Император Пограничья 19

Глава 10

Ярослава спала, разметав по подушке медно-рыжие волосы. Дыхание её было ровным и глубоким — сон измотанного человека, который наконец-то позволил себе расслабиться. Последние дни выжали из неё все соки: допросы заговорщиков, бесконечные приказы, подготовка к коронации, сама церемония с её ритуалами и речами, выход к народу на балкон. Она уснула, едва коснувшись головой подушки, и даже не пошевелилась, когда я встал с кровати.

Я сидел за небольшим столиком у окна, держа в руке пузатый бокал на короткой ножке с зауженным кверху краем. Коньяк в нём отливал тёмным янтарём в свете единственной свечи, горевшей на столике. Бутылка стояла рядом — шустовский, пятизвёздочный, с узнаваемой этикеткой. Первый глоток я сделал ещё полчаса назад и с тех пор неторопливо потягивал благородный напиток, позволяя огненной жидкости согреть гортань.

Покатав коньяк на языке, я невольно вспомнил встречу с его создателем на московском балу. Николай Леонтьевич Шустов, «коньячный король», владелец заводов в нескольких городах Содружества. Он подошёл ко мне без суетливой угодливости, которой отличались другие просители, и честно предложил деловой союз через брак с дочерью — без попыток завуалировать коммерческую составляющую сделки. Я отказал, поскольку уже принял решение относительно Ярославы, однако Шустова запомнил. Мне импонировала его прямота, а отказ он принял с достоинством. Такие люди могут быть полезны.

Я сделал ещё глоток и отставил бокал на столик. Голова была ясной, несмотря на выпитое — коньяк я употреблял не для опьянения, а для того, чтобы согреться и сосредоточиться. За окном темнел ночной Ярославль, и где-то внизу, на площади, догорали праздничные костры. Город с размахом отмечал коронацию законной княгини.

Четыре княжества. Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Месяц назад я владел лишь одним из них. Теперь же контролировал территорию от Клязьмы до Волги, и передо мной стояла задача, которую многие сочли бы сложнее любого сражения — переварить откушенный кусок.

Я начал с Ярославля, потому что здесь ситуация выглядела наиболее деликатной. Формально во главе княжества встала Ярослава, законная наследница, вернувшая себе престол. Корона на её голове, присяга бояр принята, народ ликует. Всё замечательно, если не задумываться о том, что представляет собой роль княгини на практике.

Ярослава провела десять лет в изгнании, командуя наёмниками. Она знала, как вести людей в бой, как планировать операции, как распределять ресурсы для военных кампаний. Совершенно иные навыки требовались для управления княжеством — бюджеты, налоги, земельные споры, торговые соглашения, судебные разбирательства, дипломатическая переписка, бесконечные приёмы просителей. Горы бумаг вместо клинка в руке, пыльные кабинеты вместо полевых лагерей.

Я заметил первые признаки её растерянности ещё во время подготовки к коронации. Мелочи, которые она раньше решала одним приказом, здесь требовали согласований, консультаций, учёта интересов разных группировок. Ярослава справлялась, однако в её глазах иногда мелькало выражение человека, оказавшегося в незнакомой местности без карты.

Впрочем, это ничего не значило. Любой навык можно развить упорной практикой — не боги горшки обжигают, как говорится. Вопрос заключался в другом: захочет ли Ярослава отказаться от свободы и возможности вести за собой людей в бой, променяв это на административную рутину?

Я слишком хорошо её знал, чтобы быть уверенным в ответе. Рыжая Фурия, Бешеная Волчица — прозвища, которые она заслужила на поле боя. Лидер от природы, умеющий вдохновлять людей личным примером. Такие люди не созданы для кабинетной работы. Они задыхаются в четырёх стенах, даже если эти стены сложены из мрамора и украшены шёлковыми обоями.

Как вариант, можно выстроить структуру управления, при которой ежедневные организационные вопросы лягут на плечи специально подобранных людей и организованных институтов власти. Канцлер для внутренних дел, казначей для финансов, судья для правосудия, генерал для военных вопросов. Ярославе останется лишь задавать курс своему княжеству, принимать стратегические решения и появляться на церемониях.

Нечто подобное я провернул во Владимире, проведя серию реформ. Даже так на мою долю выпадало достаточно много вопросов, которые приходилось решать лично, однако нагрузка была терпимой. Для Ярославля придётся разработать что-то похожее, но с учётом местной специфики и её личных предпочтений.

Я взял бокал и пригубил коньяк, обдумывая следующий вопрос. Муром и Кострома.

Текущая политическая система Содружества подразумевала, что после смены власти местные Боярские думы избирают новых князей, и те начинают править самостоятельно. Агрессор — я, мол, покарал своих личных врагов, восстановил справедливость и удаляется восвояси, не вмешиваясь более во внутренние дела княжества. Так поступали раньше, и это создавало иллюзию стабильности, позволяя каждому князьку чувствовать себя хозяином в своём курятнике.

Я уже на примере Мурома дал понять, что так, как раньше, больше не будет. Этот вариант даже не рассматривался. Не для того моя армия проливала кровь за эти земли, чтобы отдать их обратно в руки прохиндеев и дураков. Сегодня они изберут какого-нибудь местного боярина, завтра этот боярин начнёт плести интриги против меня, послезавтра я снова буду вынужден выбивать врагов с этих земель. Порочный круг, который следовало разорвать.

Второй вариант — пожаловать княжества своим доверенным людям. Посадить на престолы Мурома и Костромы верных сторонников, которые станут моими вассалами, но будут править самостоятельно. Их единственными обязательствами станет выводить войска на совместные кампании и перечислять определённые подати сюзерену.

Этот вариант тоже меня не устраивал. Проблема заключалась в наследственности титула. Пожалованный мною князь передаст престол своему сыну, тот — своему, и через поколение-другое никто уже не будет помнить, кому обязан короной. Потомки тех, кого я посажу на престолы сегодня, станут считать власть своим законным правом, а не даром сюзерена. Вассалитет держится, пока сюзерен силён. Стоит ему ослабеть или умереть, и карточный домик развалится.

Оставался третий вариант, который казался мне оптимальным. Наместники — назначаемые мною правители без права передачи должности по наследству. Сегодня ты управляешь Костромой, завтра я могу перевести тебя в Муром или вовсе отозвать ко двору. Никакой династической преемственности, никаких иллюзий относительно «своего» княжества. Костромское и Муромское княжества потеряют независимый статус, превратившись в провинции единого государственного образования, полностью подчинённые Угрюму.

Именно с этой мыслью я ещё перед генеральным сражением завёл разговор со Степаном Безбородко о женитьбе на Екатерине Тереховой. Брак с дочерью павшего князя полностью легализует Безбородко в роли управленца и создаст видимость преемственности от прежней династии. Для местной знати это будет выглядеть менее унизительно, чем прямое назначение пришлого чиновника.

Сам Безбородко не демонстрировал особых организационных навыков. Он был пиромантом ранга Мастера, верным бойцом, человеком, прошедшим через множество жизненных передряг. Доверчивость и наивность он растерял давно, а лояльность его не вызывала сомнений. В конце концов, для административной работы можно будет выделить более опытных помощников, которые компенсируют эту слабость своего господина.

Хотя что-то подсказывало мне, что сама Терехова ещё покажет себя опытным игроком. Я видел её после взятия Мурома — молодую женщину с янтарными глазами и надменно вздёрнутым подбородком, которая смотрела на труп собственного отца без слёз и истерик. Железная выдержка, выкованная годами воспитания в княжеской семье. Она поведала мне о таинственном покровителе отца и судьбе нижегородского магната Савватеева, и делала это столь спокойно спокойно, словно пересказывала параграф из учебника истории. В этой девушке имелся внутренний стержень, который вызывал невольное уважение.

И именно поэтому она опасна. Такие не ломаются под ударами судьбы — они выжидают, копят силы и наносят ответный удар, когда враг расслабится.

Крайне важно взять с неё клятву верности — настоящую, магически скреплённую, исключающую возможность предательства. Иначе через несколько лет я могу обнаружить, что Безбородко управляет Муромом лишь номинально, а реальная власть сосредоточена в руках его супруги, которая плетёт интриги против меня.

Я усмехнулся, поднося бокал к губам. По Мурому курс действий понятен. Нужно сватать Степана — и чем скорее, тем лучше.

Оставалась Кострома.

Пока здесь, в Ярославле, проходили чистки и подготовка к коронации, ко мне уже успели наведаться посланцы от костромских влиятельных родов. Вежливые, ненавязчивые господа в дорогих костюмах, говорившие обиняками и внимательно следившие за каждым моим словом. Интересовались моими планами относительно их княжества. Намекали, что готовы к сотрудничеству с новой властью.

Между делом сообщили, что родня Щербатова, вдова и взрослые сыновья, пытается найти какие-то варианты удержаться на троне. Собирают сторонников, рассылают письма, обещают преференции тем, кто их поддержит. Посланцы произносили это с еле заметной усмешкой — все уже списали семью Щербатова со счетов, и их суета выглядела жалко.

Я вежливо ответил тем дворянам, что после коронации Ярославы намерен посетить Кострому и навести там порядок. Также попросил передать семье Щербатова моё послание. У них есть возможность мирно отправиться в фамильное имение, принадлежавшее жене князя ещё до брака — её приданое, на которое я не претендую. Преследовать их или карать я не намерен, при условии что они не станут делать глупостей. Власть, однако, у них не сохранится — это не обсуждается.

Я также предостерёг семью Щербатова от разграбления казны и прочих необдуманных поступков. Потому что иначе моё милосердие на этом для них закончится. Посланцы понимающе кивнули, пообещав передать моё обращение дословно.

Для Костромы мне требовался кандидат в наместники. Кто-то достаточно умный, чтобы разобраться в местных хитросплетениях, достаточно жёсткий, чтобы не позволить себя обвести вокруг пальца, и достаточно лояльный, чтобы не превратиться со временем в очередного сепаратиста.

Я допил коньяк и поставил пустой бокал на столик. За окном небо начинало светлеть на востоке — рассвет приближался незаметно, пока я сидел здесь, погружённый в размышления.

Кандидатура в наместники Костромы оформилась в голове сама собой, словно последний фрагмент мозаики встал на место. Я знал, кого туда поставлю. Человек с нужными качествами, проверенный в деле, способный справиться с непростой задачей.

Ярослава пошевелилась во сне, что-то пробормотала неразборчиво и снова затихла. Медно-рыжие волосы разметались по подушке, лицо расслабилось, шрам через бровь почти не был заметен в полумраке. Княгиня Ярославская. Моя невеста. Через три недели — моя жена.

Я поднялся из-за столика и потянулся, разминая затёкшие мышцы. Рассвет обещал новый день, полный новых забот. Войны выигрываются на поле боя, а вот империи строятся в тишине кабинетов, среди бумаг и расчётов.

Работы предстояло много.

Экран когитатора заливал кабинет холодным голубоватым светом. За панорамными окнами раскинулся ночной город — россыпь огней, пронизывающих темноту, артерии дорог с редкими светлячками автомобилей. Человек в кресле не смотрел на городской пейзаж: всё его внимание было поглощено документами на экране.

Отчёты поступали один за другим — сводки с полей сражений, записи боя, донесения агентов. Он методично просматривал их, фиксируя ключевые факты и откладывая несущественное.

Картина вырисовывалась предельно ясная.

Дроны уничтожены. Все две тысячи единиц, поставленных Шереметьеву и Щербатову, превратились в груды искорёженного металла на полях под Владимиром. Князь Щербатов погиб в бою — убит лично Платоновым в поединке, если верить донесениям. Шереметьев казнён во дворце руками Засекиной. Армии коалиции рассеяны, остатки сдались в плен или дезертировали. Прохор Платонов контролировал теперь четыре княжества.

Человек в кресле откинулся назад и сплёл пальцы в замок.

— Ты оказался сильнее, чем я рассчитывал, — произнёс он негромко, обращаясь к пустоте кабинета.

Изначальный сценарий предполагал затяжной конфликт. Шереметьев и Щербатов должны были стать жерновами, перемалывающими ресурсы Платонова — людские, материальные, временны́е. Пока противники истекали бы кровью на полях сражений, он собирал бы данные, выявлял закономерности, строил модели поведения нового игрока. Война как лаборатория, князья как подопытный материал.

Реальность внесла коррективы. Конфликт, рассчитанный на недели или месяцы, схлопнулся до нескольких дней. Жернова оказались из песка, а объект наблюдения — твёрже алмаза.

Впрочем, поражение редко бывает абсолютным. Он открыл следующую папку — технический отчёт по уничтоженным дронам, составленный его аналитиками на основе собранных данных.

Три критические уязвимости. Он изучал каждую с холодной тщательностью хирурга, препарирующего труп.

Первая: катастрофический недостаток аркалия в защитных сердечниках. Результат — почти шестьсот дронов оказались практически беззащитны перед магическим воздействием. Платонов смял их одним усилием воли, словно комкая бумагу.

Служба безопасности уже провела расследование. Системное воровство на производстве — от рядовых слесарей до начальников цехов. Организованная схема с перекупщиками, поддельными накладными, подставными сердечниками похожего цвета. Полгода хищений, тысячи украденных компонентов.

Человек в кресле ощутил, как холодная ярость сжимает что-то внутри него.

Он ненавидел это. Ненавидел человеческий фактор — эту вечную переменную, которую невозможно учесть в уравнениях. Он строил системы с математической точностью, просчитывал варианты на десятилетия вперёд, создавал механизмы, работающие как часы. А потом какой-нибудь слесарь решал, что ему мало платят, и вся конструкция рассыпалась из-за жадности одного ничтожества.

Люди должны выполнять свои функции. Винтик не ворует масло из механизма. Шестерня не саботирует работу станка. Почему же существа, наделённые разумом, неспособны на элементарную дисциплину?

Впрочем, он давно перестал искать ответ на этот вопрос. Люди несовершенны — это аксиома, с которой приходилось работать. Не исправлять, а учитывать. И устранять дефектные элементы, когда они обнаруживаются.

Приказ о ликвидации всех причастных он отдал ещё вчера. Слесари, начальники смен, перекупщики, охранники, закрывавшие глаза — все они уже мертвы или скоро будут мертвы. Не из мести, разумеется. Месть — эмоция, а эмоции неэффективны. Просто дефектные компоненты следует заменять, прежде чем они повредят остальную систему. Новый персонал набирался с троекратной проверкой, контроль ужесточён до того уровня, который другие назвали бы параноидальным. Он называл это разумной предосторожностью.

Вторая уязвимость оказалась куда интереснее. Критическая зависимость от магнитного механизма переключения режимов. Аркалиевый сердечник удерживался в камере системой магнитов — одноимённые полюса подвешивали его в центре, позволяя дрону атаковать, разноимённые прижимали к контактам, активируя защиту. Элегантная конструкция, позволявшая совмещать антимагический материал с активной магией в одном устройстве.

И фатальная уязвимость.

Платонов сумел понять принцип работы механизма. Применил древнее заклинание и одним ударом лишил магниты их свойств. Сердечники упали на контакты, активировав защиту, и дроны оказались заперты в оборонительном режиме без возможности атаковать. Тысяча боевых машин превратилась в бесполезные летающие мишени.

Третья уязвимость вытекала из второй. Зависимость от магического режима огня. Снаряды разгонялись заклинаниями, а не порохом — изящное решение, снижавшее вес конструкции и увеличивавшее скорострельность. Однако в режиме защиты, когда аркалий блокировал любую магию, стрелковая система попросту отключалась.

Человек в кресле позволил себе едва заметную улыбку. Вторая и третья уязвимости его даже обрадовали.

Именно для этого он и предоставил дронов Шереметьеву с Щербатовым. Полевые испытания в реальных боевых условиях — единственный способ выявить скрытые недостатки конструкции. Лабораторные тесты никогда не покажут, как система поведёт себя против настоящего противника. Против мага, способного мыслить нестандартно и искать уязвимости под давлением смертельной опасности.

Теперь он знал, что исправлять. Магнитный механизм следовало заменить на альтернативу — механический переключатель или пневматическую систему. Стрелковую часть необходимо перевести на пороховой принцип ускорения, чтобы аркалий не блокировал способность вести огонь. Дроны следующего поколения смогут атаковать даже в защитном режиме, и никакое древнее заклинание их не остановит.

Потеря двух тысяч машин и двух князей-марионеток — приемлемая цена за такие знания. В будущем дроны станут неизмеримо эффективнее, а это всё, что имеет значение в долгосрочной перспективе.

Оставалась ещё одна положительная сторона катастрофы. Прохор Платонов наконец показал себя по-настоящему. Собраны данные о его тактике — оборонительная позиция, выманивание козыря противника, личное вмешательство в критический момент. О его магической силе — металломантия и геомантия невиданных масштабов, древние заклинания вроде того же дракона. О его слабостях — их ещё предстояло выявить, однако материала для анализа накопилось достаточно.

И главное.

Человек в кресле свернул технический отчёт и открыл другой файл. Запись с поля боя, сделанную одним из дронов за секунды до уничтожения. Качество посредственное — дрожащая картинка, помехи от магических возмущений. Однако главное было видно отчётливо.

Лицо Прохора Платонова в момент, когда он творил свои чары. Закрытые глаза, сосредоточенное выражение, абсолютная уверенность в каждом движении. Масштаб воздействия поражал воображение — магия, способная переписать саму природу металлов, лишив их магнитных свойств, на площади в несколько квадратных километров.

Такое не под силу обычному магу. Даже Архимагистру. Такое под силу лишь тому, кто владел этими чарами тысячу лет назад и оттачивал их десятилетиями практики.

Он переключился на другую запись — ту самую, которую просматривал уже десятки раз. Эшафот в провинциальном городке, приговорённый в белой рубахе с верёвкой на шее. Голос, обретающий привычную твёрдость с каждым словом.

«Хродрик Неумолимый отвечает лишь перед Всеотцом!»

Человек в кресле остановил воспроизведение. На экране застыло лицо — ни тени сомнения, ни намёка на игру. Абсолютная убеждённость человека, говорящего правду.

— Это действительно ты, — произнёс он почти беззвучно.

Что-то шевельнулось в груди. Что-то похожее на эмоцию — впервые за очень долгое время. Он не мог определить, что именно. Радость? Облегчение? Тревога? Странная смесь всего сразу, которую он немедленно подавил усилием воли.

Долгая пауза. Город за окном продолжал жить своей ночной жизнью, не подозревая о том, какие мысли ворочаются в голове человека, контролирующего ход истории всего этого жалкого мира.

Затем холодный расчёт вернулся, вытесняя всё остальное.

Это ничего не меняло. План оставался прежним — лишь усложнялся. Хродрик или нет, Прохор Платонов представлял собой переменную, которую следовало учитывать. Анализировать. Контролировать, если получится. Устранить, если потребуется.

Человек в кресле открыл защищённый терминал и набрал короткое сообщение.

«Следующий этап: усилить наблюдение за объектом. Приоритет — выявление слабостей, точек давления, потенциальных рычагов воздействия. Особое внимание — ближнему кругу. Срок исполнения — бессрочно».

Отправка.

Он закрыл терминал и снова посмотрел на застывший кадр. Лицо человека, объявившего себя именем, которое не звучало в этом мире тысячу лет.

— Посмотрим, — произнёс он негромко. — Посмотрим, кем ты стал.

Экран погас. Кабинет погрузился в темноту, разбавленную лишь далёким светом ночного города за окном.

Утреннее солнце заливало столовую княжеского дворца, отражаясь в полированной поверхности стола. Я завтракал в одиночестве — Ярослава ещё спала после вчерашних церемоний, а слуги бесшумно сновали между кухней и залом, поднося блюда с кашей, свежим хлебом, ветчиной и варёными яйцами. Простая еда, которую я предпочитал изысканным деликатесам.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась знакомая скуластая физиономия с коротко стриженными волосами, зачёсанными назад.

— Прохор Игнатьевич, вызывали?

Тимур Черкасский переступил порог с той осторожностью, которая выдавала человека, догадывающегося о подвохе. Его внимательные глаза скользнули по столу, по мне, по окнам — привычка разведчика оценивать обстановку прежде, чем действовать.

Я знал, что он уже собирался вернуться в Угрюм. После взятия Ярославля и коронации Ярославы у него не осталось причин задерживаться здесь, а в Угрюме его ждала Полина. Отношения, развивавшиеся между этими двумя на протяжении последних месяцев, не укрылись от моего внимания.

— Входи, — я указал на стул напротив. — Садись, раздели со мной трапезу.

Пиромант прошёл к столу, двигаясь с той сдержанной грацией, которая отличала хорошо тренированных боевых магов. Сел, выпрямив спину, положил руки на колени.

— Благодарю, — он коротко склонил голову, принимая чашку с кофе от подоспевшего слуги.

Я отломил кусок булки, обмакнул в мёд и некоторое время жевал молча, наблюдая за своим собеседником. Тимур держался хорошо, однако его пальцы слегка подрагивали, когда он подносил чашку к губам. Нервничал, хотя и старался этого не показывать.

— Расскажи мне о Полине, — произнёс я наконец.

Черкасский замер с чашкой на полпути ко рту. Его лицо на мгновение утратило привычную маску бесстрастности, и я увидел промелькнувшую в глазах настороженность.

— Что именно вы хотите знать, Ваша Светлость?

— Всё. Ваши отношения, планы на будущее. Не юли.

Тимур медленно опустил чашку на стол. Его челюсть напряглась, а потом расслабилась — он принял решение говорить прямо, как и подобало человеку его происхождения.

— Мне удалось наладить контакт с её отцом, графом Белозёровым, — начал он, глядя мне в глаза. — Он… не возражает против моих ухаживаний за его дочерью. Я хотел бы сделать ей предложение.

— И что тебя останавливает?

Пиромант помолчал, прежде чем ответить. Я видел, как он борется с собой — гордость не позволяла признавать слабость, однако врать мне он тоже не собирался.

— У Полины есть всё, — произнёс он наконец. — Титул, состояние, влиятельный род за спиной. У меня же… — он сделал паузу, и его губы сжались в тонкую линию, — у меня нет ничего.

Я знал его историю. Род Черкасских владел землями возле Нижнего Новгорода и был уважаем в тех краях до тех пор, пока позапрошлый Гон Бездушных не отнял у них всё — включая родовое поместье. Падший аристократ, вынужденный зарабатывать на жизнь сомнительными поручениями, сохранивший при этом внутренний стержень и стремление восстановить утраченное. Такие люди ценны именно потому, что им есть к чему стремиться.

— Знаешь, Тимур, — я позволил себе лёгкую улыбку, — судьба порой выкидывает такие коленца, что удаётся убить двух птиц одним камнем.

Собеседник непонимающе нахмурился, пытаясь угадать, к чему я веду. Его пальцы машинально коснулись аккуратно зачёсанных волос — жест, выдающий нервозность.

Я выдержал паузу, давая ему время осознать важность момента, а затем спросил:

— Скажи, Тимур… Не хотел бы ты стать ландграфом?