Император Пограничья 19

Глава 4

Четыре дня назад

Хрустальный графин разлетелся о стену, оставив на шёлковых обоях мокрую кляксу. Павел Никитич Шереметьев тяжело опустился в кресло и уставился на разбросанные по столу бумаги — протоколы голосования, списки тех, кто обещал поддержку и не сдержал слова.

Трусы. Все до единого.

Сколько лет он строил эту систему влияния, сколько лет плёл паутину связей, раздавал взятки, собирал компромат, женил детей нужных людей на детях иных нужных людей. Ярославль при нём расцвёл — новые мануфактуры, торговые соглашения с Востоком, модернизированный речной порт на Волге. Ещё пять лет, и княжество вошло бы в тройку богатейших в Содружестве. Ещё десять — и можно было бы задуматься о расширении на юго-восток, о слабеющем Иваново-Вознесенске с его текстильными фабриками.

Всё это рассыпалось за один вечер из-за какого-то выскочки из Пограничья.

Ярославский князь провёл ладонью по седеющим вискам. В камине потрескивали поленья, бросая оранжевые отсветы на дубовые панели кабинета, на портреты предков, которых он не имел права вешать — Шереметьевы никогда не были правящей династией. Перстень с новый княжеским гербом, выгравированным по его собственному эскизу, давил на палец, как напоминание о том, что всё его величие висело на волоске.

Четыре голоса за осуждение. Жалкие четыре голоса из почти трёх десятков.

Потёмкин клялся привести за собой половину совета. Вадбольский обещал надавить на южных князей. Щербатов гарантировал, что его связи в торговых гильдиях обеспечат нужный результат. И что в итоге? Разумовская открыто поддержала Платонова, напомнив о судьбе Засекиной. Голицын объявил нейтралитет, хотя одного его слова хватило бы, чтобы переломить голосование. Даже Долгоруков, чья сестра сидела в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то вместо решительных действий.

Шереметьев налил себе коньяка из уцелевшей бутылки. Рука дрогнула, несколько капель упали на полированное дерево. Он вспомнил, как десять лет назад вот так же дрожали его руки на клинке, пронзившем князя Засекина в ту ночь, когда всё решилось. Фёдор Святославович лежал тогда на полу собственного тронного зала, с кинжалом в спине и кровью на губах. Павел Никитич наклонился к умирающему и прошептал, что сделает с его женой и дочерью. Засекин должен был сломаться, умолять, плакать. Вместо этого он рассмеялся — хриплым, булькающим смехом, полным презрения. Смеялся над своим убийцей, словно заранее знал, что угрозы останутся пустыми словами. Этот звук до сих пор иногда снился узурпатору.

Теперь история грозила повториться. Платонов за полтора года прошёл путь от висельника до князя. Пережил Гон, разбил армию Сабурова и публично казнил узурпатора, уничтожил двух Кощеев, сжёг заживо Архимагистра Крамского на дуэли. Человек, способный на такое, не остановится на Муроме.

Дверь кабинета открылась без стука.

— Кто позволил? — Шереметьев резко обернулся, едва не расплескав коньяк. — Я не принимаю…

Слова застряли в горле. На пороге стоял человек в тёмном дорожном плаще, застёгнутом до самого подбородка. Лицо скрывала маска — гладкая, бледно-серая, словно посмертный слепок. Через узкие прорези поблёскивали синие глаза, яркие и немигающие.

— Нам нужно побеседовать, Ваша Светлость, — произнёс незнакомец, голос его звучал мягко, вкрадчиво. — О князе Платонове.

Шереметьев открыл рот, чтобы позвать охрану, и в тот же миг почувствовал, как чужая воля коснулась его разума. Не грубо, не больно — словно тёплая ладонь легла на затылок, мягко, но неумолимо пригибая голову. Как гладят перепуганную корову перед тем, как повести её на бойню. Ноги стали ватными. Сердце пропустило удар, потом заколотилось быстро-быстро, как у загнанного зверя. Рука, потянувшаяся к колокольчику, замерла на полпути — пальцы отказывались слушаться.

Незнакомец шагнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. В коридоре мелькнули спины охранников — они стояли неподвижно, глядя перед собой пустыми глазами.

— Что вы… — князь с усилием сглотнул, во рту пересохло. — Кто вы такой?

Человек в маске не ответил. Он остановился в трёх шагах от стола, и Шереметьев вдруг с пугающей ясностью осознал: этот незнакомец может убить его прямо сейчас. Может заставить выпрыгнуть из окна или вскрыть себе вены ножом для корреспонденции, и никто никогда не узнает правды.

Пот выступил на висках, потёк по спине, приклеивая рубашку к коже.

— Не волнуйтесь так, — сказал незнакомец.

Шереметьев тут же ощутил, как сердце успокаивает свой лихорадочный бег.

— Коалицию против Платонова вы не собрали, — продолжил чужак.

Это был не вопрос. Констатация.

Он сделал шаг вперёд, и князь невольно отметил детали: сапоги без каблуков, мягкие, бесшумные; перчатки из тонкой серой кожи, потёртые на костяшках; под плащом угадывались очертания портупеи. Ничего примечательного, ничего запоминающегося — человек, созданный для того, чтобы растворяться в толпе. Если бы не маска…

— Они все трусы, — процедил ярославский князь, и собственный голос показался ему чужим, хриплым. — Боятся его.

— Разумеется, боятся, — незнакомец чуть склонил голову набок, и этот жест показался Шереметьеву птичьим, хищным. — Однако есть и хорошая новость.

Огонь в камине выстрелил снопом искр.

— За Платонова тоже никто не вступится. Голицын объявил нейтралитет — московские полки останутся в казармах, не рискнув нарушить договорённость между Бастионами. Оболенский промолчит. Остальные предпочтут наблюдать издалека. Ваш противник один.

Шереметьев почувствовал, как что-то шевельнулось в груди. Надежда — жалкая, отчаянная.

— У вас единственный шанс уничтожить его — сейчас. Пока его армия под Муромом. Пока Владимир беззащитен.

— Наши армии слабее, — слова вырвались сами, без участия воли. — У меня шесть с половиной тысяч, у Щербатова чуть меньше. Платонов…

— Разобьёт вас поодиночке. Знаю.

Незнакомец достал из-под плаща скрижаль и положил на стол. Экран засветился.

На записи летали машины — угловатые, хищные силуэты с четырьмя винтами. Они двигались слаженно, как стая хищных птиц, пикировали на деревянные мишени и разносили их в щепки за считанные мгновения. Игольчатые снаряды прошивали дерево насквозь.

— Боевые конструкты. Тысяча единиц для вас, столько же для Щербатова. Аркалиевый сердечник — металломант с ними не справится.

Шереметьев смотрел на экран. Руки больше не дрожали — сознание обволакивала ватная тишина, приглушая страх, оставляя только холодный расчёт.

— Цена?

— Никакой. Инвестиция в будущее региона.

Где-то на краю сознания билась мысль: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Билась — и затихала, не в силах пробиться сквозь чужую волю.

Чужак вкрадчиво заметил:

— Вы когда-нибудь замечали, как быстро меняется расклад сил? Вчера Сабуров правил Владимиром. Сегодня его кости гниют в безымянной могиле.

Павел Никитич ощутил почти физическое отвращение к этой перспективе для самого себя. А собеседник, словно желая убедиться, что посыл дошёл до адресата, добавил:

— Действуйте сейчас, Ваша Светлость. Завтра будет поздно

После этих слов незнакомец забрал скрижаль и открыл дверь. В коридоре охранники зашевелились, словно просыпаясь от глубокого сна.

— Груз доставят к полуночи.

Дверь закрылась.

Шереметьев сидел неподвижно, глядя на огонь в камине. Давление на разум ослабло, отступило — и вместе с ним вернулась способность думать. Он вспомнил Москву. Гостиную во дворце Голицыных, где пытался откупиться от дочери своей жертвы. Предлагал земли, титул, даже престол после своей смерти. Признался в бесплодии — немыслимое унижение. И что получил? Ледяной отказ. «Когда придёт время, я заберу престол сама».

А Платонов сидел рядом, скрестив руки на груди. Потом что-то сделал — какая-то магия, древняя, властная — и Шереметьев заговорил против воли. Выложил то, что прошептал умирающему Засекину. Выставил себя перед дочерью убитого, как преступника на площади.

После такого унижения выбора не осталось.

Князь потянулся к магофону и набрал номер Щербатова.

Автомобиль подкатил к командному шатру ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая палаточный лагерь в рыжеватые тона. Я отложил карту с пометками о передвижении вражеских колонн и вышел навстречу.

Из фургона выбрались двое. Первым — Сазанов, шестидесятилетний магистр с аккуратно подстриженной седой бородкой и внимательным взглядом человека, привыкшего разбирать механизмы на составные части. За ним следовал Арсеньев — худощавый молодой мужчина. Впрочем, я знал, что эта худоба обманчива: в тонких пальцах электроманта скрывалась сила, способная оживить мёртвый артефакт или разобраться в конструкции, которую не понимал никто другой.

— Благодарю, что приехали так быстро, — я пожал руку сначала Виктору, потом Максиму. — Времени у нас немного.

Сазанов кивнул, оглядывая лагерь цепким взглядом.

— Коршунов передал, что вы захватили образец новой техники противника. Летающий конструкт с аркалиевой защитой?

— Именно. Идёмте, покажу.

Мы прошли к отдельной палатке, которую я выделил под импровизированную лабораторию. Внутри на деревянном столе лежали останки дрона — тот самый, что сбил боец перед гибелью. Корпус был смят с одной стороны, один из четырёх винтов отсутствовал, но в целом машина сохранилась достаточно хорошо для изучения.

Арсеньев склонился над столом, провёл ладонью над корпусом. Голубоватые искры пробежали по его пальцам, потянулись к металлу тонкими нитями — так проявлялся его Талант.

— Любопытно, — пробормотал он, проводя ладонью над корпусом, не касаясь его. — Каркас из алюминиевого сплава с полимерными вставками. Лёгкий, прочный, дешёвый в производстве.

Сазанов достал из саквояжа набор инструментов и лупу с подсветкой, принявшись осматривать повреждённый участок.

— В критических узлах — Реликтовые материалы, — добавил он, указывая на тёмные вкрапления в местах крепления винтов и у основания оружейного модуля. — Холодное железо для прочности, судя по структуре — Грозовой булат. А вот это, — он ткнул пинцетом в волокнистую прокладку между корпусом и внутренними механизмами, — Пустодрево. Гасит вибрацию и служит изолятором.

Я кивнул, запоминая. Сочетание современных материалов с Реликтами говорило о серьёзном подходе к разработке. Кто бы ни создал эти машины, он располагал и технической базой, и доступом к редким ресурсам Пограничья.

— Что насчёт аркалия? — спросил я.

Следующие полчаса артефакторы методично разбирали конструкт. Сазанов откручивал крепления и снимал панели, Арсеньев изучал каждый открывшийся узел, пока его Талант не упирался в глухую стену — там, где начинался аркалий. Именно эта мёртвая зона и служила ориентиром.

— Нашёл, — произнёс Арсеньев, отложив боковую панель и обнажив внутренности машины.

Среди переплетения проводов и кристаллов Эссенции виднелась сферическая камера размером с кулак, окружённая небольшими цилиндрами.

— Аркалиевый сердечник внутри, — Арсеньев постучал ногтем по металлической стенке. — Чувствую мёртвую зону. Хитрая конструкция.

Сазанов наклонился ближе и вытащил одну из стенок камеры, поправив лупу с подсветкой.

— Сам аркалий упакован в магнитную оболочку, — он очертил пальцем контур ядра. — А эти цилиндры по периметру — поворотные магниты. Сейчас они развёрнуты противоположными полюсами к сердечнику и притягивают его к стенке камеры. Видите эти контактные площадки? Металл разносит подавляющее поле по всей конструкции, блокируя любое магическое воздействие извне.

— А если магниты повернуть? — я уже начинал понимать, к чему он ведёт.

Арсеньев кивнул, проводя пальцем вдоль одного из цилиндров.

— При активации переключателя магниты поворачиваются одноимёнными полюсами к сердечнику. Все одновременно. Сфера отталкивается со всех сторон равномерно и зависает в центре камеры, не касаясь стенок. Контакт разорван, подавляющее поле схлопывается, и конструкт может использовать собственную магию.

Я присвистнул. Решение было элегантным — никакой сложной механики. Простая физика: одноимённые полюса отталкиваются, разноимённые притягиваются. Сердечник либо прижат к контактам, либо висит в центре, и соскользнуть ему некуда — давление магнитов со всех сторон одинаковое.

— Переключение происходит автоматически?

— Судя по всему, да, — Сазанов выпрямился, потирая поясницу. — Система управления сама решает, когда активировать защиту, а когда — атаку. В режиме полёта и наблюдения сердечник прижат к контактам, защита работает. При атаке магниты поворачиваются на долю секунды, сердечник отталкивается в центр, конструкт стреляет или ставит щит, потом магниты возвращаются в исходное положение.

Я задумался. Это объясняло, как неизвестный создатель смог совместить две взаимоисключающие функции в одном устройстве.

— Можете перевести сердечник во второе положение? — спросил я Арсеньева.

Тот молча протянул руку. Вокруг его пальцев заплясали электрические нити, и я услышал тихое гудение внутри механизма — магниты поворачивались. Нефритовая сфера дрогнула, оторвалась от стенки и зависла точно в центре камеры.

Я сосредоточился и потянулся к дрону своей силой. Металл каркаса отозвался мгновенно — я почувствовал каждый винтик, каждую заклёпку, алюминиевые рёбра жёсткости и стальные оси винтов. То, что раньше было глухой стеной, превратилось в открытую книгу.

— Работает, — констатировал я, отпуская контроль.

Сазанов тем временем изучал один из кристаллов Эссенции, подключённый к центральному узлу управления.

— Есть ещё кое-что любопытное, — произнёс он, не отрываясь от работы. — Мнемокристалл содержит сложную систему команд. Программное обеспечение, если использовать заокеанский термин. Искусное, продуманное — но не без изъянов.

— Какого рода изъянов?

Магистр выпрямился и повернулся ко мне.

— Сенсорная система конструкта настроена на определённый диапазон магических частот. Если создать импульс нужной конфигурации — резкий, направленный, с правильной модуляцией — можно перегрузить воспринимающие контуры. Конструкт на несколько секунд ослепнет и оглохнет.

— Несколько секунд — это много, — заметил я. — Достаточно, чтобы сбить.

— Именно.

Я посмотрел на Сазанова, потом на Арсеньева. Оба выглядели утомлёнными после дороги, но в глазах горел огонёк, который я видел у мастеров своего дела, столкнувшихся с достойной задачей.

— Сколько времени нужно, чтобы разработать такой импульс?

Сазанов переглянулся с Арсеньевым, молча прикидывая что-то в уме.

— Дайте нам ночь, — сказал он наконец. — К утру будет готов рабочий прототип.

Вечернее солнце окрашивало поля в золотисто-багровые тона, и деревня Небылое, расположившаяся в пяти километрах от нашего лагеря, полностью оправдывала своё название — казалась ненастоящей, словно нарисованной на холсте уставшим художником. На расстоянии половины дневного перехода отсюда встало двенадцать тысяч бойцов Щербатова и Шереметьева против моих семи. Плюс несколько тысяч боевых дронов.

Соотношение сил их устраивало. Меня тоже.

Разведка докладывала, что объединённая армия готовится к генеральному сражению. Никаких обходных манёвров, никаких попыток перерезать коммуникации или измотать нас мелкими стычками. Один мощный удар — и конец войне. Шереметьев с Щербатовым были уверены в победе: численное превосходство почти вдвое, новейшая техника, свежие силы против армии, только что завершившей муромскую кампанию.

Они не понимали главного. Я не собирался гоняться за ними по всему Содружеству, выкуривать из крепостей, ловить в лесах. Открытое сражение — именно то, что мне было нужно.

Я стоял у входа в командный шатёр, наблюдая за суетой лагеря — бойцы чистили оружие, проверяли снаряжение, негромко переговаривались. Завтра некоторые из них погибнут. Я мог лишь постараться минимизировать количество жертв, сделав всё от себя зависящее.

— Ваша Светлость, — окликнул меня ординарец, — Безбородко прибыл по вашему вызову.

Я кивнул и вошёл в шатёр. Через минуту полог откинулся, и внутрь шагнул Степан Безбородко — крепко сложенный мужчина со шрамом через щеку и характерными ожогами на руках, какие бывают у пиромантов, не всегда успевающих отвести собственное пламя. Бывший боец ратной компании «Стальной кулак», списанный после ранения, влезший в долги, от которого отреклась собственная семья. Я вытащил его из лаборатории Терехова больше года назад, и с тех пор он многократно выполнял для меня обязанности водителя и охранника, ни разу не дав мне повода усомниться в своей верности.

— Вызывали, Прохор Игнатьевич?

— Присаживайся, — я указал на складной стул у походного стола. — Разговор будет необычный.

Безбородко сел, настороженно глядя на меня. Я налил нам обоим по стопке водки из фляги — не для того, чтобы развязать язык, а просто потому, что предстоящий разговор того требовал.

— Скажи мне, Степан, — я отпил глоток и поставил рюмку на стол, — ты женат?

Пиромант моргнул, явно не ожидая такого вопроса накануне битвы.

— Нет, Ваша Светлость. Был помолвлен когда-то, но после… — он неопределённо повёл рукой, охватывая этим жестом и ранение, и долги, и отречение семьи, — невеста расторгла договорённость.

— Понятно. Тогда у меня к тебе предложение. Не хотел бы ты жениться на княжне Тереховой?

Степан замер с рюмкой на полпути ко рту. Несколько секунд он смотрел на меня так, будто я заговорил на неизвестном языке.

— Простите, Ваша Светлость, — наконец выдавил он, — вы сказали — на княжне Тереховой? Дочери покойного князя Мурома?

— Именно на ней.

Безбородко медленно поставил стопку обратно на стол, не отпив ни глотка.

— Это… шутка?

— Нет.

— Может, я ослышался? Тут шумно, костры трещат…

— Степан, в шатре тишина, как в склепе.

Пиромант потёр ладонью лицо, словно пытаясь проснуться.

— Ваша Светлость, — он заговорил осторожно, подбирая слова, — я простолюдин. Мой отец был сапожником в Нижнем Новгороде, мать — швеёй. Магический дар у меня обнаружили случайно — кулак загорелся во время драки с соседскими мальчишками, чуть полквартала не спалил. В академию попал только потому, что вербовщики «Стального кулака» высматривали одарённых детей из бедных семей. Именная стипендия в обмен на десять лет службы после выпуска, — он криво усмехнулся. — Отслужил семь, пока не списали после ранения. Формально я им ещё должен за три года обучения. У меня нет ни титула, ни земель, ни состояния. Княжна Терехова — наследница древнего рода. Это… это всё равно что предложить нищему жениться на дочери царя.

— Я в курсе расклада, — кивнул я. — Именно поэтому предлагаю тебе, а не кому-то другому.

— Не понимаю.

Я откинулся на спинку стула, собираясь с мыслями. Безбородко заслуживал честного объяснения.

— Екатерина Терехова — законная наследница престола Мурома. Пока она не замужем, вокруг неё будут роиться интриганы, пытаясь использовать её как знамя для мятежа или как инструмент для получения власти. Она — угроза моей власти над Муромом. Понимаешь?

Степан медленно кивнул.

— Значит, её надо… нейтрализовать, — он произнёс это слово с явным усилием.

— Нейтрализовать — не значит убить. Убивать её я не хочу и не собираюсь. Пока не за что. Она сама ничего дурного не сделала, в преступлениях отца не замешана, насколько мне известно. Выдать её замуж за своего человека — вот решение. Она теряет политическую ценность как невеста для честолюбцев, но сохраняет жизнь и достоинство.

Безбородко молчал, переваривая услышанное.

Я откинулся на спинку стула, критически оглядывая собеседника. Потрёпанный камуфляж с подпалинами — профессиональная болезнь пиромантов. Шрам через щёку. Ожоги на руках. Трёхдневная щетина.

— Хотя кое-что придётся исправить, — добавил я. — Приодеть тебя поприличнее. А то явишься свататься в таком виде — княжна решит, что я над ней издеваюсь.

Степан машинально глянул на свою униформу и обнаружил свежую дыру на локте.

— Это вчера прожёг, — пробормотал он. — Случайно.

— Вот именно. Жениху княжны негоже ходить в дырявом.

— Так я ещё не согласился!

— Но и не отказался.

Безбородко открыл рот, закрыл, потом махнул рукой и залпом осушил свою стопку. Я терпеливо ждал, пока он прокашляется.

— Даже если так, Ваша Светлость, — сказал он, — княжна за меня не пойдёт. Я для неё никто. Хуже чем никто — простолюдин без роду и племени, бывший наёмник. Она скорее в монастырь уйдёт.

— Не уйдёт. Я с ней поговорю. Она умная девушка и понимает своё положение. Выбор между браком с достойным человеком и пожизненным заточением в каком-нибудь отдалённом монастыре — не такой уж сложный.

— А если она согласится, но затаит злобу? — Степан невесело усмехнулся. — Мне не улыбается проснуться с ножом в горле. Или за обедом отведать борща с мышьяком.

— Ты же пиромант. Сам себе еду разогреваешь — заодно и яд выжжешь.

Безбородко уставился на меня, не понимая, шучу я или говорю серьёзно. Я позволил себе лёгкую усмешку.

— Это была шутка, Степан.

— А. Ясно. — Он нервно потёр шрам на щеке. — Просто накануне битвы как-то не до смеха, Ваша Светлость. Особенно когда тебе предлагают жениться на княжне.

В целом его опасения были вполне разумны. Екатерина Терехова обладала железной выдержкой и характером — я видел это, когда сообщал ей о смерти отца. Такая не станет рыдать и заламывать руки, такая будет ждать годами, вынашивая месть. Именно это я и озвучил, а потом добавил:

— На то и нужен муж, способный найти на неё управу. Ты — боевой маг ранга Мастера третьей ступени, ветеран ратной компании, человек, который прошёл через многое и выжил. Екатерина сильная женщина, и ей нужен сильный муж. Слабого она сожрёт и не подавится.

Я на мгновение подумал об Илье Бутурлине — молодом графе, который формально подходил куда лучше. Титул, состояние, табачная империя семьи. Ему восемнадцать, Екатерине — около двадцати, разница небольшая. С точки зрения сословных приличий — идеальная партия.

Вот только Илья при всех его достоинствах был слишком мягок. Я видел, как он общается с сестрой, как реагирует на давление. Хороший парень, храбрый в бою, но в семейных делах Екатерина будет вертеть им как захочет. А мне нужен человек, который сможет её контролировать.

Степан Безбородко — совсем другое дело. Холост, лоялен мне лично, зрелый мужчина лет тридцати с жизненным опытом, который не измеришь деньгами. Он знает цену и предательству, и верности.

— Всё равно не понимаю, какой ей прок от такого брака.

— Знаешь старый новгородский анекдот про челночную дипломатию? — я налил себе ещё водки. — Приходит посредник к парню в глухую деревню под Вологдой и спрашивает: «Хочешь жениться на московской боярышне?» Тот отвечает: «На кой? У нас своих девок хватает». — «Да, но она — дочь богатейшего человека Содружества». — «О! Это меняет дело…»

Степан хмыкнул, но слушал внимательно.

— Потом посредник едет в Великий Новгород, на заседание Первой купеческой гильдии, и спрашивает: «Хотите иметь в правлении вологодского мужика?» Те морщатся: «Фу, деревенщина». — «А если он при этом зять влиятельного московского боярина?» — «О! Это, конечно, меняет дело!»

Я отпил глоток и продолжил:

— Потом посредник едет к богатейшему боярину Содружества' и спрашивает: «Хотите иметь зятем вологодского мужика?» Тот возмущается: «Что за чушь, у нас в роду все владею мануфактурами!» — «А он как раз член правления Новгородской гильдии». — «О! Это меняет дело! Машенька, поди сюда, тебе жениха нашли — член правления купеческой гильдии!» Машенька кривится: «Фи, эти купчины все — толстопузы или дохляки». А посредник ей: «Да, но этот — здоровенный вологодский мужик!» И она: «О-о-о! Это меняет дело!»

Безбородко фыркнул, не сдержав смешок.

— И к чему вы это, Ваша Светлость?

— К тому, что ты, Степан, и есть тот самый здоровенный мужик. Екатерине, даже если она сама того не понимает, нужен не очередной столичный хлюпик, который будет кланяться ей и бояться слово поперёк сказать. Ей нужен человек, рядом с которым она будет чувствовать себя защищённой. А не тот, кого она сама будет защищать.

— Так-то логично, — призадумался собеседник.

— Есть ещё одно, — добавил я. — За верную службу я намерен даровать тебе личное дворянство. Пока что не потомственное, но всё может измениться. Даже титул дам. Барона, допустим, чтобы выделить из рядов столбовой знати. Для брака с княжной этого достаточно — она потеряет в статусе, но не настолько, чтобы это стало скандалом.

Безбородко поднял на меня глаза. В них читалось странное выражение — смесь недоверия, надежды и чего-то похожего на благодарность.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

Он помолчал, крутя в пальцах пустую чарку. Потом вдруг спросил:

— Могу я хоть увидеть портрет будущей жены? Или это уже роскошь?

Я усмехнулся и достал магофон. Забив в поисковике её ФИО, нашёл фотографию Екатерины — снимок из какого-то светского журнала, сделанный года полтора назад. Миндалевидные глаза цвета тёмного янтаря, высокие скулы, чуть вздёрнутый нос, холодная аристократическая красота.

Степан взял магофон и долго смотрел на изображение. Брови его поползли вверх.

— Это точно она? Не подменили?

— Точно она.

— И вы хотите отдать её за меня? — он ткнул пальцем себе в грудь. — За вот это?

— За боевого мага ранга Мастера третьей ступени, ветерана ратной компании и будущего барона. Звучит неплохо, если не акцентировать внимание на дырке на локте.

Степан снова глянул на свою униформу и тихо выругался.

— Знаете, Ваша Светлость, — сказал он, возвращая мне магофон, — пожалуй, я готов рискнуть. Только… можно два условия?

— Слушаю.

— Первое — новый костюм за ваш счёт. Второе — на свадьбе я сижу подальше от её родственников. Желательно в другом конце зала. Желательно за колонной.

— Договорились.

Мне понравился его задор. Не жадный блеск в глазах при виде красивой женщины, не расчётливое прикидывание выгод — просто спокойная готовность принять вызов.

— На том и порешим, — я поднялся. — Детали обсудим после битвы. Сейчас иди готовься. Завтра твоя огненная магия понадобится на передовой.

Безбородко встал, коротко поклонился и вышел из шатра.

Через полчаса в том же шатре собрались мои командиры. Генерал Буйносов-Ростовский, три полковника, Федот и Ярослава.

На разложенной карте были отмечены примерные позиции обеих армий. Красные флажки — наши, синие — вражеские. Синих было заметно больше.

— Итак, — начал я, — разведка подтверждает: завтра они атакуют. Никаких манёвров, никаких хитростей. Один мощный удар всеми силами.

— Нас это устраивает? — уточнил Ленский.

— Вполне. Пусть приходят.

Буйносов-Ростовский нахмурился, изучая карту.

— Соотношение сил не в нашу пользу, Ваша Светлость. Почти двое на одного. Плюс эти летающие машины…

— Арсеньев подготовил глушилку, — я упёрся ладонью в стол. — Артефакт, который выведет из строя большую часть дронов. Мы изучили их конструкцию и нашли уязвимость — магический импульс определённой частоты перегружает их сенсоры.

— План такой, — продолжил я. — Принимаем бой, выдерживаем первый удар. Когда они введут дроны, а они их введут, это их козырь, активируем глушилку. После этого контратака по всему фронту.

— Рискованно, — подал голос Буйносов-Ростовский, скрестив руки на груди. — Если глушилка не сработает…

— Сработает, — отрезал я. — Сазанов и Арсеньев божились, и я склонен им доверять. Прототип испытан на захваченном образце.

— А если нет? — генерал не отступал. — Если они модифицировали конструкцию? Или глушилка накроет только часть машин, а остальные продолжат атаку?

Разумный вопрос. Я оценил его настойчивость — хороший командир обязан предусматривать худшие варианты.

— Если нет — у меня есть запасной план.

— Какой запасной план? — спросила Ярослава, и в её голосе прозвучала нотка беспокойства.

Я помолчал, глядя на карту. Потом поднял глаза и встретил её взгляд.

— Я сам.

В шатре повисла тишина.

Ярослава чуть приподняла бровь, но промолчала. Она уже знала о моих способностях достаточно, чтобы не удивляться подобным заявлениям.

— Есть ещё вопросы по тактике? — спросил я, давая понять, что тема закрыта.

Вопросов больше не было.

— Тогда утра вечера мудренее.