Император Пограничья 19

Глава 13

Парадная гостиная муромского дворца встретила Степана Безбородко высокими потолками, лепниной в виде виноградных гроздьев и портретами людей, которых он никогда не видел и чьи имена ему наверняка ничего бы не сказали. Пиромант остановился в дверях, машинально одёрнув полу двубортного пиджака. Костюм сидел безупречно — портной, которого выделил Прохор Игнатьевич, знал своё дело. И всё же Степану казалось, что ткань топорщится на плечах, что жилет слишком тесен, что туфли жмут. Больше семи лет в полевой форме приучили тело к совсем другой одежде, и теперь каждый шов ощущался как напоминание о том, что он здесь чужой, и более того, не ровня хозяевам.

Прохор вошёл следом, бросил короткий взгляд на женщину у окна и обратился к Степану негромким, деловым тоном.

— Степан, познакомься. Княжна Екатерина Ростиславовна Терехова. Екатерина Ростиславовна — Степан Безбородко, будущий ландграф Муромский.

Пиромант кивнул, поджав губы. Он бывал на приёмах у заказчиков ратной компании — обычно такие встречи проходили в палатках, где пахло порохом и конским потом, а не в залах, где в отполированном паркете можно было увидеть собственное отражение.

— Оставлю вас, — добавил Прохор, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Тяжёлая тишина повисла между ними. Степан заметил хорошо знакомого ему крупного чёрного ворона за окном. Птица сидела на подоконнике и смотрела внутрь с выражением, которое казалось почти насмешливым. Впрочем, сейчас у человека внутри были проблемы посерьёзнее.

Екатерина Терехова стояла у противоположного окна, сложив руки перед собой. Осанка безупречная, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Платье цвета тёмного бордо оттеняло бледность кожи и подчёркивало миндалевидный разрез глаз — того янтарного оттенка, который Степан видел только у хищных птиц. Высокие скулы, чуть вздёрнутый нос, волевой подбородок. Волосы уложены в сложную причёску с жемчужными шпильками, ни один локон не выбивается из общей композиции.

Красивая, отметил Безбородко про себя, по-настоящему красивая. Из тех женщин, которых он видел только на портретах в богатых домах или издалека, на балконах особняков, мимо которых маршировала его рота. Правда, красота холодная, точно у статуи из белого мрамора, и такая же неприступная.

Терехова изучала его. Степан почти физически ощущал этот взгляд. Словно жука под увеличительным стеклом, мелькнуло в голове, и он едва удержался от того, чтобы не поёжиться.

Екатерина между тем мысленно сравнивала его с молодыми боярами, которых встречала при дворе отца — холёными, гладко выбритыми, пахнущими дорогим одеколоном.

Безбородко не имел с ними ничего общего. Он выглядел так, словно его вытесали из цельного куска дерева грубым топором, не заботясь о тонкости работы. Довольно высок, широкие плечи, крепкая шея. Тёмно-русые волосы коротко острижены на военный манер, на скулах и подбородке — двухдневная щетина, которую он то ли не успел, то ли не счёл нужным сбрить. Глубокий шрам через щёку пересекал лицо наискось, стягивая кожу. Красивым его назвать было сложно, черты слишком грубы, однако что-то в этом обветренном лице с жёстким взглядом тёмных глаз заставляло задержать внимание. Мужественность, пожалуй. Из тех, что не требует доказательств. Её взгляд спустился к мозолистым рукам с побелевшими узлами старых ожогов, отметил жилет и туфли. Сила в нём чувствовалась — настоящая, а не показная, но вот изящества не было и в помине.

Впрочем, подумала княжна, глядя на то, как неловко он держит руки, не зная, куда их деть, изящество можно воспитать. А вот силу — нет.

Княжна первой нарушила молчание. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый — такой тон обычно бывает у людей, привыкших отдавать приказы.

— Присаживайтесь, — она указала на кресло у журнального столика. — Полагаю, нам следует узнать друг друга получше, раз уж судьба… свела нас вместе.

Степан опустился в кресло, стараясь не показать, насколько неудобной ему кажутся бархатная спинка. В окопах он чувствовал себя увереннее.

— Благодарю, Ваша Све… — он осёкся, припоминая наставления Прохора: к будущей жене по титулу не обращаются, это выглядело бы нелепо, — Екатерина Ростиславовна.

Княжна заняла место напротив, изящно скрестив лодыжки. Её движения были выверенными, как у танцовщицы или фехтовальщицы.

— Князь Платонов рассказал мне о вашем происхождении, — начала она тем же ровным тоном. — Отец — сапожник, мать — швея. Вы родом из Нижнего Новгорода.

Не вопрос, констатация. Степан кивнул.

— Так и есть.

Терехова чуть склонила голову набок, и её янтарные глаза сузились на долю секунды.

— Расскажите о вашем образовании. Какую академию вы оканчивали?

Безбородко ощутил, как внутри шевельнулось что-то неприятное — то ли стыд, то ли раздражение. Он не привык к подобным расспросам. В ратных компаниях никого не интересовали дипломы — там учитывалось лишь сколько врагов ты положил во время миссии и вернулся ли на своих ногах. Всё остальное было пустой болтовнёй.

— Формально я окончил Нижегородскую академию. Именная стипендия от ратной компании «Стальной кулак» в обмен на десять лет службы после выпуска.

Екатерина приподняла бровь — едва заметное движение, которое, впрочем, выразило всё её отношение к услышанному.

— Нижегородская, — повторила она. — Понимаю.

Не Московская, не Новосибирская, не Смоленская — провинциальное заведение для тех, кого не приняли в столичные. Степан прочёл это в её тоне так же ясно, как читал следы Бездушных на снегу.

— Хотя, если честно, — добавил он, не давая себе времени передумать, — по-настоящему меня выучил один из магов моего взвода.

— И как же звали этого «прославленного» мастера? — с вежливой улыбкой уточнила девушка. — Хотя полагаю, его имя мне ничего не скажет.

От Безбородка не укрылся хорошо замаскированный сарказм в её голосе, и он подавил желание объяснить, что его престарелый наставник, пусть и не блистал академическими регалиями, прошёл три Гона и выжил в такой резне, где половина гарнизона полегла от когтей Бездушных.

— Не скажет, — согласился Степан без обиды. — Таких, как он, в светских салонах не обсуждают. Зато помнят соратники, которым он спас шкуру.

Пиромант умолк и молча ждал следующего вопроса.

Княжна не заставила себя ждать.

— Ваша семья… Вы поддерживаете отношения с родителями?

Вопрос ударил в больное место, и Безбородко на мгновение стиснул челюсти. Потом разжал, заставив себя расслабить плечи. Врать он не собирался — не умел и не хотел учиться.

— Нет, — сказал он, — после ранения меня списали из компании. Лечение стоило денег, которых не было. Пришлось занять у ростовщика. То, что вы наблюдаете сейчас, он провёл рукой возле шрама на лице, это результат исцеления. Поначалу это выглядело как гниющее месиво. Заражение крови в результате полученной раны…

Терехова молчала, ожидая продолжения. Её лицо оставалось непроницаемым. Только в глубине янтарных глаз что-то мелькнуло — любопытство? Расчёт? Степан не мог разобрать.

— Работу списанному боевому магу найти непросто, — продолжил он, чувствуя, как слова царапают горло. — Охранные конторы не берут без рекомендаций, дескать, ненадёжный. Академии не берут — нет педагогического опыта. А долг всё это время рос. Ростовщик начал захаживать к родителям, напоминать, о себе. Мать сказала, что я позорю семью. Отец просто велел забыть дорогу домой.

Терехова слушала, машинально отмечая детали. Ростовщик. Значит, не банк, не заём под честное слово у знакомых — тёмные деньги под грабительский процент. Выбор отчаявшегося человека.

Пиромант помолчал и добавил ровно, без жалости к себе:

— Они ждали, что сын-маг вернётся героем. А получили ходячую проблему с долгами на шее. Такой вот расклад.

Екатерина чуть откинулась в кресле. Её пальцы — длинные, с ухоженными ногтями — лежали на подлокотнике совершенно неподвижно. История была ей знакомой — не в деталях, но в сути. Она видела достаточно разорившихся бояр, которых родня вычёркивала из жизни с той же безжалостной практичностью. Оказывается, простолюдины в этом ничем не отличались от аристократов.

Степан заметил, что она даже не пытается изобразить сочувствие. Впрочем, он и не ждал. Сочувствие от дочери князя, того самого Терехова, было бы насмешкой, учитывая обстоятельства.

— Придворный опыт, — продолжила княжна, меняя тему с той же лёгкостью, с какой перелистывают страницу. — Вы когда-нибудь присутствовали на официальных приёмах? Балах? Церемониях?

Безбородко едва не рассмеялся, хотя ситуация располагала к чему угодно, кроме веселья.

— Если не считать построений перед заказчиками и выпивки в казармах после удачных дел, то нет.

Терехова не изменилась в лице. Степан отдал ей должное — выдержка у княжны была железная.

— Хотя нет, с Прохором Игнатьевичем довелось пару раз побывать за последний год, как его охранник.

Она думала о чём-то своём, глядя на него сквозь полуприкрытые веки. Безбородко представлял себе, как выглядит в её глазах: грубый солдафон с обожжёнными руками и речью, которая то и дело соскальзывала в казарменные обороты. Человек без образования, связей и малейшего понятия о том, как вести себя при дворе. Муж, которого ей навязали, чтобы сохранить положение в обществе.

Интересно, отразилось в мыслях Степана, она уже прикидывает, сколько времени уйдёт на то, чтобы меня обтесать?

— Скажите, — голос Екатерины вывел его из раздумий, — чем вы занимались после того, как были списаны по ранению и до службы у князя Платонова?

Вопрос прозвучал буднично, почти мимоходом.

Он мог соврать. Мог обойтись общими словами. Мог сказать, что странствовал или искал работу.

Вместо этого он посмотрел прямо в янтарные глаза Тереховой и ответил:

— Прямо перед нашим с ним знакомством сидел месяц в клетке в лаборатории вашего отца. Ждал, когда меня скормят Бездушным. Такие вот опыты там проводили.

Тишина, последовавшая за его словами, была иного рода, нежели та, что висела в начале разговора. Княжна побледнела — едва заметно, но достаточно, чтобы это не укрылось от взгляда Степана. Её пальцы на подлокотнике дрогнули, и она сжала их в замок, пряча мимолётную слабость.

Безбородко смотрел на неё без злорадства. Он не испытывал удовольствия от того, что вогнал аристократку в краску. Это была правда, грязная и неудобная, и если уж им предстояло жить вместе, лучше было выложить её сразу.

Екатерина молчала несколько долгих секунд. Потом её черты разгладились, и безупречная, холодная маска вернулась на место.

— Ясно, — произнесла она тихо.

Степан понял, о чём она думает. Прохор Игнатьевич не случайно выбрал его. Он подобрал ей жениха, который лично пострадал от Терехова. Это был точный и безжалостный расчёт. По крайней мере, так ей, наверняка, казалось. Безбородко никогда не станет симпатизировать наследию покойного князя, никогда не попытается реабилитировать его память и не позволит жене использовать связи старого рода против нового господина.

Терехова поняла это мгновенно. Степан видел по её глазам — она проглотила удар и уже анализировала последствия.

Степан решил, что пора перехватить инициативу. Он достаточно наотвечался — теперь пришла его очередь.

— А вы, Екатерина Ростиславовна? — спросил он ровным тоном. — Какую академию оканчивали?

Княжна чуть приподняла бровь — вопрос её явно удивил.

— Муромскую, — ответила она после короткой паузы. — Магическим даром пошла в отца.

— Ясно. Чем занимались при дворе?

— Я вела часть дел княжеской канцелярии последние два года. Налоговые сборы, жалобы купеческой гильдии…

— Стало быть, в делах казначейства разбираетесь?

— Достаточно, чтобы отличить честный отчёт от подделки, — в её голосе мелькнула тень иронии.

— И как, справлялись?

— Казна не опустела, — княжна чуть сузила глаза. — Это достаточный ответ?

— Вполне.

— А вы интересуетесь финансами?

— Интересуюсь тем, кто будет помогать мне управляться с княжеством, — Безбородко пожал плечами. — Ландграф, как я понимаю, не сможет сидеть во дворце безвылазно. Кто-то должен следить за хозяйством.

Екатерина смотрела на него с новым выражением — не то чтобы с уважением, но с чем-то похожим на переоценку.

— Вы правы, — произнесла она медленно.

Степан кивнул. Вопросы закончились, но он сказал то, что хотел: я не просто солдафон, которого можно игнорировать. Я тоже оцениваю тебя.

Разговор зашёл в тупик. Между ними не было общих тем, общего языка, общего опыта. Она выросла во дворце, окружённая слугами и учителями этикета. Он вырос в мастерской, пропахшей кожей и дёгтем, а потом провёл семь лет в огне и крови контрактных войн.

Екатерина поднялась первой. Движение было плавным, отточенным.

— Что ж, — сказала она, глядя на Степана сверху вниз, — по крайней мере, вы честны. Это… непривычно.

Безбородко тоже встал, машинально одёргивая пиджак. Он не знал, как воспринимать её слова — как похвалу, упрёк или просто констатацию факта.

За окном резко каркнул ворон и снялся с подоконника, взмыв в голубое небо. Терехова проводила птицу рассеянным взглядом, потом снова повернулась к будущему мужу.

— Полагаю, нам предстоит много работы, — добавила она без улыбки. — Обоим.

Степан кивнул. В этом он был с ней согласен.

Кабинет в Угрюме через пять дней после коронации Ярославы превратился в командный центр. На столе передо мной лежали карты четырёх территорий, испещрённые пометками, стрелками и цифрами. Магофон стоял в центре, из его кристаллического динамика доносились голоса Стремянниковых — дяди и его племянника, подключённых из Сергиева Посада и Костромы, соответственно.

Коршунов занял место у окна. Крылов сидел справа от меня, сложив руки на коленях и внимательно глядя на магофон. Полковник Огнев-Гаврило-Посадский устроился напротив, держа перед собой блокнот для записей. Германн Белозёров в дальнем торца стола сложил руки замком, откинувшись на спинку кресла. Присутствовал здесь и глава Строительного приказа.

Я произнёс вступление и предоставил слово главе Аудиторского приказа.

— Начнём с налогового кодекса, — голос Артёма Стремянникова звучал чётко, несмотря на расстояние. — Ваша Светлость, ситуация следующая: это очевидно, но до объединения в каждом княжестве существовали собственные ставки, собственные правила и собственные исключения.

Я откинулся в кресле, слушая. Финансист методично излагал картину, которую я уже частично знал, но детали оказались хуже ожиданий.

— При Щербатове в Костроме, — продолжал Артём, — купцы текстильной гильдии платили на треть меньше всех остальных. Формально это называлось «поощрением ключевой отрасли». По факту — личная договорённость князя с гильдейским старшиной. Тот ежегодно подносил Щербатову «подарки» стоимостью в половину недоплаченных налогов.

Коршунов хмыкнул от окна, скрестив руки на груди.

— При Шереметьеве в Ярославле, — Стремянников перешёл к следующему пункту, — экспортные пошлины на вывоз товаров за пределы княжества были в полтора раза выше владимирских. Специально, чтобы ярославские купцы торговали внутри княжества, а не с соседями.

Типичная ошибка правителя, думающего на год вперёд, а не на десятилетие. Краткосрочный контроль ценой долгосрочного упадка.

— При Терехове в Муроме, — финансист сделал паузу, словно подбирая слова, — налоги со знати собирались нерегулярно и зависели от личных отношений конкретного боярина с князем. Кто-то платил полную ставку, кто-то — половину, а некоторые не платили вообще годами.

— Система «ты мне — я тебе», — откомментировал Крылов ровным голосом. — Лояльность в обмен на освобождение от обязательств.

— Именно так, — подтвердил Артём. — Новый кодекс предусматривает единую ставку подоходного налога по всем четырём территориям. Никаких исключений, никаких личных договорённостей, никаких «исторических привилегий».

Я кивнул, забыв, что собеседник меня не видит.

— Далее — единые торговые лицензии, — продолжил Стремянников. — Купец, получивший лицензию во Владимире, сможет торговать в Муроме, Ярославле и Костроме без дополнительных сборов. Сейчас каждый город требует отдельную лицензию, а это от пятидесяти до двухсот рублей в зависимости от местных аппетитов.

— Чую запах подгоревшей каши, — пробормотал Коршунов. — Местные чиновники взвоют, когда лишатся кормушки.

— Пусть воют, — ответил я. — Пусть хоть на болота бегут. Продолжай, Артём.

— Последний пункт налогового раздела — стандартизированные меры и весы, — голос финансиста приобрёл оттенок иронии. — Ваша Светлость, вы знали, что костромской «пуд» на полтора килограмма легче владимирского?

Огнев поднял бровь, отрываясь от блокнота.

— Потому что так исторически сложилось? — спросил я без особого удивления.

— Формально — да. По факту — костромские чиновники десятилетиями пользовались разницей при закупках. Закупали товар по владимирскому пуду, продавали у себя по костромскому. Разница с каждого пуда оседала в их карманах.

Я потёр переносицу. Коррупция, впечатанная в саму систему мер. Изобретательно.

— Если у тебя Артём, всё, переходим к уголовному кодексу, — после долгой паузы в разговор вступил Пётр Павлович Стремянников. Голос адвоката звучал суше и размереннее, чем у племянника. — Принцип прост: единые нормы на все территории. За одно и то же преступление — одно и то же наказание, будь ты во Владимире или в Костроме.

— Верно, именно так и должно быть.

Крылов подался вперёд, и я заметил, как сжались его пальцы на коленях.

— Есть вопрос, — произнёс следователь. — На основе доклада Гальчина из Ярославля.

— Слушаю, — сказал я.

— При Шереметьеве в отдельных вотчинах существовало так называемое «право первой ночи» для бояр, — Крылов говорил ровно, но я слышал едва сдерживаемое отвращение в его голосе. — Формально отменённое три века назад, негласно действующее до сих пор. Гальчин задокументировал семь случаев за последние три года. Жертвы — крестьянские девушки от восемнадцати до двадцати трёх лет.

Тишина повисла в кабинете. Огнев перестал писать, его лицо окаменело.

— Включите в кодекс отдельную статью, — произнёс я, чувствуя, как холодеет голос. — Криминализирующую любые формы насилия, тем более сексуального, со стороны господина к крестьянам. Никаких исключений или «традиций». К чёрту такие традиции!

— Наказание? — уточнил Пётр Павлович.

— Каторга и конфискация имущества в пользу пострадавших.

Крылов коротко кивнул, и я заметил тень удовлетворения в его глазах.

— Переходим к административному кодексу, — адвокат продолжил после короткой паузы. — Единая структура управления: каждое княжество получает одинаковый набор Приказов с одинаковыми полномочиями. Ландграфы подчиняются напрямую Угрюму, но получают автономию в оперативных вопросах.

— Разумно, — заметил я. — Единообразие упрощает контроль.

— Однако, — голос Петра Павловича стал осторожнее, — пока ландграфы обживаются, их административный аппарат на девяносто процентов состоит из старых чиновников прежних князей. Лояльность этих людей, прямо скажем, нулевая, компетентность — сомнительная, а привычка воровать — почти рефлекторная. Небось, даже во сне рукой загребают.

Коршунов фыркнул от окна.

— Воронья стая над падалью кружит, — пробормотал он. — Ждут, когда новая власть споткнётся.

— Именно поэтому аудит уже запущен, — ответил я. — Артём Николаевич координирует проверку в Костроме, затем приступит к остальным территориям.

— Именно так, Ваша Светлость. Переходим к экономической интеграции, — заговорил Германн Климентьевич. — Первое: полная отмена внутренних таможен и пошлин между четырьмя территориями. Общее таможенное пространство с едиными внешними тарифами.

Я представил карту: товары, свободно текущие от Костромы до Мурома, от Ярославля до Владимира. Без застав, без мытарей, без бесконечных поборов на каждом мосту и перекрёстке.

— Второе, — продолжал главный казначей и глава Казённого приказа, — общая банковская система с расчётным центром в Угрюме. Я предлагаю перевести казначейства всех четырёх территорий на единую систему учёта — ту, что Артём Николаевич разработал для Владимира после нашей небольшой антикоррупционной операции.

Я хорошо помнил эту систему. Единый формат отчётности, единые стандарты документооборота, перекрёстные проверки. Стремянников-младший создал её за неделю бессонных ночей, и она позволила выявить хищения на миллионы рублей.

— Единая система означает единый контроль, — добавил Белозёров. — Любое несоответствие между приходом и расходом станет видно сразу. Украсть будет значительно сложнее.

— Мои люди готовы обеспечить безопасность финансовых коммуникаций между территориями, — вставил Коршунов, отрываясь от окна. — Фельдъегерская служба, шифрованные каналы, проверка на каждом этапе.

Крылов кивнул:

— Со своей стороны подтверждаю. Когда мы закончим, если кто-то попытается перехватить финансовые документы или подкупить фельдъегеря, узнаем в течение суток.

— Дальше, — обратился я к новому главе Строительного приказа, — нужно решить вопрос с дорогами.

Самуил Ландау поднялся со своего места, разложив на столе несколько листов с пометками. Худощавый мужчина лет пятидесяти с аккуратной седеющей бородкой и цепким взглядом из-под круглых очков говорил негромко, но веско, в результате чего к нему хотелось прислушиваться.

— Ваша Светлость, результаты проверок трактов, — начал он, водя пальцем по карте. — Дорога Ярославль — Кострома в ужасающем состоянии. На шестидесяти километрах из восьмидесяти идёт обычная грунтовка. Выбоины глубиной в локоть, размытые обочины, три моста требуют немедленной замены.

Я кивнул. Щербатов намеренно держал эту дорогу в запустении — мы уже обсуждали это с Тимуром по пути в Кострому.

— Дорога Владимир — Муром немногим лучше, — продолжал Ландау, сдвигая очки на переносице. — Последний капитальный ремонт нашего участка тракта проводился при Веретинском, четырнадцать лет назад. С тех пор — только латание дыр, и то нерегулярное.

Огнев что-то записал в блокнот, не поднимая головы.

— Между Владимиром и Ярославлем, — Ландау указал на два участка, обведённых красным, — имеются проблемные зоны. В распутицу они непроходимы для гружёных подвод. Прошлой осенью там застряли три торговых каравана, простояли по двое суток, пока не подсохло.

Я рассматривал карту, мысленно прокладывая маршруты. Оборонительная логика прежних князей — держать дороги разбитыми, чтобы затруднить продвижение вражеских армий — превратилась в удавку для собственной экономики. Шереметьев и Щербатов боялись войны, а душили торговлю.

— Каковы реальные потери? — спросил я.

Ландау достал отдельный лист.

— Грузовой автомобильный караван, который мог бы пройти маршрут за четыре-пять часов, тратит целые сутки. Иногда больше. На разбитых участках ломаются подвески, дырявятся шины, а у конных подвод рвётся упряжь. Товар портится от тряски, особенно хрупкий — стекло, керамика, точные инструменты. Торговцы вынуждены нанимать проводников, знающих объездные тропы.

Глава Строительного приказа сделал паузу, поправляя очки.

— Все эти издержки закладываются в цену. В итоге крестьянин в костромской деревне платит тройную наценку за условные гвозди из муромской кузницы. Или просто обходится без гвоздей, потому что не может себе позволить.

Коршунов хмыкнул от окна.

— Мозги набекрень, — пробормотал он. — Сами себе ноги отстрелили.

Теперь, когда все четыре территории находились под одной рукой, внутренних границ больше не существовало. Дороги между ними становились не стратегической уязвимостью, а артериями единого организма. Кровеносной системой, по которой должны течь товары, люди, приказы и налоги.

— Решение? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Масштабное строительство каменных дорог, — Ландау выпрямился, и в его голосе прорезались нотки профессионального азарта. — С применением геомантии и артефактов. Поднятое выше уровня земли полотно, дренажные канавы по обеим сторонам, щебёночная подушка под каменной кладкой. Такие дороги выдержат распутицу и прослужат десятилетиями.

Огнев поднял голову от блокнота.

— Приоритеты?

Ландау указал на карту.

— Первый: Владимир — Муром. Кратчайший маршрут. Второй: Владимир — Ярославль, связывает два крупнейших города объединённой территории. Торговый коридор, выход к Волге и волжскому транзиту. Третий: Ярославль — Кострома. Текстильный маршрут, обеспечивает доставку костромского льна и шерсти на ярославские рынки.

Я откинулся в кресле, обдумывая услышанное. Дорога — это закон, торговля и связь одновременно. По дорогам движутся не только товары, но и указы, чиновники, судьи, сборщики налогов. Империя без дорог — это набор разрозненных деревень, каждая из которых живёт по собственным правилам и едва помнит о существовании центральной власти.

— Есть ещё один вопрос, Ваша Светлость, — Ландау помедлил, переглянувшись с Крыловым. — Безопасность трактов.

Я жестом велел ему продолжать.

— На разбитых дорогах годами хозяйничали банды. От мелких грабителей, промышляющих в одиночку, до организованных шаек. Некоторые из них состоят из бывших наёмников, списанных из ратных компаний после ранений или за провинности. Люди с боевым опытом, знающие местность и не боящиеся крови.

Коршунов подался вперёд.

— Потому торговые караваны и ходят с вооружённой охраной, — добавил он. — И не только от Бездушных.

— Именно, — кивнул Ландау. — Строить дорогу, пока на ней хозяйничают разбойники, — пустая трата денег и людей. Рабочие артели откажутся выходить без военного прикрытия, а прикрытие съест половину бюджета.

Я повернулся к соратникам.

— Родион, Григорий — слышите?

— Слышу, Ваша Светлость, — отозвался Коршунов.

— Так точно, — подтвердил Крылов.

— Координируйте разведданные по крупным бандам на всех трёх маршрутах. Численность, вооружение, места базирования, связи с местными. Мне нужна полная картина в течение недели.

— Сделаем, — Коршунов говорил деловито, без лишних слов. — У меня есть люди в тех краях, пощупаем почву.

— Последняя тема, — я развернулся к Василию Евгеньевичу.

Полковник Огнев-Гаврило-Посадский поднялся со своего места, расправив плечи. Седовласый ветеран с тремя рядами орденских планок на груди говорил неторопливо, взвешивая каждое слово — привычка человека, привыкшего отвечать за жизни подчинённых.

— Ваша Светлость, начну с последних данных по Владимиру, — он развернул сложенную карту и положил её поверх остальных документов. — Восемь секторов функционируют успешно. Все потери от похода на Гаврилов Посад восполнили, новобранцев обучили.

Я кивнул. Цифры я знал и раньше, но приятно было слышать подтверждение из уст человека, непосредственно отвечающего за результат.

— За последние месяцы, — продолжал Огнев, водя пальцем по карте, — уничтожено четыре гнезда Трухляков в районе Небылого и два десятка Стриг, пытавшихся просочиться через северный периметр. Ни одна деревня не осталась без помощи дольше трёх часов после сигнала.

— Магофоны?

Полковник чуть поморщился.

— Переданы старостам в девяноста деревнях из запланированных ста десяти. Отставание из-за задранных артефакторами в результате войны цен. Проблема решается: люди Его Сиятельства, — вежливый кивок Белозёрову, — нашли поставщиков в Новосибирске, готовых работать по фиксированной ставке.

Я сделал мысленную пометку — проконтролировать этот вопрос через неделю.

— Подполковник Панкратов организовал тренировочный цикл для новобранцев, — Огнев позволил себе тень гордости в голосе. — Качество подготовки подтверждено. Шведский кронпринц, как вы помните, признал, что наши бойцы не уступают его Лесным Стражам.

Такое разве забудешь.

— Теперь о завоёванных территориях, — голос Огнева посуровел. Он достал отдельную папку с рапортами. — Я лично изучил донесения и провёл переговоры с командирами местных полков. Картина удручающая.

Полковник открыл первый лист.

— При Щербатове костромских Стрельцов использовали как конвой торговых караванов. Охраняли купеческие подводы вместо того, чтобы патрулировать Пограничье.

Коршунов хмыкнул от окна, но промолчал.

— Боевая подготовка упала до неприемлемого уровня, — продолжал Огнев. — Половина личного состава за последний год не видела ни одного Бездушного. Вооружение устаревшее — дедовские винтовки времён прошлого Гона, запас патронов практически нулевой. Щербатов экономил на Стрельцах так, будто от них не зависят человеческие жизни.

Я откинулся в кресле, слушая. История знакомая: князь, думающий о сиюминутной выгоде, а не о защите подданных.

— Ярославль, — Огнев перевернул страницу. — Шереметьев превратил ярославских Стрельцов в личную охрану бояр. Лучшие бойцы приставлены к поместьям аристократов, остальные несут формальный караул в городе.

Крылов подался вперёд.

— Ярославское Пограничье — самое опасное из четырёх территорий, — заметил следователь. — Близость к северным лесам, где до самой Вологды и Хлынова на северо-востоке нет людских городов. Активность Бездушных там выше, чем где-либо ещё.

— Именно, — кивнул полковник. — Деревни на окраинах фактически брошены. Крестьяне организуют самооборону как могут — кто вилами, кто охотничьими ружьями. Гибнут десятками каждый год, и никто не ведёт учёта.

Желваки заиграли на моём лице. Шереметьев предпочитал, чтобы его бояре спали спокойно, пока крестьяне умирали в своих домах. Хорошо, что он уже мёртв — иначе пришлось бы убить его повторно.

— Муром, — Огнев перешёл к последнему разделу. — Терехов перевёл лучших Стрельцов в армию перед войной, оставив на патрулировании стариков и зелёных новобранцев. После войны часть вернулась, но боевой дух подорван. Люди не понимают, кому теперь служат и зачем.

— Южное Пограничье не менее опасно ярославского, — добавил я.

— Так точно, Ваша Светлость. Смертность среди крестьян сопоставимая.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Три полка Стрельцов — сотни людей в форме, получающих жалованье из казны — и все три превращены прежними князьями в нечто бесполезное.

— Решения? — спросил я.

Огнев выпрямился.

— Первое: отправить инструкторские группы из владимирского полка в каждое княжество. Не заменять местных командиров, а обучать их нашим стандартам.

Разумно. Я кивнул, ожидая продолжения.

— Своих не хватит, если начнём рассовывать по чужим гарнизонам, — добавил полковник. — Пусть местные учатся у наших, а не наши затыкают чужие дыры.

— Согласен. Дальше.

— Подполковник Панкратов лично выезжает в Ярославль. Самая критическая территория, самые серьёзные проблемы с Бездушными. Организует тренировочный лагерь по владимирскому образцу.

Панкратов справится, в этом я был уверен.

— Вооружение, — Огнев загнул третий палец. — Стандартизация по всем территориям. Автоматы, штуцеры, запас патронов из Сумеречной стали, алебарды и топоры для ближнего боя. Пулемёты и гранатомёты для стационарных постов.

Он сделал паузу, глядя мне в глаза.

— Перевооружить три полка — это не пара сотен стволов на складе, Ваша Светлость. Это тысячи единиц оружия, сотни тысяч патронов, сотни артефактов.

— Вопрос снабжения решается, — ответил я. — Фабрика в Сергиевом Посаде выходит на полную мощность, контракты с Московским Бастионом подписаны. Продолжайте.

— Магофоны для старост деревень, — Огнев кивнул. — Продолжение владимирской программы. В каждом княжестве те же сотни с лишним деревень, которым нужна связь с ближайшим гарнизоном. Без связи любая система секторов бесполезна.

— Набор новобранцев?

— На местах, — полковник позволил себе почти незаметную улыбку. — Местные знают своё Пограничье лучше любого приезжего. Мужик из-под Ярославля покажет тропу через болото, которую владимирский Стрелец будет искать неделю.

Я вспомнил собственный опыт в Угрюме — как Борис и другие охотники водили меня по лесам, показывая звериные тропы и засады Бездушных. Местное знание невозможно заменить никакими картами.

— Общая численность? — спросил я.

Огнев выдержал паузу.

— Запрашиваю увеличение до восьми-девяти тысяч на все четыре территории. Сейчас у нас около шести тысяч боеспособных, считая владимирский полк.

Я обдумал цифру. Девять тысяч Стрельцов — серьёзная сила. Жалованье, снаряжение, обучение, расквартирование. Расходы на порядок выше нынешних.

— Одобряю, — сказал я. — С условием: качество важнее скорости. Лучше две тысячи обученных бойцов, чем пять тысяч необстрелянных, которые разбегутся при первой встрече со Стригой.

Огнев склонил голову.

— Согласен, Ваша Светлость. Панкратов придерживается того же принципа. Каждый новобранец проходит полный цикл подготовки, прежде чем получить нашивку.

Я посмотрел на карту, где красными точками были отмечены проблемные участки — деревни без связи, гнёзда Бездушных, разрывы в патрульных маршрутах. Четыре территории, сотни населённых пунктов, тысячи квадратных вёрст Пограничья. Работы хватит на годы.

Мой брат Трувор когда-то говорил, что империя держится на трёх столпах: дорогах, законах и армии. Дороги мы начали строить, законы унифицировали. Оставалась армия, и Стрельцы были её первой линией, щитом между людьми и тьмой за границами обжитых земель.

Мы выиграли войну. Теперь нужно выиграть мир.