Император Пограничья 19

Глава 16

Через полтора часа после звонка я вошёл в мастерские.

Угрюмский производственный квартал за последние месяцы разросся до неузнаваемости. Когда-то здесь стоял одна кузница, где Фрол гнул подковы и точил наконечники для копий. Теперь стояло четыре кирпичных корпуса, соединённых крытыми переходами, и из труб двух плавильных печей валил густой дым. Я бывал здесь три недели назад с инспекцией, и Сазанов с Арсеньевым показывали результаты: простое артефакторное производство вышло на стабильный поток, плантация Реликтовых растений, собранных за время походов к Мещёрскому капищу, Гона и экспедиций в Гаврилов Посад, прижилась и шла на переработку алхимикам, а плавка Сумеречной стали из руды и дальнейшее производство оружия для Угрюмых Арсеналов работали бесперебойно. Тогда впечатление было хорошим. Сейчас я приехал не за хорошими впечатлениями.

Арсеньев ждал у входа в свой корпус, скрестив руки на груди. Худощавое лицо электроманта выглядело напряжённым, под глазами залегли тени. Рядом стоял Сазанов, который задумчиво поглаживал отросшую бородку, глядя на меня поверх круглых очков.

— Рассказывайте, господа, — велел я, не тратя времени на приветствия.

Максим повёл меня вдоль рабочих столов, заваленных деталями, чертежами и инструментами. На ходу он раскрыл то, что обозначил по магофону лишь общими мазками.

— Проблема не в одном отказе или двух, — начал Арсеньев, достав из кармана сложенный вчетверо лист. — Я собрал все заявки, которые мы подали за последний месяц. Магофоны для старост по заказу Стрельцов, а также для гарнизонов и административных нужд четырёх княжеств, коммуникационные скрижали для патрульных групп, шахтное оборудование для расширения добычи в Гавриловом Посаде, сельхозтехника для ярославских и костромских хозяйств, автомобили для курьерской и командной связи. Каждая заявка вернулась с отказом. Формулировки разные, результат один.

— Причины?

Артефактор развернул лист и провёл пальцем по столбцу записей.

— Новосибирск ответил, что мнемокристаллы распределены на год вперёд, приоритет у крупных контрактников. Шанхай сослался на загрузку производственных линий. Берлин прислал уведомление о пересмотре условий поставки, с новыми ценами, завышенными вдвое, и сроками в двенадцать месяцев вместо двух. Новгород вежливо предложил встать в очередь. Самое скверное, Ваша Светлость, в том, что каждый из этих отказов по отдельности выглядит разумно. Никакого заговора, никакого злого умысла. Просто у нас после реформ потребности выросли в разы, а мощности Бастионов не бесконечны. Раньше четыре захолустных княжества закупали десяток магофонов в год и пару тракторов раз в пятилетку. А теперь мы подаём заявки на сотни единиц оборудования и требуем их в ближайшие месяцы.

Ещё бы, Сумеречная сталь, как и вставшая на ноги экономика Владимира, позволяла нам и не такие финты.

Я молча выслушал, пока мы проходили мимо стеллажей с готовой продукцией: охранные амулеты, осветительные камни, простейшие усилители магического сигнала. Всё это мастерские Угрюма научились делать сами. Проблема заключалась в том, чего они делать не научились.

— Надо разобраться, насколько объективны отказы, — сказал я, повернувшись к Арсеньеву. — Возможно, это совпадение, возможно, нет. Я свяжусь с Коршуновым сегодня, пусть его люди проверят, получают ли другие княжества технику в прежних объёмах. Если нам отказывают, а соседям продают, мы будем знать точно.

Максим кивнул, убирая лист обратно в карман. Сазанов, молчавший до этого, негромко кашлянул и жестом попросил следовать за ним.

Шестидесятилетний артефактор привёл нас к дальней стене корпуса, где на массивном чугунном основании стоял токарный станок. Добротная машина с латунной табличкой на боку: серийный номер, заводская маркировка, клеймо берлинского производителя. Сазанов положил ладонь на станину, как врач касается больного.

— Два месяца назад вышел из строя подшипник, — произнёс он ровным, лекционным тоном. — Деталь размером с кулак. Замену мы заказали в Берлинском Бастионе, ждали шесть недель и заплатили втрое против первоначальной цены. Без этого станка стоит вся обработка деталей точнее миллиметра. Шесть недель простоя из-за одного подшипника.

Виктор Антонович снял очки, протёр стёкла полой халата и водрузил их обратно на переносицу.

— Ваша Светлость, я преподавал тридцать лет в трёх академиях и за это время хорошо усвоил, что именно могут и чего не могут княжества. Вот что мы умеем: добывать сырьё, плавить руду, выполнять базовую обработку. Ковка, ткачество, простые артефакты. На этом всё. А вот чего мы не умеем… — Сазанов обвёл мастерскую широким жестом. — Каждый станок в этом помещении привезён из Бастиона. Каждый. Мы не производим ни высокоточных токарных, ни фрезерных станков. У нас нет документации, нет чертежей, потому что магическая защита не позволяет использовать нелицензионные запчасти. Сломалось — либо плати, сколько скажут, либо выбрасывай.

Арсеньев подхватил, подойдя к рабочему столу и взяв в руки обычный магофон. Тонкая кристаллическая пластина с потёртым корпусом.

— Возьмём простейший пример. В этом устройстве компоненты от четырёх Бастионов. Мнемокристалл из Новосибирска, электроника из Шанхая, стабилизирующая рунная матрица из Берлина, линза экрана из Еревана. Ни один Бастион не производит магофон целиком, каждый контролирует свою нишу. И ни один не делится секретами производства.

Максим положил магофон обратно и повернулся ко мне.

— С транспортом та же история. Княжества не производят двигателей, шасси, трансмиссий. Каждая машина, каждая запасная часть — импорт. Именно поэтому основным транспортом остаются лошади и подводы. Я собирал кустарные образцы сельхозтехники, которых хватало на нужды Угрюма, покуда он был маленьким городом. Покрыть потребности четырёх объединённых княжеств мне не под силу.

— Химия и фармацевтика, — добавил Сазанов, загибая пальцы. — Базовую алхимию наши мастера освоили, спору нет. Зарецкий с Исаевым делают превосходные зелья. Однако сложные соединения — медикаменты, промышленные реагенты, специальные составы — всё поступает из Бастионов.

Я остановился посреди мастерской. Вокруг гудели плавильные печи, стучали молотки подмастерьев, где-то за стеной шипел пар. Всё это производство, весь труд десятков людей, которым я гордился, теперь выглядело иначе. Фундамент, на котором стоял Угрюм, оказался чужим.

— Бастионы не продают технологии, — подытожил Сазанов, глядя мне в глаза. — Они продают готовые товары. Хотите производить сами — удачи. Понадобится века и армия инженеров, которых негде обучить, потому что инженерные школы тоже находятся в Бастионах. Они развивали свою промышленность столетиями: поколения учёных, исследовательские институты, фабрики. Мы начинаем с кузницы и токарного станка, который даже починить не можем без их разрешения.

Мне не нужно было объяснять, что это значит. Картина складывалась так отчётливо, словно кто-то разложил её передо мной на столе. Княжества добывают сырьё — руду, Реликты, Эссенцию, лес, продовольствие — и везут его в Бастионы. Оттуда получают готовую продукцию втридорога. Классическая колониальная модель, только без колоний. Бастионам не нужно завоёвывать княжества — те сами приходят с мешками Реликтов и уходят с коробками дорогущих магофонов. Система работала столетиями, выгодная для поставщиков и безальтернативная для покупателей.

Я мог мог поставить в каждом княжестве верных людей, выстроить честные суды, вычистить казнокрадов, проложить отменные дороги. Однако всё это ничего не стоило, если моя империя оставалась сырьевым придатком, зависящим от чужой милости.

Перед глазами промелькнули дроны, рой металлических машин, которые чуть не решили исход последнего сражения. Технологии, которых у нас не было и в ближайшем будущем не предвиделось. Кто-то умел собирать такие вещицы, а мы не могли починить подшипник.

— Виктор, — обратился я к Сазанову, — составьте мне полный перечень критических зависимостей. Всё, без чего наше производство встанет в течение полугода. Максим, подготовь отдельный список по коммуникациям и приборам. Мне нужны точные цифры: сколько единиц оборудования, какие сроки износа, откуда поставлялось, есть ли хоть какие-то альтернативы. Списки жду послезавтра.

Оба кивнули.

Я вышел из мастерской на воздух. Вечернее небо над Угрюмом наливалось тёмной синевой, и где-то за крышами производственного квартала поднимался дым от плавильных печей, размывая первые звёзды. Проблема, которую обозначили Сазанов и Арсеньев, не имела быстрого решения, и я это понимал. Я также понимал, что решение существует. Любая стена когда-то была грудой отдельных камней, и разбирать её следовало в том же порядке, камень за камнем. Нужно было лишь найти первый.

Безбородко стоял перед зеркалом в новом костюме, который по-прежнему ощущался чужой кожей. Отражение выглядело убедительно, если не присматриваться к рукам, привыкшим держать оружие, а не бокал.

Екатерина сидела в кресле у туалетного столика, положив на колени раскрытый ежедневник. За две с половиной недели совместной жизни Степан успел заметить, что жена никогда не появлялась перед ним без подготовки. Каждый разговор, каждое замечание, каждый «случайно» оставленный предмет были частью продуманной системы. Он не мог не признать, что система работала.

— Первым подойдёт Леонтьев, — начала Терехова, перелистывая страницу. — Он предсказуем: будет зондировать почву насчёт земельных льгот для своих арендаторов. Отвечайте уклончиво, не давайте обещаний. После него — купец Засыпкин, глава текстильной гильдии. Этот будет жаловаться на таможенные пошлины.

Степан кивнул, поправляя лацканы перед зеркалом. Информация была полезной. Он плохо знал муромскую знать, а Екатерина выросла среди этих людей и различала их повадки так же легко, как он читал диспозицию на поле боя.

— С Засыпкиным сложнее, — продолжила княжна, делая пометку карандашом на полях. — Он контролирует треть текстильного производства в городе. Если снизить пошлины на полтора процента, он станет нашим союзником. Это даст нам голос в Торговом приказе и ослабит позицию Медведкова, который…

— Подождите, — перебил Безбородко, не оборачиваясь от зеркала. — Вы сказали «снизить пошлины».

— На полтора процента, — подтвердила Екатерина, не поднимая глаз от тетради. — Это некритично для казны и даёт Засыпкину повод к лояльности. Далее: боярыня Стоумова будет просить о назначении своего племянника в Земельный приказ. Соглашайтесь, племянник — толковый юноша, а Стоумова имеет влияние на старые роды. С Анцифоровым-младшим, если он осмелится прийти, держитесь холодно, связи его брата с моим отцом ещё под следствием. Позицию по торговым путям обозначьте как временную до завершения аудита Стремянникова. Если спросят о налоговых ставках — ссылайтесь на готовящийся единый кодекс.

Пиромант наблюдал за женой в отражении зеркала, не поворачивая головы. Она говорила размеренно, чуть склонив голову к тетради, водя кончиком карандаша по строчкам. Каждая фраза звучала как инструкция. Кому что пообещать, какие решения озвучить, какую позицию занять. Степан слушал и с каждой секундой всё отчётливее понимал, что происходит.

Из советника Екатерина превращалась в кукловода. Незаметно, плавно, с грацией человека, который привык вести других за собой, оставаясь в тени. В её голове, судя по тону и выверенности каждой рекомендации, давно сложилась определённая картина: из него можно было вылепить приличного правителя. Подтянуть манеры, отшлифовать речь, привить политическое чутьё. Год-другой работы, и готова убедительная имитация. С первого взгляда и не отличишь от настоящего.

— … и наконец, по вопросу снабжения гарнизона, — Терехова перевернула очередную страницу, — озвучьте увеличение жалованья на десять процентов. Это привяжет офицеров лично к вам, а не к…

— Екатерина, — произнёс Безбородко негромко, поворачиваясь от зеркала.

Княжна подняла глаза. Что-то в его голосе, видимо, заставило её остановиться на полуслове.

Пиромант не кричал. Не хмурился. Выражение его лица оставалось ровным, почти спокойным, и лишь тяжёлый взгляд, знакомый каждому, кто служил под его началом, говорил о том, что сейчас звучит не просьба.

— Я благодарен за советы, — сказал он, складывая руки на груди. — Вы знаете Муром лучше меня, и я не дурак, чтобы это отрицать. Скажете, кто из бояр врёт, — выслушаю. Подскажете, где в бюджете дыра, — исправлю. Вы мои глаза и уши в этом городе. Вот только решать за меня вы не будете. Повторяю в последний раз: я не марионетка. Вам ясно?

Карандаш в пальцах Тереховой замер. Она смотрела на мужа, не меняясь в лице, и на протяжении нескольких долгих секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием цикад за окном.

Степан видел, как за её глазами проносится целый вихрь мыслей. Не обида и не злость. Скорее растерянность человека, который привык разбирать механизмы по винтикам, но обнаружил внутри очередного механизма что-то незнакомое. Екатерина выросла среди мужчин, которых можно было направлять незаметно. Покойный Терехов окружал себя именно такими. Податливыми, амбициозными, готовыми принять чужую мысль за свою, если подать её достаточно тонко. А этот солдат с обожжёнными руками не просто заметил нити, он назвал их вслух.

— Как скажете, ландграф, — произнесла Екатерина сухо, закрывая ежедневник.

Она поднялась из кресла, одёрнула юбку и направилась к двери, ведущей в её комнаты. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Шаг ровный, размеренный. Ни единого признака того, что слова мужа задели её, кроме одного: она обращалась к нему по титулу, а не по имени. Для Тереховой это было всё равно что хлопнуть дверью.

Безбородко проводил жену взглядом и повернулся обратно к зеркалу. Отражение смотрело на него с выражением человека, готового к бою. Между ними теперь стоял холод, ощутимый, как зимний сквозняк из-под двери. Степан одёрнул пиджак и пошёл встречать гостей.

До Москвы я добрался к ночи. КПП пропустили мой кортеж без задержки, идентификационные артефакты отработали штатно, считав постоянные пропуска, полученные мной ещё во время прошлого визита, и уже через двадцать минут после пересечения внешнего периметра Муромец остановился у парадного крыльца Большого Кремлёвского дворца.

Я приехал без приглашения и без предупреждения. Позвонил ещё в дороге, коротко обозначил тему, попросил аудиенцию. Секретарь перезвонил через четверть часа: «Князь примет вас в семь». Никакого ожидания в Голубой гостиной среди мелкопоместных просителей, никакого марша через анфиладу приёмных залов. Прямой проход в личный кабинет. Для человека, заехавшего с порога, это было красноречивее любых слов.

Дмитрий Валерьянович встретил меня стоя, у высокого окна с видом на вечернюю Москву. Широкоплечий, с тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках, и резкими чертами лица. Одет он был почти неформально — в простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Рукопожатие оказалось крепким, деловым.

— Прохор Игнатьевич, рад вас видеть, — произнёс князь, указывая на кресло напротив массивного письменного стола. — Чай? Кофе?

— Чай, благодарю, — я сел, оглядывая знакомый интерьер — ничего не изменилось с последнего визита.

Прислуга принесла поднос. Голицын налил себе кофе и сел напротив, закинув ногу на ногу. Несколько минут мы посвятили тому, что дипломаты называют «разговором о погоде».

— Как Мирон? — спросил я.

Московский князь чуть помедлил, прежде чем ответить.

— Лучше, — он отпил из чашки. — Кошмары стали реже. Целители говорят, дети восстанавливаются быстрее взрослых, но иногда я захожу к нему ночью и вижу, что он спит с ночником. Раньше такого не было.

Я кивнул. Маленький мальчик, похищенный прямо на прогулке, перенесённый в чужое княжество и запертый в подвале. Такое не проходит бесследно. Голицын знал, что я вернул ему сына, и эта нить связывала нас прочнее любого договора.

— У Василисы всё хорошо, — продолжил я. — Она в Угрюме, занята академией. Если честно, я её вижу реже, чем Сигурда.

Князь усмехнулся, разгладив складку на манжете.

— Шведский принц, как я слышал, прижился у вас основательно. Василиса пишет мне раз в неделю, и в каждом сообщении его имя появляется не менее трёх раз.

— Достойный человек, — ответил я. — Честный, без гнили. Что редкость среди аристократов его уровня.

Голицын посмотрел на меня внимательно, чуть склонив голову, и в уголках его глаз промелькнуло что-то отцовское, непривычное для человека, привыкшего носить маску правителя.

— Я рад, — произнёс он коротко и поставил чашку на блюдце. — Ну, а теперь о деле. Вы не проехали бы двести километров ради чая и расспросов о моих детях.

Я не стал ходить кругами.

— Моим княжествам перекрыли поставки техники. Магофоны, скрижали, станки, сельхозоборудование, автомобили, запчасти. Это произошло плюс-минус в одно время и под разными предлогами. Мне нужно понять, это целенаправленная акция или системная проблема, и я решил спросить у человека, который знает изнутри, как работает эта машина.

Голицын откинулся в кресле, потёр подбородок указательным пальцем. Несколько секунд он молчал, разглядывая меня так, словно решал, насколько откровенным быть. Затем поднялся, подошёл к двери кабинета и повернул замок.

— То, что я вам сейчас расскажу, — проговорил он, возвращаясь к столу, — не является тайной для глав Бастионов и крупнейших князей. Тайной является то, что все об этом знают и делают вид, что не знают.

Князь сел и сложил руки перед собой.

— Существует система квот. Каждый Бастион имеет право производить строго определённый объём высокотехнологичных товаров. Не больше. Между Бастионами действуют соглашения о разделении специализаций: Москва занимается сборкой транспорта, Новосибирск — телекоммуникациями, Великий Новгород — двигателями внутреннего сгорания, Шанхай — электроникой, Берлин — бронёй и каркасами тяжёлой техники, Баку — оборудованием для нефтяной промышленности, и так далее, и так далее. Эти объёмы распределяются между клиентами заранее, по долгосрочным контрактам. Перераспределить зарезервированные партии нельзя.

— Кто устанавливает квоты? — спросил я.

— Совет глав Бастионов. Квоты пересматриваются раз в десять лет, хотя на моей памяти цифры ни разу существенно не менялись. Формально они рассчитываются на основании так называемой «Теории сдерживания». Вам знаком этот термин?

Я качнул головой. Голицын побарабанил пальцами по столу.

— Официальная доктрина звучит так: высокая концентрация технологий привлекает Бездушных. Чем больше техники в одном месте, тем выше вероятность атаки. Поэтому Бастионы, защищённые мощнейшими укреплениями и боевыми магами, могут позволить себе максимальную насыщенность. Княжества получают ограниченный доступ, чтобы не спровоцировать Гон. Деревни не получают ничего: ни тракторов, ни механизмов, ни даже генераторов. На основе этой теории устанавливаются квоты на производство, контролируется распространение технологий.

Я выдержал паузу, глядя князю в глаза.

— И вы в это верите?

Голицын не отвёл взгляда.

— Ни один глава Бастиона не верит в связь между технологиями и Бездушными, — произнёс он ровно. — Ни один князь, с которым я обсуждал этот вопрос за закрытыми дверями, тоже не верит. Доказательная база этой теории не выдерживает серьёзной критики. Деревни без единого механизма подвергаются нападениям Бездушных не реже городов с мануфактурами. Бастионы, набитые техникой под завязку, переживают Гон успешнее всех.

— Тогда зачем эта система существует?

— Потому что она удобна тем, кто её создал, и потому что все вынуждены подчиняться. Выбора нет. Бастион, который нарушит квоты, столкнётся с объединённым давлением остальных. Князь, который попробует наладить собственное производство, получит санкции или нечто похуже. Система работает принудительно, и псевдонаучная теория нужна лишь для того, чтобы придать ей видимость легитимности среди простонародья.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом раскинулась вечерняя Москва, залитая светом: небоскрёбы, эстакады, движущиеся огни автомобилей. Город, в котором работали заводы, научные институты и инженерные школы, недоступные ни одному княжеству. Услышанное от Голицына укладывалось в картину, которую я начал собирать ещё в мастерских Угрюма, и картина эта мне категорически не нравилась.

Квоты, специализация, зарезервированные объёмы… Формально каждый элемент имел рациональное объяснение.

Первое объяснение происходящему напрашивалось само собой: жадность. Классический картельный сговор. Разделили рынок, зафиксировали цены, устранили конкуренцию и заперли княжества в роли сырьевых поставщиков. Княжества платят втридорога за готовые товары, а сырьё продают по дешёвке. Знакомая схема, ведь жадность — это самый простой и самый частый двигатель подобных конструкций. Прикрытая наукообразной теорией монополия.

Вероятно, я бы на этом и остановился, если бы не одна деталь. Квоты распространялись и на сами Бастионы. Голицын сказал об этом мимоходом, словно о чём-то само собой разумеющемся, и я не сразу зацепился за эту фразу. Да, картели порой ограничивают собственное производство, чтобы удерживать цену, создавать дефицит, увеличивая стоимость каждой единицы товара. Это я понимал прекрасно.

Меня смущало другое: из слов князя следовало, что квоты не менялись десятилетиями. Спрос рос, княжества расширялись, потребности множились, а объёмы производства оставались прежними, неизменным. Торговец, который отказывается производить больше при растущем спросе, теряет прибыль. Значит, прибыль здесь была не главным мотивом. Или не единственным.

Оставался вопрос: кто именно высек эти квоты в камне и почему ни один глава Бастиона за столько лет не попытался их пересмотреть? То ли они не могли, то ли не смели, и я пока не понимал, что из двух вариантов ближе к истине.

Второе объяснение: страх. Бастионы опасаются, что усилившиеся княжества однажды объединятся и бросят вызов существующему порядку. Сдерживание из осторожности. Это выглядело разумнее, чем голая жадность, и объясняло размах системы. Одно дело завысить цену на магофоны, другое — выстроить глобальную доктрину с научным обоснованием, санкциями и тайными убийствами несогласных. Страх перед конкурентом мог оправдать такие меры.

И всё же что-то в этой конструкции казалось мне избыточным. Даже страх имеет пределы рациональности. Убить одного предприимчивого князя — понятно. Задавить санкциями второго — логично. Выстроить целую систему контроля, охватывающую всё человечество, и подпереть её заведомо ложной научной теорией, в которую не верят сами авторы?.. Для чистой коммерции это слишком сложно. Для перестраховки — слишком жестоко. Зачем убивать тех, кого достаточно разорить? Зачем фабриковать научную доктрину, если хватило бы обычных торговых ограничений?

Я не мог отделаться от ощущения, что слишком много «случайностей» складываются в узор, а в таких случаях за ними обычно стоит чужая воля. Вся эта махина работала не на обогащение и не на безопасность. Она работала на то, чтобы ничего не менялось. Чтобы княжества оставались там, где находились сто лет назад. Кому это нужно и почему, я пока не понимал, и незнание раздражало меня сильнее, чем сама проблема.

Я вернулся к столу.

— Допустим, я не могу купить нужный объём. Тогда продайте мне технологии. Я буду производить сам.

Голицын покачал головой.

— Передача технологий производства высокотехнологичных товаров запрещена. Это красная линия, которую не пересекал ни один Бастион за всю историю соглашений. Нарушителю грозит коллективный ответ всех остальных.

— Есть обходные пути?

— Нет легальных. Можно перекупать излишки у других княжеств, если таковые найдутся. Можно искать неофициальные каналы, рискуя санкциями. Можно развивать то, что не попадает под ограничения: магическое ремесло, алхимию, артефакторику кустарного уровня. Всё это полумеры.

Мысли мои сразу рванули к финишу и сделали неутешительный вывод. Империя без собственных технологий оставалась колоссом на глиняных ногах. Я мог завоевать хоть всё Содружество, выстроить непробиваемые стены и разбить любого врага. Всё это теряло смысл, если за каждым подшипником, каждой линзой, каждым мнемокристаллом приходилось ехать к тем, кто диктовал цену и условия. Заставить Бастионы делиться секретами силой тоже не получалось — соглашение о коллективном ответе превращало войну с одним Бастионом в войну со всеми.

Я допил остывший чай и поставил чашку на стол.

— Дмитрий Валерьянович, у нас с вами состоялся разговор примерно за месяц до муромской кампании. Вы предложили мне провести войну с Тереховым.

Голицын хотел наказать покойного муромского князя его за провокацию на балу, столкнувшую меня с Сигурдом, но не мог вступить в конфликт лично, чтобы не нарушить соглашение между Бастионами о неучастии в войнах.

— Взамен вы обещали мне право на полномасштабное производство пороха, артиллерии и боеприпасов с официальным признанием Москвы.

Голицын слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым.

— В тот момент я отказался, однако Терехов сам дал повод для войны. Результат тот, которого вы и добивались: муромский вопрос закрыт. Я хочу знать: вы считаете ваше обещание действительным?

Тишина повисла между нами. За окном мерно гудел вечерний город. Голицын смотрел на меня, сцепив пальцы, и я видел, как за его спокойным взглядом работает расчёт. Дмитрий Валерьянович был прагматиком до мозга костей. Формальные придирки вроде «вы не выполнили моё задание, вы действовали по собственной инициативе» были не в его стиле. Результат достигнут. Он получил то, что хотел. Теперь моя очередь.

— Монополия Бастионов на производство стратегического вооружения — одна из фундаментальных основ системы, — произнёс Голицын наконец, взвешивая каждое слово. — Любые попытки независимых князей наладить производство пороха или артиллерии обычно заканчиваются быстро и печально.

Это я знал. Ещё торговец Аристарх Фадеев рассказывал о «загадочных смертях излишне предприимчивых князей», которые пытались выйти на рынок вооружений.

Голицын поднялся, подошёл к окну и некоторое время стоял, глядя на ночную панораму. Затем повернулся ко мне.

— Да. Обещание действительно. Вы получите право на производство пороха, артиллерии и боеприпасов с признанием Московского Бастиона. Документацию, спецификации и специалистов для обучения.

Если Голицын выполнял обещание, это становилось первой трещиной в технологическом потолке. Не станки, не электроника, не транспортные двигатели. Собственное производство стратегического вооружения, независимое от чужих поставок и чужих квот. Фундамент, на котором можно строить дальше.

— А ограничения? — спросил я. — Запрет на передачу технологий, коллективный ответ, всё, о чём вы мне только что рассказали?

Голицын вернулся к столу и сел, расправив плечи.

— Порох, артиллерия и боеприпасы — не мнемокристаллы и не двигатели, — ответил он. — Их производит почти каждый Бастион, потому что ни один из нас не может позволить себе зависеть от соседа в вопросах вооружения. Иначе тот, кто монопольно производил бы оружие, начал диктовать свою волю остальным. Именно поэтому стратегические отрасли дублируются повсеместно. Вы не ломаете систему разделения специализаций, потому что здесь нет специализации. Вы получаете то, что и так производят все Бастионы.

Князь чуть наклонился вперёд.

— Тем не менее передача этих технологий княжеству — прецедент, и прецедент чувствительный. Речь идёт об исключении. Одном конкретном исключении для одной конкретной категории. Ничего сверх того. Прохор Игнатьевич, я надеюсь, вы понимаете разницу между открытой дверью и щелью, в которую я с трудом просовываю для вас эту уступку.

— А если другие Бастионы возразят?

— С этим я разберусь, — Голицын откинулся в кресле.

Я понимал. И принимал. Щель в стене — уже достаточно, когда знаешь, как с ней работать.

— Благодарю, Дмитрий Валерьянович. Я ценю это.

Князь кивнул. Разговор перешёл на второстепенные темы, утратив прежнее напряжение. Через полчаса я покинул Кремлёвский дворец и вышел к ожидавшему автомобилю, унося с собой два результата: понимание системы, которая держала княжества на коротком поводке, и первую возможность этот поводок ослабить.