Все это время Ростовский не знал, кто я на самом деле?

— За что? — коротко спросил я, стараясь не выдать волнения.

— Из-за сраного куска земли! — Юрий практически выплюнул эти полные горечи слова. — Из-за жалккого десятка деревень на границе княжеств! Мой отец считал князя Псковского другом, союзником, почти братом! Они вместе Игры прошли! А тот пригласил его на переговоры и перерезал горло прямо за столом!

— Когда это случилось? — я старался говорить ровно, без эмоций, хотя внутри поднималась волна отвращения.

— Пятнадцать лет назад! — Ростовский сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а на предплечьях вздулись вены. — Мне было три года! Три года, Псковский! А Ольгу до сих пор держит в заложницах! Моя сестра выросла в чужом доме, среди чужих людей, забыв родную семью!

Ольга Псковская — урожденная княжна Ростовская⁈ Я едва подавил нервный смешок, вспомнив нашу ночь после моего исцеления. Ее страсть, ее умелые руки, ее шепот в темноте… Интересно, что сделает Юрий, если узнает, что я с ней переспал?

— И ты хочешь отомстить? — спросил я, изо всех сил подавляя неуместную улыбку. — На арене — в честном бою? Собственноручно вонзить клинок в сердце? Потому и спасал меня так рьяно после «урока» Гдовского?

Теперь многое становилось понятным. Его враждебность при первой встрече, попытки унизить, постоянное соперничество. Но также и то, почему он дважды не дал мне умереть. Ростовский хотел сохранить меня для личной мести.

— Раньше хотел, — подтвердил Юрий и отвел взгляд, словно ему было стыдно. — Мечтал об этом каждую ночь. Представлял, как буду смотреть в твои глаза, когда жизнь будет покидать тело. Как отомщу за отца, за разрушенную семью, за украденное детство… А сейчас… — он запнулся и покачал головой. — Сейчас не знаю!

В его голосе звучала растерянность. Месяц совместных испытаний изменил первоначальные планы. Трудно ненавидеть человека, с которым делишь кров и хлеб, с которым сражаешься плечом к плечу против общих врагов.

— Сцена достойная слезливой мелодрамы, — заявил Свят, улыбаясь во весь рот.

В отличие от меня, он не скрывал веселья, которое вызвала эта ситуация. Его глаза искрились озорством в лунном свете.

— Самое время признаться Олегу в любви!

— Что ты несешь, урод⁈ — Ростовский побагровел как спелая свекла, и его лицо исказилось от ярости. — Я сейчас покажу тебе любовь!

Он схватился за рукоять меча, и руны на его запястье опасно вспыхнули. Его реакция была настолько бурной, что Свят громко расхохотался. Даже я не смог сдержать улыбку — вид разъяренного Ростовского, готового броситься в драку из-за шутки, был одновременно комичным и трогательным.

— Остановитесь, горячие чудьские парни! — скомандовал я, схватив Юрия за руку прежде, чем он успел обнажить клинок. — Я не Псковский, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я — князь Изборский!

— Изборский⁈ — Ростовский вытаращился на меня так, словно я заявил, что являюсь самим Единым во плоти. — Но… Как?

Его рука застыла на рукояти меча, а на лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, подозрение и странная, почти отчаянная надежда.

И я рассказал свою историю. Второй раз за неделю. О том, как Апостольный князь Псковский — мой биологический отец, уничтожил весь род Изборских и отправил меня на Игры. О клятве мести, которая была моей путеводной звездой. И о ненавистном имени, которое меня вынудили взять.

Я говорил, а Ростовский слушал, и с каждым словом его лицо менялось. Недоверие сменилось пониманием, подозрение — сочувствием. Даже про ночь с Ольгой упомянул — мимоходом, как о незначительной детали. К моему удивлению, Юрий даже не обратил на это внимания, полностью поглощенный основной историей.

Когда я закончил, воцарилась тишина. Только ночные птицы перекликались в кронах деревьев, да ветер шелестел листвой. Ростовский медленно опустился на корточки, прислонился спиной к вековой сосне и закрыл лицо ладонями.

— Князь Псковский — еще больший ублюдок, чем я думал! — наконец произнес он, и его голос звучал глухо из-за сомкнутых на лице ладоней. — Хотя мой отчим способен дать ему фору. Тебе лучше не знать, через что я прошел…

В последних словах прозвучала такая боль, что мне стало не по себе. У каждого из нас были свои демоны, свои кошмары из прошлого. Игры Ариев собирали таких, как мы — сломленных, жаждущих мести, готовых на все ради силы.

— Подожди, — Свят уселся рядом с Юрием и по-братски обнял его за плечи. — Но при чем здесь Олег? Даже если бы он действительно был сыном Псковского? Дети не отвечают за грехи отцов!

Тверской задал правильный вопрос. Логика кровной мести не всегда поддавалась здравому смыслу, но имела свои жесткие правила.

— Кровная месть! — ответил Ростовский, поднимая голову. Его глаза блестели от непролитых слез. — Традиции предков! Долг чести! Сначала — сын, затем — отец! Если не можешь достать обидчика, убей его детей. Если не можешь убить детей — убей внуков. Род за род, кровь за кровь!

— Нет, — я покачал головой и протянул Юрию руку. — Князь Псковский — мой!

Наши взгляды встретились. В серых глазах Ростовского я увидел понимание. Мы оба жаждали мести, оба потеряли отцов из-за одного человека. Но моя потеря была больше — я лишился всей семьи.

Юрий смотрел на мою протянутую ладонь долго, словно взвешивая все за и против. Его лицо было мертвенно бледным в лунном свете, а на щеках блестели дорожки слез, которых он не стыдился. Затем он крепко пожал мою руку. Рукопожатие было долгим, почти болезненным — мы словно скрепляли негласный договор, написанный кровью и скрепленный общей болью.

— Если вернусь с Игр, обязательно напишу книгу! — задумчиво произнес Свят, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от лесной трухи. — Перенесу действие в другой мир и назову ее «Хроники безумия» или как-то так. Это будет фантастика, потому что в реальность этой истории никто не поверит!

— Писатель от слова уд! — я взлохматил волосы на макушке Свята, и он возмущенно фыркнул, отстраняясь. — А теперь задницы поднимайте, нам еще Тварь убить нужно! И обязательно сегодня, пока Гдовский окончательно не взбесился!

— Союз⁈ — с энтузиазмом спросил Свят.

Он выставил перед собой открытую ладонь, и в его глазах плясали озорные огоньки. Жест был простым, но значимым — предложение скрепить наше товарищество.

— Кровь смешивать не будем? — Ростовский поднялся, кисло улыбнулся и положил свою ладонь поверх руки Свята. — Может, хватит уже пролитой крови?

— Не будем, — кивнул я, накрывая их руки своей. — Мы и без того пролили ее слишком много.

На мгновение мы застыли — трое молодых парней, которых судьба свела в этом проклятом месте. Разные по характеру, происхождению, целям, но объединенные общей борьбой за выживание.

— Трогательно до слез, — проворчал Ростовский, но в его голосе не было привычного сарказма. — А теперь к делу. Что с Тварью будем делать?

Его голос снова стал деловитым — командир седьмой команды вернулся, оттеснив парня, запутавшегося в своих чувствах.

— Убьем! — я широко улыбнулся, чувствуя прилив азарта. — Втроем убьем! И последний удар — мой, мне нужна пятая руна! Но тактическую задумку так же красиво, как Юрий с его схемами и стрелочками, я объяснить не смогу!

План созрел в голове еще во время нашего разговора. Безумный, граничащий с самоубийством, но у нас не было времени на долгую подготовку. К тому же, самые лучшие планы часто рождаются спонтанно, в момент вдохновения.

— У меня есть идея, — добавил я, игнорируя скепсис на лицах друзей. — Но вам она точно не понравится. Гарантирую.

— Выкладывай, — Ростовский скрестил руки на груди. — Вряд ли ты сможешь чем-то нас удивить!

И я озвучил свой безумный план.

Овраг Костяных берез встретил нас мертвой тишиной. Белые стволы призрачно светились в лунном свете, напоминая ребра гигантского животного. Воздух был холодным и влажным, напоенный ароматом увядающей листвы. Но все забивал отчетливый запах Твари, который не спутаешь ни с чем.

Час ушел на подготовку. Мы срубили подходящий дуб — Свят выбирал дерево с придирчивостью мастера-краснодеревщика. Ствол должен был быть прямым, без сучков, достаточно толстым, чтобы выдержать нагрузку, но не слишком тяжелым.

— Ты точно спятил, — в сотый раз повторил Тверской, помогая привязывать мой меч между двух прочных жердей. — Это не план, это изощренный способ самоубийства!

Его пальцы умело затягивали узлы — сказывался опыт жизни на Волге. Мы использовали все, что было под рукой — ремни, обрывки одежды, даже собственные рубахи пошли в дело. В итоге на нас остались лишь подобия набедренных повязок.

— У тебя есть план получше? — парировал я, проверяя крепления.

Импровизированное копье получилось грубым, но надежным. Меч был закреплен намертво, образуя смертоносное острие. Общая длина конструкции была около трех метров — достаточно, чтобы держать Тварь на расстоянии. Теоретически.

План действительно был безумным даже по меркам Игр Ариев. Но у нас не было выбора — либо мы убьем Тварь сегодня, либо команду расформируют, разбросав нас по другим отрядам.

— Давайте еще раз, — Ростовский присел на корточки и начал чертить палкой на влажной земле. — Мы со Святом загоняем ее сверху. Шумим, кричим, кидаем камни — все, чтобы разозлить и заставить покинуть логово. Затем прыгаем на дно оврага и ведем ее за собой, как удовы зайцы на собачьих бегах. Ты ждешь в узком месте между камнями. Когда мы пробежим мимо, и ты увидишь ее морду…

— Я знаю, что делать, — перебил я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — Не в первый раз импровизирую.

К моему удивлению, Юрий после признания сильно изменился. Исчезла враждебность, уступив место почти навязчивой заботе. Видимо, его мучило чувство вины за месяц скрытой ненависти, и теперь он пытался загладить ее чрезмерным беспокойством о моей скромной персоне.

— Может, я лучше займу твое место? — предложил он в очередной раз, и в его серых глазах читалась искренняя готовность рискнуть собой. — Почему именно ты должен лезть под эту тварь?

— Потому что мне нужна пятая руна, — отрезал я, проверяя остроту клинка. — Мы же договорились⁈ К тому же, у меня четыре руны против твоих трех. Если что-то пойдет не так, у меня больше шансов выкрутиться.

— Логика железная, — проворчал Свят, — если не считать того факта, что ты собираешься стоять на пути у разъяренной Твари с палкой в руках. Но кто я такой, чтобы спорить с самоубийцей?

Два больших камня в узкой части оврага я заприметил еще во время первой вылазки. Тогда план был смутным, неоформленным. Но теперь, стоя между валунами, я точно знал, что нужно делать.

— Удачи! — Свят крепко обнял меня, не стесняясь проявления чувств. — Воткни ей как следует!

Его объятие было искренним, почти отчаянным. Словно он прощался навсегда.

— И смотри не помри мне! — добавил Юрий, криво усмехнувшись. — Это приказ командира! Официальный! Невыполнение карается… Даже не знаю, что может тебя испугать. Просто не помирай, идиот!

Попытка пошутить вышла натянутой, но я оценил жест. Ростовский учился выражать эмоции, пусть пока и неуклюже. Он протянул руку для рукопожатия, но в последний момент передумал и тоже обнял меня — коротко, по-мужски, с сильными хлопками по спине.

— Мы отвлечем ее настолько, насколько сможем, — пообещал он, отстраняясь. — Главное — не промахнись. И держи копье крепче. И активируй все руны сразу. И…

— Юрий, — я перебил его. — Все будет хорошо. Идите уже, пока я не передумал!

Парни скрылись в темноте, направляясь к дальнему концу оврага. Их силуэты быстро растворились среди белых стволов, и я остался один. Их задача была относительно простой — спугнуть Тварь, разозлить ее и заставить бежать в мою сторону. Моя задача… Что ж, посмотрим, насколько благосклонен ко мне Единый.

Я устроился между валунами, вкопав конец копья в глину на добрых полметра. Острие уперлось в скальную породу — надежная опора, которая должна выдержать удар. Установил дополнительные подпорки из толстых веток, создавая подобие станка для копья. Проверил угол — он должен был быть идеальным, чтобы клинок вошел в незащищенное брюхо, а не скользнул по хитиновому панцирю.

Теперь оставалось ждать. Я с удовольствием замер. Многочисленные порезы, оставшиеся после утреннего боя с Митаром Серенским, саднили при каждом движении. Неглубокие, уже начавшие затягиваться, но все еще болезненные.

Я хотел поразить Тварь в брюхо — единственное уязвимое место, не защищенное ядовитыми иглами. Но для этого нужно было не просто воткнуть копье — клинок должен быть напитан рунной силой. А значит, в момент удара я должен держать рукоять меча.

Страха не было. Осознание этого факта удивило меня самого. Когда-то, еще месяц назад, мысль о схватке с высокоранговой Тварью вызвала бы панику. А сейчас — только холодный расчет и легкое возбуждение. Смерть перестала пугать — слишком часто я смотрел ей в лицо за последние недели. Беспокоило лишь то, что не успел попрощаться с Ладой.

Издали донесся крик — Свят использовал весь диапазон своего голоса, чтобы разбудить Тварь. Его вопль эхом прокатился по оврагу, отражаясь от каменных стен. Следом раздался рев Юрия — низкий, утробный, больше похожий на рычание. Затем грохот падающих камней — парни не церемонились, швыряя в логово валуны размером с человеческую голову.

Тишина. Долгая, напряженная тишина, во время которой я успел усомниться — а есть ли вообще Тварь в этом проклятом овраге? Может, она давно покинула логово? Или вообще никогда здесь не жила, а наставники просто решили проверить нас на прочность?

А затем раздался рев, который заставил меня вздрогнуть. Не рычание земного зверя, а механический скрежет, похожий на звук гигантской циркулярной пилы. В этом звуке было что-то неправильное, противоестественное, заставляющее древние инстинкты кричать: «Беги!»

Но я остался на месте. Встал под копье, обхватив правой рукой рукоять меча в мертвой хватке. Левой вцепился в одну из жердей, чувствуя грубую текстуру коры под ладонью. Занял оптимальную позицию — ноги на ширине плеч, уперты в землю и чуть согнуты в коленях — вес распределен равномерно. Каждый мускул напрягся в ожидании удара.

Тварь приближалась. С каждой секундой звук становился громче. Крики парней — уже не издевательские, а полные ужаса — приближались вместе с топотом и ревом.

Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Адреналин хлынул в кровь цунами, обостряя чувства до болезненной ясности. Каждый звук стал четче, каждый запах — ярче, каждая деталь окружающего мира отпечаталась в мозгу с фотографической точностью. Тело подобралось, мышцы натянулись как струны, готовые к молниеносной реакции.

Парни выскочили из-за поворота, и на мгновение я забыл о приближающейся Твари. Они бежали как никогда в жизни — Свят слева, перепрыгивая с камня на камень с ловкостью горной козы. Ростовский справа, длинными прыжками преодолевая препятствия. Оба что-то орали, надрывая глотки и размахивая руками как безумные.

А за ними…

Тварь неслась как черная лавина. В лунном свете ее хитиновый панцирь отливал масляным блеском. Сотни игл топорщились во все стороны, создавая иллюзию огромного ежа. Но это был еж размером с медведя, способный одним ударом превратить человека в кровавое месиво.

Парни разделились, обогнув валуны с двух сторон — идеально синхронно, словно репетировали этот маневр сотни раз. Я услышал, как Свят выдохнул одно слово, пробегая мимо: «Удачи!» — и в этом слове было столько отчаяния, что сердце сжалось от страха.

Тварь не стала менять траекторию. Инерция и ярость гнали ее вперед, прямо между валунами. Прямо на меня.

Время замедлилось до консистенции застывшего янтаря. Я видел каждое движение чудовища в мельчайших подробностях — как сокращаются мышцы под хитиновым панцирем, как капли слюны слетают с покрытых пеной челюстей, как пыль поднимается облачком под каждым шагом. Расстояние сокращалось с пугающей скоростью. Десять метров. Восемь. Пять. Три.

Момент истины.

Когда пластинчатая морда оказалась в метре от острия, я активировал все четыре руны одновременно. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — они вспыхнули как маленькие солнца на моем запястье. Сила хлынула в тело, грозя разорвать меня изнутри. Золотое пламя окутало меч, превращая простую сталь в сгусток чистой рунной энергии. Воздух вокруг задрожал от выплеска силы.

Удар был чудовищным.

Тварь налетела на копье всей массой. Золотой клинок вошел в незащищенное брюхо как раскаленный нож в масло. Сначала сопротивление плоти, затем — прорыв. Лезвие погрузилось по самую рукоять, пробивая внутренности.

Конструкция дернулась с такой силой, что я подумал — все, конец, сейчас она сломается. Деревянные жерди согнулись дугой под весом Твари, затрещали, но выдержали. Я удержал хватку на рукояти, продолжая вливать рунную силу в клинок.

Над головой раздался рев, от которого заложило уши. Механический скрежет перешел в визг агонии — пронзительный, нечеловеческий, выворачивающий душу наизнанку. Тварь тряслась всем телом, насаженная на копье словно бабочка, насаженная на булавку энтомолога. Ее лапы судорожно скребли по камням, а иглы на спине встали дыбом, готовые к последнему, отчаянному залпу.

Черно-красная кровь хлынула потоком из раны. Густая, вязкая, с резким запахом машинного масла, тухлых яиц и чего-то неописуемо чуждого. Она заливала меня с головы до ног, просачиваясь в каждую царапину, обжигая кожу будто кислота. Я закрыл глаза и рот, стараясь не дышать, но запах все равно проникал везде, вызывая рвотные позывы.

Тварь умирала тяжело. Даже смертельно раненая, она продолжала отчаянно бороться за жизнь. Передние лапы тянулись ко мне, пытаясь достать серповидными когтями, но ей мешали тяжелые валуны.

Агония длилась целую вечность. Или несколько минут — в такие моменты ощущение времени искажается. Я держался за копье, продолжая вливать Рунную Силу в меч, чувствуя, как тают ее запасы. Использование всех четырех рун одновременно выжигало энергию с катастрофической скоростью. Еще немного — и я потеряю сознание от истощения.

Агония длилась вечность. Или несколько минут — в такие моменты время теряет значение. Постепенно судороги стихли. Механический визг сменился хрипом, затем бульканьем. Последняя судорога — и Тварь замерла навсегда.

Я стоял под мертвой тушей, задыхаясь от усталости и вони. Кровь продолжала капать, но уже медленнее. В ушах звенело от крика Твари, а руки тряслись от напряжения.

— Псковский, ты живой⁈ — голос Свята донесся откуда-то сверху. — Не ранен?

— Выбраться помогите! — прохрипел я в ответ.

— Держись, мы сейчас! — крикнул Ростовский.

Через несколько секунд четыре сильные руки ухватили меня за предплечья. Выбираться было тяжело — мертвая Тварь навалилась всем весом, заблокировав узкое пространство между валунами. Но постепенно, сантиметр за сантиметром, парни вытащили меня на свободу.

Мы стояли на дне оврага, обняв друг друга за плечи и глядя на мертвую Тварь — грязные, окровавленные, измученные, но живые. И победившие. Массивная туша занимала почти все пространство между валунами, ощетинившись сотнями черных игл. Из раны в брюхе все еще сочилась кровь, собираясь в черную лужу.

— Я не верю, — выдохнул Свят. — Ты это сделал!

— Это было… — Ростовский замолчал, подыскивая слова. — Это было самое безумное, самое идиотское и самое впечатляющее, что я видел в жизни. И знаешь, — задумчиво произнес он после паузы, глядя то на меня, то на поверженное чудовище, — я начинаю верить, что мы действительно сможем дойти до конца этих удовых Игр!

— Главное — не сдохнуть по дороге, — добавил Свят с нервным смешком.

Я был залит вонючей кровью Твари с ног до головы, но ликовал и благодарил Единого за то, что он снова сохранил мне жизнь. О теории вероятности я старался не думать.