Игры Ариев. Книга третья

Глава 14 Кровная связь

Багровое солнце медленно опускалось за зубчатые стены Крепости, окрашивая древние камни в цвет запекшейся крови. Вечерний воздух был настолько густым и влажным, что каждый вдох давался с трудом. В нем чудился металлический привкус — не то последствия грозы, не то предвестие крови, которая прольется этой ночью.

Я стоял перед каменным возвышением и мне чудилось, что каменные плиты под ногами вибрируют от напряжения сотен собравшихся. Факелы на стенах чадили сильнее обычного, превращая знакомые лица в жуткие маски с провалами вместо глаз. Дым щипал ноздри, смешиваясь с запахом пота, страха и той особой смесью отчаяния и решимости, которая стала неотъемлемой частью наших еженедельных собраний.

Слева от меня стоял Святослав, справа — Ростовский. После заключения кровного союза их присутствие ощущалось не только физически. Где-то на периферии сознания пульсировала связь — теплое покалывание от Свята, прохладное давление от Юрия. Даже с закрытыми глазами я мог точно указать, где они находятся, словно невидимые нити связывали нас в единое целое.

Мой взгляд против воли скользнул по залу, выискивая знакомый силуэт. Лада стояла с кадетами пятой команды у дальней стены, под выцветшим гобеленом. Светлые волосы были заплетены в тугую косу, открывая изящную линию шеи — той самой шеи, которую я столько раз целовал под звездами. Она демонстративно отвернулась, едва наши взгляды встретились на мгновение. Я увидел целую бурю эмоций — боль, разочарование, чувство, что связывало нас, и поверх всего этого — лед. Холодный, режущий, обжигающий. Приговор, не подлежащий обжалованию.

Я ответил тем же, заставив себя отвернуться с показным равнодушием. Но тело меня предало — жар прокатился по венам и кровь прилила к паху при одной мысли о наших безумных ночах в лесу. Память услужливо подбросила образы — как она выгибалась подо мной, как шептала мое имя, как ее ногти оставляли кровавые борозды на моей спине…

— Эй, остынь, — прошипел Свят, толкнув меня локтем. — Мы все это чувствуем, идиот! Ты хоть представляешь, каково это — разделять твое возбуждение, когда объект вожделения стоит в десяти метрах от нас?

Я мысленно выругался, проклиная кровную связь. Она делала любые интимные мысли достоянием нас троих — Свят и Юрий теперь знали о моих желаниях больше, чем мне хотелось бы.

— Ты сам каждый вечер перед сном о девках думаешь, — беззлобно огрызнулся я.

— Псковский, вчера ночью я разделял твое возбуждение целых три раза, — вмешался Ростовский, и на его аристократически правильном лице появилась кривая ухмылка. — Как раз когда ты уходил в лес. Думал, ты на Тварей без нас охотишься, а ты, оказывается, рукоблудишь в кустах!

— Дурацкая была идея с кровным братством, — пробормотал я, ощущая, как щеки заливает предательский румянец. — Нужно срочно учиться ставить ментальные щиты. Теперь даже отлить в одиночестве не получается — вы все чувствуете!

— Зато в сражениях нам теперь нет равных! — восторженно заявил Свят, и его глаза заблестели азартом предвкушения. — Мы же предугадываем каждое движение друг друга еще до того, как оно совершится! Это как иметь три пары глаз и шесть рук одновременно!

— Да, — с готовностью согласился Ростовский. — Думаю, через месяц власть в объединенной Крепости сама упадет нам в руки. Мы станем непобедимой силой — триумвират, способный диктовать свою волю остальным. Кстати, Псковский, какие у тебя планы на пост командира объединенной команды?

— Никаких планов, — честно ответил я, пожав плечами. — Власть меня не интересует.

Врать было бессмысленно — после заключения кровного союза ложь мы чувствовали мгновенно, как фальшивую ноту в мелодии. Она отзывалась диссонансом в нашей связи, неприятным покалыванием, похожим на занозу под кожей. Об истинных планах — о мести Апостольному князю Псковскому и о том, что нужно сделать, чтобы ее осуществить, я старался не думать. К счастью, парни не спрашивали напрямую. Чтобы задать правильный вопрос, нужно знать хотя бы часть ответа, а я не был с ними излишне откровенным.

Игры Ариев длились уже два месяца. Два проклятых месяца крови, боли и смертей, превративших нас из наивных юнцов в закаленных убийц. Из восьмидесяти человек в нашей команде осталось тридцать три — меньше половины. После сегодняшних боев на аренах и очередного отбора нас будет и того меньше — всего шестнадцать, если повезет.

До второго этапа оставался еще месяц. Четыре воскресенья, четыре кровавых представления на аренах, где сильные будут убивать слабых под одобрительные взгляды наставников. И финальный отбор, после которого в команде останется максимум шестеро — те, кто войдет в объединенную команду Крепости. В лучшем случае. За себя, Свята и Юрия я не волновался — наша тройка была сильнее большинства кадетов не только в нашей команде, но и во всей Крепости. Кровный союз сделал нас практически непобедимыми в групповом бою.

Но меня беспокоило другое. Если в каждой из двенадцати Крепостей останется меньше сотни кадетов, защищать их будет некому — слишком велики древние сооружения, слишком протяженны стены. О нападении на соседей, для которого требовалось как минимум пятикратное преимущество в живой силе, не могло быть и речи. Мы медленно, но верно истребляли себя.

Наша троица действительно стала грозной силой. Мы двигались как единый организм, предугадывая действия друг друга. Нам больше не нужно было касаться спинами для выполнения сложных маневров. Не нужно было видеть расположение партнеров на поле боя — мы ощущали себя на нем. Не нужно было предупреждать о планируемых атаках — информация передавалась на уровне эмоций и намерений быстрее, чем мы успевали ее осознать.

Это внесло хоть какое-то разнообразие в нашу монотонную жизнь. Все стало предсказуемым до тошноты: подъемы по сигналу горна, скудные завтраки из овсяной каши, изнурительные тренировки на опостылевшей поляне, циничные шутки Гдовского, грубый юмор кадетов в душевой и перед сном, обеды и ужины из одного и того же набора продуктов…

Единственным изменением стало то, что вместо охоты на Тварей мы теперь оттачивали совместную тактику боя. Каждую ночь уходили в лес и тренировались до полного изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться от усталости, а руки — дрожать от веса меча. В ближайшее время эти навыки могли спасти нам жизнь — кадетов становилось все меньше, хрупкие союзы первых недель распадались как карточные домики, и каждый думал только о собственном выживании. Мы же, наоборот, становились все ближе друг к другу, связанные не только дружбой, но и кровью.

Массивные двери распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под сводами. На площадь вышел воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они поднялись на возвышение и заняли привычные места — Ладожский чуть впереди, наставники полукругом позади него.

— Кадеты Российской Империи! — усиленный рунной магией голос воеводы прогремел над залом. — Очередная неделя испытаний подошла к концу! Она показала, кто из вас достоин продолжить путь к вершинам силы, а кто годится лишь на растопку для погребального костра!

Приветствие Ладожского я знал наизусть — каждое слово, каждую паузу, каждую заученную за годы интонацию. Он произносил эту речь каждое воскресенье с минимальными вариациями, превратив ее в ритуал, такой же неизменный, как смена дня и ночи. Даже жесты были отработаны до автоматизма — взмах правой руки на слове «испытания», сжатый кулак на «вершинах силы» и презрительный жест в сторону слабых.

— Итог прошедшей недели неутешителен, — продолжил воевода, и его голос стал жестче. — Ваши потери растут. Из почти тысячи кадетов, прибывших сюда два месяца назад, в живых осталось менее четырехсот. Больше половины погибло! И это только начало!

За его спиной вспыхнули огромные экраны, и строки поползли вверх, складываясь в таблицу результатов. Наша команда поднялась еще на две позиции — невероятный результат, учитывая, что месяц назад мы балансировали на грани расформирования. Сказывались не только индивидуальные достижения — убийства Тварей высокого ранга, победы на аренах — но и минимальные потери. На этой неделе никто из нас не погиб.

Лучшим бойцом недели ожидаемо стал Ростовский. В соперники ему достался двухрунник из восьмой команды — Марк Оршский, тихий парень с задумчивым выражением лица. Явно не ровня четырехруннику, но на Играх не выбирают противников.

Худшей в нашей команде оказалась Вера Стрыйская — хрупкая девушка с огромными голубыми глазами, похожая на перепуганную лань. Единственная руна на ее тонком запястье едва мерцала, словно сомневалась в праве на существование. В соперницы ей досталась трехрунница из третьей команды — настоящая машина для убийств в обличье миловидной блондинки.

— Но есть и хорошие новости! — воевода повысил голос, привлекая внимание притихшего зала. — Завтра утром впервые за два месяца откроются границы между секторами Крепости! Настало время познакомиться с кадетами из других команд! Узнать своих будущих союзников или врагов! Начинайте строить альянсы, заключать договоры, плести интриги! Учитесь делать все то, чем вам предстоит заниматься после окончания Игр!

По залу прокатился оживленный ропот. Это действительно была новость — до сих пор команды существовали изолированно, встречаясь только здесь, в общем зале, под присмотром наставников. Открытие границ вносило новизну — нас ожидали тайные и явные союзы, а также скрытые и открытые конфронтации.

Я поймал быстрый взгляд Лады — она смотрела на меня всего мгновение, но в ее серых глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. Или сожаление? Может быть, она вспомнила наши клятвы под звездами и обещания быть вместе несмотря ни на что? Прежде чем я успел понять, она отвернулась, и момент был безвозвратно потерян.

— Участники поединков — на арены! — прогремел голос воеводы, вырывая меня из размышлений. — Остальные — готовьтесь к отбору! Сегодня решится, кто достоин идти дальше, а кто отправится в чертоги Единого!

Сильнейшие и слабейшие кадеты каждой команды начали подниматься на возвышение. Я проводил взглядом Ростовского — он шел уверенной походкой хищника, готового к охоте. Через нашу связь я чувствовал его эмоциональное состояние — хладнокровную решимость, граничащую с предвкушением, полное отсутствие жалости или сомнений. Для него предстоящее убийство было не более чем упражнением, отработкой техники на живом манекене.

Рунные купола над аренами вспыхнули одновременно, превращая их в призрачные полусферы, отрезанные от реальности. Неоновое сияние искажало пространство внутри, превращая сражающихся в размытые тени. На происходящее внутри все смотрели без особого интереса — мысли большинства были заняты предстоящим отбором. Каждый мысленно прикидывал свои шансы, оценивал потенциальных противников и строил дальнейшие планы либо прощался с жизнью.

Бой Ростовского был образцовым уроком боевого мастерства. Через нашу связь я чувствовал его эмоции как свои собственные — холодный расчет, методичный анализ каждого движения противника, полное отсутствие жалости. Мы со Святом инстинктивно дергались, когда некоторые выпады Марка ему удавались, словно сами уклонялись от атак. Мышцы напрягались в готовности парировать, хотя мы стояли в нескольких метрах от арены.

Марк сражался отчаянно, понимая, что это его последний бой. Он атаковал яростно, вкладывая в каждый удар силу двух рун, двигался быстро, использовал финты и обманные движения. Но против четырехрунника это было бесполезно — как биться деревянной палкой против стального меча.

Ростовский не играл с жертвой, но и не спешил закончить бой. Он методично разбирал защиту противника, нанося точные удары по слабым местам. Порез на бедре — Марк захромал, потеряв мобильность. Удар по запястью — пальцы ослабли, хватка стала неуверенной. Рассекающий удар по плечу — правая рука повисла бесполезной плетью.

И финал — идеально выверенный удар, снесший голову парня одним чистым движением. Она покатилась по черным камням, оставляя кровавый след, а из обрубка шеи хлынул алый фонтан. Тело сделало еще два шага по инерции, а затем рухнуло на камни.

Купол погас, и Юрий спустился с арены. Ни капли пота на лбу, ни следа усталости, дыхание ровное. Убийство далось ему легко — слишком легко. Я почувствовал через связь его эмоции — удовлетворение хорошо выполненной работой, смешанное с легким разочарованием. Бой оказался слишком простым, не дал того адреналина, которого он жаждал.

Когда все двенадцать поединков завершились, воевода вновь поднялся на возвышение и поднял руку, призывая к тишине.

— А теперь — отбор! — выкрикнул он. — С половиной из вас мы встретимся через неделю!

Мы вышли из Крепости и вернулись в лагерь. Дождь усилился, капли были холодными, почти ледяными, они били по лицу как острые градины. Плац за несколько минут превратился в грязное месиво. Тридцать две фигуры выстроились полукругом — все, что осталось от восьмидесяти кадетов, начавших Игры. Мы стояли под дождем, промокшие до нитки, дрожащие от холода. Половина из нас должна была умереть.

Гдовский стоял перед нами, скрестив массивные руки на широкой груди. Дождь стекал по его суровому лицу ручьями, но он даже не моргал. Капли барабанили по его бритой голове, собирались в ручейки и стекали по шее под ворот рубахи.

— Правила вы знаете, — произнес он без прелюдий, и его голос легко перекрыл шум дождя. — Двое входят в круг, один выходит. Никаких исключений, никакой пощады. Те, кто откажутся сражаться, будут казнены на месте как трусы и дезертиры. Вопросы?

Он начал объявлять пары. Как всегда, логика была проста и жестока — сильных ставил против слабых, даря первым легкую победу, а вторым — быструю смерть. Зачем терять перспективных бойцов в равных схватках, когда можно сохранить сильнейших ценой жизни слабейших?

Первые бои прошли быстро. Двухрунники расправлялись с однорунниками за считанные минуты. Вспыхивали рунные поля, черные круги один за другим окрашивались кровью, неоновые купола гасли, победители складывали тела проигравших в погребальный костер, а на черных камнях арены оставалась кровь, которую не успевал смывать дождь.

Самые сильные, по традиции, оказались в последней пятерке. Я, Свят, Ростовский и еще двое десятников — боевая элита команды. Нашими противниками были двурунники и однорунники, чудом дожившие до этого дня, те, кому повезло на предыдущих отборах встретить еще более слабых противников.

— Псковский и Свирский! — выкрикнул Гдовский.

Мы вошли в черный круг с противоположных сторон. Камни под ногами были скользкими от дождя и крови предыдущих боев. Я чувствовал, как грязь просачивается между пальцами ног через сандалии, холодная и липкая.

Василий Свирский был не робкого десятка — коренастый парень с широкими плечами и упрямым подбородком. В его движениях чувствовалась основательность человека, привыкшего к тяжелому ратным будням. Две руны на запястье тускло мерцали под дождем, но он компенсировал недостаток магической силы превосходной техникой и физической мощью.

— Ничего личного, — хрипло сказал Василий, обнажая меч. — Шансов у меня немного, но просто так я не сдамся!

— Понимаю, — кивнул я и достал клинок из ножен.

Рунный барьер привычно вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира, и неожиданно я получил ментальный удар — кровная связь между мной, Юрием и Святом усилилась многократно. Я не просто чувствовал эмоции друзей, а буквально видел их глазами, ощущал их тела как часть собственного.

Свят стоял напротив худощавого паренька с дергающимся глазом — однорунника, трясущегося от страха. Юрий смотрел на коренастую девушку с короткими рыжими волосами, судорожно сжимающую меч обеими руками. А Василия Свирского я видел сразу с трех точек зрения — своей и их.

Первый обмен ударами показал масштаб проблемы. Василий атаковал мощным рубящим ударом сверху, вложив в него всю силу могучего тела, и я поднял меч для блока. В тот же момент противник Свята сделал выпад, и я инстинктивно дернулся влево, уходя от несуществующей угрозы. Меч Василия обрушился на мой клинок под неправильным углом. Я поскользнулся на мокрых камнях и едва удержался на ногах.

— Что за… — начал Василий, но я уже атаковал.

Или думал, что атаковал. Мое тело среагировало на три разных набора стимулов одновременно. Правая рука начала движение для горизонтального удара — это был мой план. Но левая дернулась вверх, блокируя удар, который наносили Юрию. А правая нога сделала шаг назад, уклоняясь от атаки на Свята.

Результат был катастрофическим. Я потерял равновесие, взмахнул мечом в воздухе и рухнул на колено. Только инстинкты, отточенные неделями тренировок, позволили откатиться в сторону от смертельной контратаки Свирского.

— Ты пьян? — спросил он, глядя на меня со смесью удивления и подозрения.

Я не ответил, пытаясь разобраться в хаосе ощущений. Три боя происходили одновременно в моем сознании. Я видел, как Свят парирует удар. Чувствовал, как Юрий активирует руны. Ощущал боль от пореза на плече — но чьем плече? Моем? Свята? Юрия?

Василий атаковал снова и провел серию быстрых уколов, нацеленных в жизненно важные точки. Горло, сердце, печень, снова горло. Классическая комбинация, которую любой кадет может отбить с закрытыми глазами.

Но не я. Не сейчас.

Мое тело пыталось реагировать на три разных боя одновременно. Я блокировал удар в горло — это было правильно. Но затем резко присел, уходя от удара, направленного в Свята, оставив грудь открытой. Острие меча Василия скользнуло по ребрам, оставив длинный порез. Боль прострелила правый бок, горячая кровь потекла по коже.

Но я почувствовал не только свою боль. Свят тоже пропустил удар, и жгучая боль отозвалась в моем левом плече. Соперница Юрия повредила его кисть, и я ощутил страх и боль Ростовского как собственные.

Это было безумие. Абсолютный хаос ощущений, в котором невозможно было отделить себя от других.

— Срань Единого! — выругался я, уворачиваясь от очередного удара Свирского.

Нужно было что-то делать. Быстро. Василий, поняв, что со мной что-то не так, перешел в наступление. Его удары были мощными, точными, методичными. Он теснил меня к краю круга, не давая времени прийти в себя.

Я попытался сосредоточиться только на своем бое, отгородиться от ощущений Свята и Юрия. Но это было похоже на попытку не слышать грохот грома, стоя под грозовым небом. Связь была слишком мощной, видимо, ее усиливали рунные поля.

Я мог пробудить силу всех пяти рун и смешать парня с дерьмом в считанные мгновения, но я не знал, как это отразится на моих друзьях. Судя по ранам, которые они получали одну за другой, проблема была нашей общей.

И тут меня осенило. Если я не могу отгородиться от них, может, стоит использовать это?

Я закрыл глаза.

— Спятил? — удивился Василий, но не стал упускать преимущество.

Его меч со свистом рассек воздух. Но я уже знал траекторию удара — видел ее глазами Свята, который стоял под другим углом к нашей арене. Легкий наклон влево, и лезвие прошло в сантиметре от шеи.

Контратака — но не моя. Я повторил движение Юрия, который в этот момент наносил красивый круговой удар. Мой меч описал идеальную дугу, заставив Василия отпрыгнуть назад.

Это работало! Вместо того чтобы бороться с тройным восприятием, я принял его. Три пары глаз давали обзор в триста шестьдесят градусов. Три разума анализировали ситуацию одновременно. Три тела, сражающиеся как одно.

Василий атаковал справа — я видел это глазами Свята. Блок, разворот, удар — движение, подсказанное опытом Юрия. Уклонение от контратаки — моя собственная реакция, я предчувствовал ее благодаря связи.

Бой превратился в странный танец. Я двигался так, словно у меня были глаза на затылке. Блокировал атаки, которые еще не начались. Наносил удары в бреши, которые только должны были открыться. Я видел три временных потока одновременно — мой бой, бой Свята и бой Юрия. В моем восприятии они текли с разной скоростью, создавая причудливую мозаику возможностей.

Василий сделал ложный выпад влево — классический финт, после которого планировал ударить справа. Но я уже знал это. Не предвидел — знал, потому что Юрий только что раскусил этот финт. Мой меч встретил клинок Свирского раньше, чем он завершил обманное движение. Металл ударился о металл с такой силой, что посыпались искры. Следующий удар был решающим. Я использовал комбинацию, которую в этот момент выполнял Свят — низкий удар, переходящий в восходящий. Но с силой пяти рун и знанием, полученным от Юрия о слабых местах противника.

Лезвие вошло под ребра Василия, пробивая легкое и сердце. Он дернулся, из его рта хлынула кровь. Меч выпал из ослабевших пальцев.

— Как… — прохрипел он, оседая на колени, и умер.

В тот же момент я почувствовал, как Свят наносит смертельный удар своему противнику. А секундой позже Юрий обезглавил свою противницу, и его триумф эхом отозвался в моем сознании. Три смерти. Три жизни, оборванные одновременно. И странное, почти мистическое ощущение синхронности.

Барьеры погасли одновременно. Мы стояли под проливным дождем и крутили головами, удивленно глядя друг на друга. Во время боя связь между нами была настолько сильной, словно мы были единым существом в трех телах.

Когда все закончилось, мы, шестнадцать выживших, долго стояли у костра плечом к плечу, глядя, как огонь пожирает шестнадцать умерших. В пламени сгорали те, с кем мы делили пищу, тренировались и шутили в редкие минуты отдыха. Скоро они превратятся в пепел и вернутся домой в сувенирных ладьях. Дождь прекратился, но мы не расходились, словно прощание с мертвыми связывало нас сильнее любых клятв.

Среди выживших было шесть девушек и девять парней. Неплохое соотношение, учитывая, что обычно девушки гибли быстрее. Но те из них, кто дожил до этого дня, были уже не наивными девочками, а закаленными воительницами, способными убить без колебаний.

— Вы чувствовали это? — спросил Свят, когда все разошлись, и мы остались одни.

— Тройное зрение? — уточнил Юрий. — Да. Это было странно.

— Странно? — я нервно рассмеялся. — Я чуть не сдох из-за этого! Пытался блокировать удары, которые наносили вам!

— Я — тоже! — подтвердил Свят.

— Но в конце мы приспособились, — заключил Ростовский. — Использовали общее восприятие. Это открывает интересные возможности!

К душу мы шли под мелким дождиком, который снова начал накрапывать. Каждый был погружен в свои мысли, и даже наша связь не нарушала этого молчания — эмоциональный фон был приглушенным, словно все трое одновременно возвели ментальные барьеры, давая друг другу пространство для переживания случившегося. Холод помогал не думать, не чувствовать, просто существовать в моменте.

Когда мы вернулись в палатку, готовые рухнуть в спальники и забыться тяжелым сном без сновидений, нас ждал сюрприз.

Внутри стояли шестеро девушек со свернутыми спальниками в руках. Возглавляла их Вялта — одна из десятников, невысокая, но крепкая девчонка с густыми русыми волосами и решительным взглядом зеленых глаз. Две руны на ее запястье мерцали в полумраке палатки.

— В полночь открываются границы секторов, поэтому теперь мы будем спать с вами! — заявила она тоном, не терпящим возражений, и пристально посмотрела на Ростовского.

В палатке повисла тишина. Мы стояли в одних штанах и таращились на девчонок, а они смотрели на нас с вызовом и решительностью.

Свят первым нарушил молчание.

— Лучше спать со своими, чем с чужими, — сказал он с ухмылкой и демонстративно снял штаны, оставшись в чем мать родила.