Император Пограничья 19

Глава 17

Приёмный зал муромского дворца гудел десятками голосов. Свечи в бронзовых канделябрах бросали тёплый свет на вощёные дубовые панели, на портреты прежних правителей в тяжёлых рамах, на длинный стол с закусками, к которому никто покамест не подходил. Светокамни давали ровное холодное сияние, удобное для работы, но для приёмов во многих княжествах предпочитали живой огонь — он создавал нужное настроение.

Безбородко вошёл широким шагом, машинально одёрнув пиджак. Раздражение после разговора с Екатериной никуда не делось, засело между лопатками привычным мышечным напряжением, как перед боем. Лица повернулись к нему, и он уловил в них целый спектр: осторожность, любопытство, снисходительность.

Муромская знать присматривалась к новому ландграфу, как скупщик присматривается к сомнительному товару — вроде бы и цена привлекательная, и продавец нахваливает, а всё равно что-то не так. Женат на княжне, назначен самим князем Платоновым, а всё равно берёт сомнение: уж больно быстро поднялся, уж больно чужой. Ещё и титул этот новомодный и оттого непонятный…

Первым подошёл Леонтьев, начальник Земельного приказа. Заговорил об арендных ставках, перескакивая с цифры на цифру, словно проверяя, следит ли ландграф за нитью разговора. Пиромант слушал, скрестив руки на груди, и перебил на середине фразы:

— Арендные ставки будут пересматриваться после завершения аудита. Раньше ничего не обещаю.

Леонтьев моргнул и отступил с поклоном. Слишком коротко, слишком рублено. Екатерина советовала ответить уклончиво. Он вместо этого отрезал. Результат вышел тот же, а впечатление иное.

Засыпкин, глава текстильной гильдии, грузный купец с окладистой бородой и цепким взглядом, завёл речь о таможенных пошлинах, перемежая жалобы намёками на собственную значимость. Безбородко позволил ему договорить и произнёс:

— Пошлины будут пересмотрены в рамках единого кодекса Его Светлости. Конкретные предложения подавайте в канцелярию письменно.

Ответ получился не элегантным, зато честным. Где-то излишне прямо, где-то неловко, однако сам, без чужих шпаргалок.

Между разговорами он бросал взгляды через зал. Екатерина стояла у дальнего окна с бокалом белого вина. Платье тёмно-зелёного шёлка, волосы собраны в строгий узел, лицо непроницаемое, словно вырезанное из слоновой кости. Она ни разу не посмотрела в его сторону, ледяная и отстранённая.

Рядом с ней попыталась завести разговор супруга одного из бояр, пухлая женщина в лиловом. Терехова что-то ответила ей коротко, не улыбнувшись, и отвернулась обратно к окну. Женщина покраснела и быстро отошла.

Именно в эту секунду прозвучал голос, негромкий, зато отчётливый для ближайших групп гостей.

— Вот уж верно говорят: яблоко от яблони… Отец людей в клетках держал, а дочка через губу общается. Прогресс, можно сказать. Только батюшки-то больше нет, а замашки остались.

Боярин стоял вполоборота к Екатерине и обращался как бы в пространство, ни к кому напрямую. Классический приём: оскорбить, сохранив возможность отпереться.

Безбородко повернул голову. Говорил невысокий лысеющий боярин лет сорока с мясистым лицом и красными прожилками на щеках. Глеб Анцифоров. Его старшего брата Петра, бывшего казначея при Терехове, арестовали за финансирование тайных лабораторий, а собственные связи Глеба с покойным князем всё ещё предстояло проверить следственной группе. Человек, у которого земля горела под ногами. Видимо, злость, копившаяся неделями, нашла удобную мишень в женщине, которая носила ту же фамилию, что погубила род Анцифоровых, и при этом каким-то образом не просто вышла сухой из воды, а сохранила власть и положение.

Впрочем, Степан понимал и другое. Все в этом зале понимали. После захвата Мурома Екатерина Терехова превратилась из княжны, чьё слово решало людские судьбы, в декорацию. Номинальная жена при номинальном ландграфе, за спиной которого стоял Платонов. Вчерашние просители, годами заискивавшие перед её отцом, теперь могли позволить себе роскошь равнодушия, а кое-кто и откровенной дерзости.

Несколько пар глаз скользнули к Тереховой. Та не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, и лишь пальцы на ножке бокала побелели.

Степан стоял в десяти шагах от боярина. Злость на жену никуда не делась, она пыталась сделать из него куклу, и он эту попытку пресёк, всё так. Однако это не имело ровным счётом никакого значения, потому что лысеющий боярин унизил его жену в его доме.

Пиромант двинулся через зал быстрым шагом, от которого расступались гости, читая в лице ландграфа что-то такое, чему не хотелось стоять на пути. Анцифоров-младший заметил его слишком поздно. Безбородко остановился перед ним, и боярин вынужден был задрать голову: ландграф был выше на полторы головы и шире в плечах вдвое. Шрам через щёку и ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под манжет, дополняли картину лучше любых слов.

— Моя жена, — произнёс Степан ровным голосом, разнёсшимся по притихшему залу, — ландграфиня Муромская, урождённая княжна. Оскорбить её, значит оскорбить меня. Если у вас есть к ней претензии, предъявляйте их мне. Здесь и сейчас или на дуэли, как вам удобнее. Выбирайте!

Воздух вокруг пироманта дрогнул. Лёгкое марево, какое поднимается над раскалённым камнем в полдень, поплыло от его плеч, и ближайшие гости инстинктивно подались назад. Огня ещё не было, лишь его обещание, и все в зале это поняли.

Анцифоров-младший побледнел, затем покраснел. Глаза его метнулись по сторонам в поисках поддержки, которой не нашлось.

— Я… Ваше Сиятельство, вы меня неверно поняли, — пробормотал боярин, отступив на полшага. — Прошу прощения, если мои слова были истолкованы…

— Не истолкованы, — перебил Безбородко, не повышая голоса. — Услышаны. Извинитесь перед моей супругой.

Анцифоров-младший повернулся к Екатерине и поклонился глубже, чем требовал этикет.

— Прошу прощения, Ваше Сиятельство. Мои слова были неуместны.

Терехова едва заметно наклонила голову, принимая извинения. Лицо её не выразило ничего.

Екатерина смотрела в широкую спину мужа, и привычная схема, которой она привыкла объяснять мир, давала сбой. Полчаса назад этот человек отчитал её наедине, жёстко обозначив границу, через которую ей не следовало переступать. А сейчас встал перед всем залом, заслонив её собой от того же самого муромского боярства, среди которого она выросла. Не потому что ему выгодно. Не потому что она попросила. Он злился на неё, Терехова видела это по напряжению в плечах, по скупости движений. И всё равно не позволил чужому человеку унизить свою жену в собственном доме. Это был не расчёт и не политика. Это был характер, с которым Екатерина пока не знала, что делать.

Безбородко, меж тем, развернулся и отошёл к столу, налив себе воды из хрустального кувшина. Марево рассеялось. Приём продолжился, однако тональность в зале переменилась: разговоры стали тише, взгляды в сторону ландграфа — осторожнее.

Гости разъехались к десяти. Прислуга убирала посуду и гасила свечи. Разминая затёкшую шею, Безбородко стоял в полутёмном коридоре второго этажа, у высокого стрельчатого окна, расстёгнув верхнюю пуговицу рубашки и ослабив бабочку. Костюм, заказанный Екатериной у портного, сидел хорошо, пиромант должен был это признать, хотя и не стал бы говорить вслух.

Шаги за спиной он различил раньше, чем услышал голос. Лёгкие, размеренные, с характерным стуком каблуков по паркету. Терехова остановилась в двух шагах.

Несколько секунд они молчали. Степан смотрел в тёмное окно, за которым виднелись крыши спящего города. Екатерина стояла чуть позади, сцепив руки перед собой.

— Спасибо… Степан, — произнесла она негромко.

Он обернулся. Впервые за почти три недели совместной жизни она обратилась к нему по имени и на «ты». Без титула, без дистанции, без ледяной вежливости, которой окутывала каждую фразу. Лицо её оставалось сдержанным, подбородок чуть приподнят, и лишь что-то в глазах, какая-то неуверенность, совершенно ей несвойственная, выдавало, чего стоили эти два слова.

Безбородко коротко кивнул.

— Тебе не за что благодарить. Ты моя жена.

Сказал и поймал себя на том, что фраза прозвучала мягче, чем он рассчитывал. Повисла тишина. Оба стояли рядом, и впервые за всё время между ними не было ни холода, ни привычного поединка. Степан не знал, что с этим делать. Он умел выжигать укреплённые точки, умел стрелять на звук и ломать кости в рукопашной. Тишина рядом с женщиной, которая смотрела на него не с расчётом и не с превосходством, а с чем-то незнакомым, выбивала его из колеи.

— Спокойной ночи, — проговорил он чуть хрипло и кашлянул, прочищая горло.

Екатерина кивнула и пошла к своим комнатам. Шёлк платья тихо шуршал в пустом коридоре. У двери она остановилась и обернулась. Губы приоткрылись, словно она собиралась что-то добавить. Степан ждал, не шевелясь. Терехова помедлила мгновение, качнула головой, отвечая на собственный невысказанный вопрос, и скрылась за дверью.

Безбородко выдохнул, повернулся обратно к окну и долго стоял, глядя на крыши Мурома. Между лопатками до сих пор сидело напряжение, однако теперь оно ощущалось иначе.

Я толкнул дверь, не постучав. В руке была четвёртая редакция списка гостей, нужно было проговорить с Ярославой последнюю дюжину имён, прежде чем Савва отправит приглашения.

Вместо рабочего кабинета меня встретила картина, к которой я оказался не готов.

Посреди гостиной стояла Ярослава в свадебном платье. Белоснежный шёлк с серебряной вышивкой по лифу облегал её фигуру, переходя ниже талии в широкую юбку, которую две служанки расправляли на полу, стоя на коленях. Третья держала шкатулку с булавками. Медно-рыжие волосы были распущены по плечам вместо привычной боевой косы, и в тёплом свете из окна они отливали старым золотом. Мажордом Савва стоял чуть в стороне, сцепив руки за спиной, и что-то тихо обсуждал с пожилой портнихой в очках.

Ярослава увидела меня и округлила глаза.

— Нет, нет, нет! — она замахала руками, едва не выронив подол. — Прохор, если ты сделаешь ещё один шаг, я натравлю на тебя Савву, — княгиня подхватила юбку и развернулась спиной, загораживая платье собственным телом, словно речь шла о военной тайне. — И трёх портних с булавками!

— Мне нужно обсудить список, — я помахал листами, не двигаясь с места.

— Список подождёт! Жених не должен видеть платье до свадьбы! — Засекина ткнула пальцем в сторону двери, но уголки её губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. — Закрой глаза и пяться к двери. Медленно. Не подглядывай!

— Это суеверие, а платье тебе очень идёт, — заметил я, разглядывая серебряную вышивку на лифе. Искусная работа. Засекина в этом платье выглядела так, что у меня на секунду перехватило дыхание, хотя признаваться в этом я не собирался.

— Суеверие, которому века, — отрезала Ярослава, подхватывая юбку и разворачиваясь ко мне. Служанки едва успели убрать булавки. — Ты можешь быть хоть трижды Архимагистром, но приметы мы нарушать не будем. Выйди и подожди в коридоре.

Одна из служанок подавила смешок. Савва деликатно кашлянул.

— Ваша Светлость, возможно, будет уместно…

— Ярослава, Савва, список гостей, — перебил я, разворачивая листы на ближайшем столике. — Четвёртая редакция. Нужно согласовать сегодня.

Засекина закатила глаза.

— Ты невозможен, — бросила она, но уже подходила к столу, подхватив юбку одной рукой, чтобы не наступить на подол. Служанки засуетились следом, одна придерживала шлейф, другая убирала булавки из волос. — Ладно, давай посмотрим.

Савва занял место за её левым плечом, раскрыв кожаную папку. — Голицын и Посадник, — начал я. — Почётное место за главным столом.

— Обязательно, — кивнула Ярослава. — Оболенский и Разумовская тоже за главным столом. Это не обсуждается.

— Не обсуждается, — согласился я.

— Потёмкин, — произнесла Ярослава, проведя ногтем по следующей строке.

Я скрипнул зубами. Смоленский князь, участвовавший в коалиции Шереметьева, Щербатова и Вадбольского, чьи агенты влияния работали в половине княжеств.

— Не пригласить его — значит открыто объявить войну, — сказала Засекина, и по тону было ясно, что ей это нравится не больше, чем мне, — а он всё-таки глава Бастиона.

— Я в курсе.

— Значит, приглашаем. Третий стол, левый фланг. Достаточно далеко от тебя, чтобы вы не обменивались взглядами весь вечер, достаточно близко, чтобы он чувствовал себя замеченным. Рядом с ним посади кого-нибудь из нейтральных, чтобы разговор не скатился в заговор за закусками.

Я посмотрел на Савву. Мажордом слегка кивнул, подтверждая, что услышал.

— Дальше, — продолжил я. — Тюфякин из Суздаля, Трубецкой из Покрова, Вяземский из Арзамаса, Бабичев из Черноречья, Демидов из Нижнего Новгорода, Яковлев из Мурманска.

— Кто в орбите твоего влияния, кто на подходе, кто на перемирии, — кивнула Ярослава. — Второй и третий столы, ближе к центру. Демидова и Яковлева не ставь рядом, они друг друга терпеть не могут с прошлой осени, как прошлый глава рода «внезапно» умер.

— Далее, — я заглянул в список. — Те, кто был на звонке во время попытки собрать коалицию, проявил нейтралитет и не связан родством с Гильдией Целителей. Соответственно, Одоевскую и Долгорукова мы не зовём. Остаются: Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, Невельский из Благовещенска, Татищев из Уральскограда, Дулов из Иваново-Вознесенска, Несвицкая из Пскова, Мышецкий из Курска, Репнин из Тамбова, Кочубей из Ростова-на-Дону.

— Восемь человек, которые предпочли промолчать, — хмыкнула Засекина. — Приглашение на свадьбу — сигнал, что ты не злопамятен.

— Или что я помню каждого, кто промолчал.

— Савва, рассади их так, чтобы каждый сидел рядом с кем-то из наших людей, — распорядилась Ярослава. — Пусть чувствуют тёплый приём.

— Будет исполнено, — мажордом сделал запись в папке. — Позвольте уточнить: княжеских супруг и супругов тоже приглашаем? Если да, потребуется дополнительный стол для сопровождающих лиц.

— Безусловно, — подтвердил я.

— Тогда нужно решить, кто из наших дам готов развлекать гостей за малым столом, — продолжил Савва. — Боярыня Селезнёва? Ладыженская?

Ярослава принялась перебирать имена, сверяясь с планом рассадки, который уже напоминал схему минного поля. Савва вносил коррективы, уточняя, кто с кем враждует, кто кому задолжал, кого посадить спиной к окну, чтобы свет бил в глаза визави и давал психологическое преимущество.

Тысячу лет назад, в прошлой жизни, я звал дружину на пир и ставил бочку мёда посередине двора. Рассадка и тогда была делом чести: ближние соратники по правую руку, заслуженные воины по левую, остальные по старшинству. Кто-то обижался, кто-то лез в драку за место, но всё решалось просто — я рявкал, и вопрос был закрыт.

Разница в масштабе: тогда я рассаживал три десятка ближников, и все знали, кто чего стоит. Сейчас Савва жонглировал полусотней имён, за каждым из которых стояли армии, казна и сложная сеть обид, долгов и родственных связей. Вдобавок, тогда обиженный мог вызвать соперника на поединок тут же, у стола, и к утру вопрос был исчерпан. Сейчас обиженный напишет колонку в газете, и последствия окажутся хуже, чем от десятка поединков.

Ярослава подняла голову от списка, посмотрела на моё лицо и прижала ладонь ко рту. Потом засмеялась, по-настоящему, запрокинув голову. Смех был грудной, совсем не светский.

— Что? — не понял я.

— Ты, — выдавила она сквозь смех, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ты выглядишь точно так же, как когда увидел две тысячи дронов над полем. Только тогда ты не растерялся.

Я хмыкнул.

— У меня всё под контролем.

— Ты дракона создавал с меньшим усилием на лице, — выдавила Засекина сквозь смех.

— Дракон слушался одного приказа. Попробуй прикажи полусотне князей сесть, где велено.

Она фыркнула, и Савва позволил себе едва заметную улыбку.

— Волконские, — произнёс я, когда смех стих.

Ярослава замерла.

— Не пригласить их — значит оскорбить, — сказал я ровным тоном.

— Пусть оскорбляются, — ответила Засекина, и серо-голубые глаза на мгновение стали жёсткими. — Они мне не родня. Родня не бросает тебя в беде. Они бросили.

Я вычеркнул Волконских из списка.

Ярослава повернулась к служанкам, тихо ждавшим у стены.

— Идите. Я позову, когда понадобитесь.

Девушки вышли. Савва остался.

Засекина положила руки на стол и несколько секунд разглядывала собственные пальцы.

— Я хочу надеть платье матери, — сказала она тихо. — То самое, в котором мама венчалась с отцом и потом короновалась. Одна из горничных спрятала его во время переворота и хранила десять лет, пока я не вернула Ярославль.

Она подняла голову и провела руками вдоль лифа.

— Проблема в том, что Корниловы прислали мне вот это платье в подарок. Их род поддерживал отца до самого конца, и они заказали его у лучших портних Ярославля. Работа великолепная, я не могу этого не признать. Отказаться — значит оскорбить людей, которые хранили верность моей семье, — Ярослава помолчала. — Только душа у меня лежит к другому. А оно скромное. Слишком скромное для свадьбы с правителем трёх княжеств. И давно вышло из моды, которая переменчива, как ветер.

Савва негромко откашлялся.

— Позвольте заметить, Ваша Светлость, — начал мажордом, обращаясь к Ярославе с привычной мягкой настойчивостью. — Событие такого масштаба будут обсуждать по всему Содружеству. Платье от ярославских мастеров, присланное Корниловыми, несомненно произведёт впечатление. Это политический жест. Платье покойной княгини Елизаветы Ивановны прекрасно и бесспорно ценно, однако фасон двадцатипятилетней давности и простой крой могут быть восприняты неоднозначно.

Ярослава молчала, сжав губы. Я видел, как напряглись мышцы на её скулах.

— Если она хочет, пусть наденет платье матери, — твёрдо сказал я.

Оба повернулись ко мне.

— Она — княгиня Засекина. Кто хочет обсуждать — пусть обсуждает. А Корниловым мы окажем публичные почести, чтобы показать, что в отказе от их подарка нет злого умысла.

Савва поклонился, принимая решение без возражений. Он служил при трёх правителях и знал, когда спор закончен.

Ярослава смотрела на меня, и в этом взгляде была благодарность, которую она никогда не выразила бы словами. Для неё это было не просто платье. Это был запах материнских духов и отцовский смех, когда её мир ещё не рухнул. Единственная нить, связывавшая Засекину с родителями, которых она потеряла в шестнадцать лет.

Я не стал ничего добавлять. Придвинул к себе список и вновь пробежался глазами по фамилиям.

Капитан Горелов ждал ландграфа Черкасского у казарм, выстроив роту на утреннем плацу. Стрельцы стояли ровно, подтянув ремни и начистив бляхи, потому что визит начальства всегда означал либо нагоняй, либо смотр. Тимур приехал верхом, в сопровождении адъютанта и пары угрюмских гвардейцев, спешился у коновязи и не спеша прошёл вдоль строя, оглядывая лица. Восемьдесят с лишним человек смотрели на нового хозяина Костромы настороженно и выжидающе.

Горелов шагнул навстречу, отдавая рапорт. Крепкий мужчина лет сорока пяти, с вечно красными щеками и тяжёлыми руками, он служил в Костромских Стрельцах пятнадцать лет и привык к определённому порядку вещей. Новые патрульные маршруты, присланные из Владимира, в этот порядок не вписывались. Больше недели капитан подписывал приказы и с методичным упрямством продолжал отправлять людей для решения старых задач, ссылаясь то на нехватку людей, то на распутицу, то на обязательства перед купцами.

Тимур знал из рапортов Гальчина, что за саботажем стоит не злой умысел, а привычка: при Щербатове Стрельцов использовали как конвой торговых караванов, а систематическое патрулирование трактов не велось вовсе. Горелов пятнадцать лет охранял купеческие подводы и просто не понимал, чего от него хотят. Ломать эту привычку приказом означало получить ещё один месяц тихого сопротивления.

Выслушав рапорт, Черкасский кивнул и повернулся к строю.

— Господа Стрельцы, — начал он, заложив руки за спину. — Прежде чем говорить о делах, хочу отметить одну вещь. Мне повезло с командиром вашей роты. Капитан Горелов знает костромские леса и тракты лучше любого человека в этом городе. Пятнадцать лет службы здесь — это опыт, который невозможно заменить ничем.

Горелов чуть выпрямился, неожиданно польщённый. Тимур заметил это краем глаза, не поворачивая головы.

— Именно поэтому я хочу попросить капитана о помощи, — продолжил ландграф. — Князь Платонов потребовал усилить защиту трактов, а я в Костроме без году неделя. Мне нужен человек, который покажет, где Бездушные появляются чаще, какие деревни под ударом, где не хватает дозоров.

Он наконец повернулся к Горелову.

— Капитан, я рассчитываю на вас. Составьте карту проблемных участков, отметьте слабые места и предложите маршруты, которые реально закроют дыры в патрулировании. Мне нужен ваш опыт, а не эти кабинетные схемы из Владимира.

Горелов открыл рот, закрыл и кивнул. Публичная похвала, произнесённая перед строем, повязала его крепче любого приказа. Отказаться от роли эксперта означало признать перед собственными людьми, что пятнадцать лет службы не стоят ничего.

Тимур ещё не закончил. Пройдясь вдоль первой шеренги, он остановился и заговорил чуть тише, заставив строй напрячь слух.

— При прежнем князе патрулированию уделялось мало внимания. На тракте из Ярославля мы встретили двух Бездушных в десяти километрах от города. Трухляки, ничего серьёзного. В следующий раз это может быть стая, и она выйдет на деревню, где живут семьи ваших земляков. Когда это случится, люди спросят: где были дозоры?

Тишина на плацу стала плотной. Черкасский не смотрел на капитана, обращаясь к строю, и именно это делало давление невыносимым.

— Капитан Горелов, — Черкасский развернулся к нему с выражением полного доверия на лице, — жду карту к полудню. И ещё: я выделю вам дополнительно двадцать человек из резерва для усиления ночных дозоров. Распорядитесь ими по своему усмотрению.

— Будет исполнено, Ваше Сиятельство, — ответил Горелов, и голос его прозвучал твёрдо, без колебаний.

Тимур кивнул и направился к лошади. Тот же приём годами срабатывал во время его работы на Демидовых: назови человека незаменимым перед его товарищами, и он сам прибежит доказывать, что похвала заслужена.

К полудню карта лежала у него на столе. Горелов отметил одиннадцать проблемных участков, предложил шесть новых маршрутов и запросил ещё десять человек сверх обещанных двадцати. Тимур утвердил всё, включая дополнительных людей.

После обеда в кабинет ландграфа пришёл Гальчин, невысокий жилистый человек с цепким взглядом, возглавлявший следственную группу Крылова. Новость была тревожной: кто-то из костромских бояр вёл переписку с Потёмкиным в Смоленске. Содержание писем и конкретные имена установить не удалось. Сами письма были анонимными, отправитель не указан.

Имя получателя всплыло лишь благодаря перехвату данных почтового ведомства на заставе. Сами послания уже ушли адресату. Прямого запрета на переписку не существовало, повода для арестов тоже, однако Потёмкин голосовал за осуждение Прохора, и Тимур почувствовал знакомый привкус заговора. Он поблагодарил Гальчина и попросил продолжать наблюдение.

Весь остаток дня Черкасский провёл за подготовкой к вечеру. Велел накрыть стол в Гербовом зале на двадцать персон, достать лучшее вино из щербатовских погребов и пригласить ряд представителей местной знати. Список гостей ландграф составил сам, включив дюжину старых костромских фамилий и нескольких купцов первой гильдии.

Вечером местные бояре и купцы расселись за длинным столом при свечах и серебре. Тимур сидел во главе, ведя непринуждённую беседу о текстильных мануфактурах, речных пошлинах и ценах на лён. Он слушал больше, чем говорил, запоминая, кто к кому обращается, кто кого избегает, кто смотрит на ландграфа с опаской, а кто с расчётливым интересом.

После третьей перемены блюд и второго кувшина вина, когда разговоры стали громче, а плечи расслабленнее, Черкасский откинулся на спинку кресла и потёр переносицу, изображая усталость. Сидевший справа боярин Милютин, грузный мужчина с жидкой бородкой, спросил, всё ли в порядке.

— Устал, — признался Тимур с коротким вздохом. — Из Владимира третья депеша за неделю. Князь Платонов требует отчёт по каждой статье расходов, по каждому метру дороги. Аудиторы перетряхивают казну до последней копейки. Я понимаю, зачем это нужно, но иногда кажется, что наместникам доверяют меньше, чем караульным собакам.

Он произнёс это негромко, словно делясь усталостью с соседом по столу, и тут же поправился, добавив с натянутой улыбкой:

— Впрочем, это мои трудности. Не стоило портить вечер.

Фраза разошлась по столу, как круги по воде. Черкасский видел, как переглянулись трое гостей: Милютин, сухопарый Тропинин с нервными руками и молчаливый Зотов, державшийся весь вечер особняком.

Остаток вечера прошёл в непринуждённой атмосфере. Тимур шутил, расспрашивал о семьях и ни разу не вернулся к теме Владимира.

Гости начали расходиться ближе к полуночи. Милютин задержался последним, понизив голос и придвинувшись к Тимуру.

— Ваше Сиятельство, я слышал, что вы сказали за столом. Хочу, чтобы вы знали: в Костроме есть люди, которые ценят разумного правителя. И если давление из Владимира станет невыносимым… у меня есть друзья в Смоленске. Люди, способные помочь сбросить это ярмо.

Черкасский изобразил на лице смесь удивления и осторожной заинтересованности, знакомую ему по годам работы на Демидовых.

— Благодарю вас. Мне нужно подумать, но, думаю, мы ещё непременно вернёмся к этому разговору.

Милютин кивнул и удалился. Через четверть часа Тропинин предложил «обсудить альтернативы», упомянув «влиятельных людей, которые не одобряют политику Платонова». Зотов подошёл третьим, уже на крыльце, заговорив о «взаимовыгодном сотрудничестве». Каждого Тимур поблагодарил, каждому пообещал подумать.

Закрыв дверь за последним гостем, Черкасский прошёл в кабинет и при свете лампы записал всё услышанное. Через час отчёт ушёл Родиону Коршунову. Он содержал имена троих бояр, описание контактов и связей каждого, дословные цитаты предложений, а также рекомендация не арестовывать пока никого, а поставить на наблюдение. Потёмкинская сеть в Костроме была раскрыта, и теперь каждое письмо в Смоленск будет проходить через руки людей Коршунова, прежде чем достигнет адресата.

Тимур убрал копию отчёта в сейф. Навыки, приобретённые на службе у Демидовых, оказались полезнее любого магического дара. Пиромантией можно сжечь дом. Правильно поставленной фразой за ужином можно сжечь потенциальный заговор.