Император Пограничья 19

Глава 18

Муром менялся, но перемены были не из тех, что бросаются в глаза прохожему на улице, а из тех, что чувствуются по мелочам: по выражению лиц стражников у ворот, по тону купеческих разговоров в лавках, по тому, как чиновники канцелярии перестали запирать двери на обед раньше положенного.

Безбородко взялся за городскую стражу в первую неделю. Он провёл ревизию лично, обойдя все казармы, заглянув в каждый оружейный склад, проверив каждый журнал дежурств. Результаты его не удивили, потому что удивляться было нечему: при Терехове стража существовала как декорация, кормившаяся с рынков и мелкого рэкета. Половина людей числилась на бумаге, четверть оставшихся не умела толком стрелять, а командиры получали жалованье за подчинённых, давно переведённых в другие подразделения или умерших.

Безбородко начал наводить порядок ещё до прибытия аудиторской команды Стремянникова, которая должна была провести полную ревизию муромских финансов. Он мог дождаться проверяющих, переложить на них грязную работу и начать с чистого листа. Вместо этого взялся сам, потому что ждать не умел и не хотел. Степан об этом не задумывался, но именно так поступает настоящий аристократ, твёрдо знающий, что убирать грязь не стыдно, стыдно жить в грязи.

Ландграф разобрался со стражей так, как привык разбираться с проблемами на службе в ратной компании: вычеркнул мёртвые души из списков, собрал офицеров в казарменном дворе и объяснил им новый порядок коротко, внятно, не оставляя места для толкований. Те, кто умеет служить, будут получать честное жалованье. Те, кто не умеет, пройдут переподготовку по владимирскому образцу. Те, кто не хочет ни служить, ни учиться, свободны, и пусть ищут себе другого покровителя.

Трое офицеров подали прошения об отставке в тот же день. Безбородко подписал их без единого вопроса.

Оставшихся пиромант гонял лично, являясь на построение затемно, когда город ещё спал. Муромские бояре, поначалу презиравшие «мужика на троне», привыкшие к тому, что военные вопросы решаются в кабинетах за чаем с коньяком, довольно скоро обнаружили неудобную правду: этот «мужик» прошёл семь лет в ратной компании, выжил в лаборатории Терехова, участвовал в боевых операция князя Платонова и в кампании против Владимира, Гаврилова Посада, Мурома, Ярославля и Костромы.

Он знал, как выглядит засада на лесной дороге, сколько патронов нужно на подавление огневой точки и как оптимально применять боевую магию, чтобы поддержать бойцов, а не помешать им. Саботировать такого человека было затруднительно. Тех, кто всё-таки пытался водить его за нос, ландграф вызывал к себе и разносил по-солдатски, не понижая голоса и не подбирая выражений, зато справедливо: каждое обвинение подкреплял фактами, а не домыслами. Боярин Леонтьев, попробовавший подсунуть завышенные цифры по земельным арендам, вышел из кабинета ландграфа красный до корней волос и больше подобных попыток не предпринимал.

Екатерина Терехова занималась другой стороной той же работы. Пока муж перестраивал стражу и проводил аудит военных ресурсов, ландграфиня вела переписку с муромским купечеством, восстанавливая торговые связи, подорванные войной и арестами. Она знала этот город, как знают собственный дом: помнила, кто с кем в родстве, кто кому должен, у кого репутация надёжного партнёра, а у кого за вывеской честного торговца скрывается перекупщик краденого. Два года работы в канцелярии отца дали ей бесценный опыт, которого у Безбородко не было и быть не могло.

Она подсказывала мужу, кого из старых чиновников можно оставить на местах. Начальник княжеской канцелярии Старицын, при всей его обидчивости, был компетентен и в преступлениях Терехова не замешан. Начальник портового ведомства, напротив, годами покрывал контрабанду и заслуживал немедленной замены. Глава ремесленной палаты оказался человеком трусливым, зато исполнительным, и при правильном давлении мог стать полезным инструментом. Екатерина организовала ревизию городских мануфактур, привлекая к проверке тех немногих людей из старого аппарата, чья квалификация не вызывала сомнений. Результаты она передавала Степану, и он принимал решения сам. Такова была договорённость, достигнутая ещё до приёма муромской знати: она советует, он решает. Граница между этими ролями оставалась чёткой, и оба её соблюдали.

Вскоре первый совместный доклад ушёл для Платонова во Владимир. Безбородко составил его сам, просидев за столом до поздней ночи. Екатерина помогла с цифрами, структурой и формулировками, превратив сбивчивые записи мужа в документ, который не стыдно было показать князю. Итоговый текст содержал подробный отчёт о состоянии городской стражи, перечень мануфактур с указанием объёмов производства и выявленных нарушений, предложения по восстановлению торговых путей с Нижним Новгородом, Арзамасом и Касимовым, а также расчёт затрат на приведение муромских Стрельцов к владимирскому стандарту. Решения в докладе принадлежали Степану, и почерк его характера проглядывал в каждом абзаце: прямота, отсутствие обтекаемых формулировок, конкретные сроки и ответственные лица. Грамотная структура и точные цифры принадлежали Екатерине. Прохор, читая доклад в своём кабинете в Угрюме, усмехнулся, потому что увидел обе руки и остался доволен результатом. Механизм работал именно так, как он рассчитывал, когда подбирал эту пару.

Параллельно с деловым партнёрством между Безбородко и Тереховой происходили перемены другого рода, менее заметные со стороны, зато ощутимые для них двоих.

Екатерина начала завтракать вместе со Степаном. Первые дни после свадьбы она ела в своих покоях, предпочитая тишину и одиночество обществу мужа, с которым её связывал контракт, а не чувства. Теперь она спускалась в малую столовую к девяти утра, когда Безбородко уже сидел над тарелкой, по-армейски придерживая её левой рукой. Пикировки между ними никуда не делись, зато сменили тональность. Раньше каждое замечание Екатерины звучало как инструкция дрессировщика, а каждый ответ Степана — как резкость солдата, которого заставляют учить этикет вместо стрельбы. Теперь в их перепалках проскальзывало нечто новое: лёгкость, почти игра.

— Галстук кривоват, — заметила Терехова однажды утром, когда ландграф собирался на совещание с представителями текстильной гильдии.

— Я его вообще не умею завязывать, — буркнул Безбородко, дёрнув узел.

Екатерина поднялась из-за стола, подошла к нему и перевязала галстук заново. Под конец пальцы её коснулись воротника рубашки, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось. Оба замерли. Терехова убрала руки, вернулась на своё место и взяла чашку с чаем, словно ничего не произошло. Безбородко кашлянул и вышел, забыв на столе папку с документами. Через минуту вернулся за ней, не глядя на жену.

Из поездки в Арзамас, куда ландграф ездил на переговоры с князем Вяземским по вопросам транзитных пошлин, Степан привёз Екатерине книгу. Томик в потёртом кожаном переплёте с золотым тиснением на корешке. «Записки о хозяйственном устройстве Рязанского княжества, 1893 год». Не драгоценность, не шёлковый платок, не украшение. Книгу. Он увидел её на книжном развале рядом с почтовой станцией, вспомнил, что Екатерина читает каждый вечер, выбирая из дворцовой библиотеки то финансовые трактаты, то исторические хроники, и купил, не раздумывая.

Подарок вышел неуклюжим: Безбородко протянул томик за ужином, коротко сказав «Вот, увидел на рынке, подумал, тебе пригодится», и тут же уткнулся в собственную тарелку. Терехова приняла книгу с учтивой благодарностью, тем ровным тоном, каким обычно принимала подношения от дипломатических гостей. Степан решил, что промахнулся. Вечером, заглянув в её покои по делу, он заметил потёртый томик на прикроватном столике, рядом с подсвечником и закладкой на двадцатой странице.

Привычка Безбородко засиживаться допоздна над бумагами появилась стараниями Екатерины. Он ненавидел отчёты, ненавидел казённый канцелярский язык и мелкий шрифт таблиц. Сидя в кабинете над ворохом донесений, рапортов и ведомостей, пиромант чувствовал себя так, словно его снова заперли в клетке, только вместо решётки были стопки бумаг. Терехова настояла: ландграф обязан читать всё, что подписывает, иначе чиновники утопят его в фальшивых цифрах. Безбородко сопротивлялся неделю, потом смирился. По вечерам он сидел за столом, подперев голову кулаком, и продирался сквозь финансовые сводки, иногда матерясь вполголоса.

Однажды Екатерина зашла в его кабинет около полуночи, чтобы оставить записку с утренними поручениями. Безбородко спал за столом, уронив голову на скрещённые руки, испачканные чернилами. Недописанная страница лежала под локтем. Свеча в бронзовом подсвечнике догорала, оплывая на подставку. Терехова остановилась в дверях. Несколько секунд она смотрела на мужа. Лицо его, расслабленное во сне, выглядело моложе и мягче, без привычного напряжения, без настороженности, с которой он встречал каждый новый день в чужом для него мире аристократических ритуалов. Шрам через щёку в неровном свете свечи казался старше самого Степана.

Екатерина подошла тихо, сняла с кресла шерстяной плед и набросила ему на плечи. Задержалась. Осторожно убрала прядь волос с его лба, коснувшись кончиками пальцев. Безбородко не шевельнулся. Терехова погасила свечу, постояла ещё мгновение в темноте, слушая его ровное дыхание, и ушла к себе.

Третья неделя в Костроме подходила к концу, а от Оболенского не было ни письма, ни звонка.

Полина каждое утро проверяла магофон, прежде чем спуститься к завтраку. Князь обещал задействовать связи для поиска специалиста, способного удалить опухоль её матери, и Белозёрова не сомневалась в его слове. Война осложнила поиски, она это понимала, и всё-таки молчание тяготило. С каждым днём внутри нарастало ощущение, что ждать чужой помощи недостаточно, что нужно действовать самой, иначе время, которого у матери оставалось немного, утечёт сквозь пальцы.

Наконец, гидромантка приняла решение.

Полина провела два дня в Эфирнете, перебирая всё, до чего смогла дотянуться: медицинские публикации Ломбардской хирургической академии, открытые разделы архива Гильдии Целителей, анатомические атласы с детальными схемами мозгового кровоснабжения. Часть материалов оказалась платной, часть требовала академического допуска, но и того, что удалось найти в свободном доступе, хватило, чтобы заполнить пометками полтора десятка страниц в блокноте

За почти полтора года рядом с Альбинони и Световым Полина научилась многому: останавливать кровотечения, затягивать раны, снимать воспаления. На поле боя и в лазарете её дар спасал жизни, и никто из раненых не назвал бы его слабым. Проблема заключалась в другом. Против опухоли матери её дар был бесполезен. Оболенский объяснил это прямо: целительская энергия не отличает здоровую ткань от больной, опухоль получит подпитку наравне с остальным мозгом и вырастет. Любой целитель, от ученика до Архимагистра, столкнулся бы с той же стеной. Полина перебирала в голове варианты снова и снова, пока не поймала себя на мысли, что думает не как целитель, а как гидромант. Она умела ощущать воду в живых тканях, различать участки по плотности и температуре жидкости, чувствовать ток крови по сосудам. Целительство не годилось. А вот гидромантия, наложенная на знание анатомии, открывала совсем другой путь.

Идея пришла на второй день, когда Белозёрова разглядывала схему кровоснабжения головного мозга, водя пальцем по разветвлённой сети артерий. Опухоль питалась через сосуды. Без крови любая ткань умирала. Целитель-некромант уничтожил бы клетки напрямую, хирург вырезал бы опухоль скальпелем, а Полина могла контролировать воду. Кровь в значительной мере состояла из воды. Подвести тончайшую нить магического воздействия к питающим сосудам и перекрыть их. Лишить опухоль крови. Не атака, а блокада. Не уничтожить, а заморить голодом.

Первые два дня Полина работала с мёртвой тканью. Немолодой усатый повар снабдил её свиными головами, и гидромантка сама извлекала мозг, следуя инструкциям из анатомического атласа. Мёртвая ткань не сопротивлялась. Первый сосуд лопнул от слишком грубого нажима, расплескав содержимое по подносу грязно-бурым пятном. На втором образце Белозёрова убавила давление до минимума, и нить магии оказалась тоньше, воздействие мягче. Сосуд не лопнул, а медленно сузился, пока стенки не сомкнулись, запечатав просвет. Ткань вокруг пережатого участка начала менять плотность, подсыхая изнутри. На третьем образце она перекрыла два сосуда одновременно. Механика работала.

Оставалось проверить, сработает ли она на живом организме.

Полина попросила дворцового слугу купить на рынке свинью. Тот вопросов не задавал, лишь удивлённо взглянул на неё, но вскоре животное стояло в разделочном блоке при дворцовой кухне, привязанное к крюку в стене. Повар, уже привыкший к странным просьбам аристократки, молча освободил ей угол и ушёл, покачивая головой.

Белозёрова присела рядом, положила ладонь свинье на голову и потянулась гидромантическим чутьём внутрь. Разница ошеломила. Мёртвая ткань на подносе была тихой, послушной. Живой мозг пульсировал. Кровь неслась по сосудам под давлением, капилляры сжимались и расширялись в собственном ритме, и каждая попытка подвести нить магии к нужному сосуду сбивалась этой пульсацией. Полина потратила почти час, прежде чем сумела зафиксировать нить на одной из крупных артерий и медленно сузить её. Свинья дёрнула головой, хрюкнула, и гидромантка разжала хватку, испугавшись, что причинила боль.

Второй подход дался легче. Она нащупала тот же сосуд, сузила его плавнее, удержала сжатие десять секунд и отпустила. Свинья осталась спокойной. Масштаб проблемы, впрочем, стал ещё очевиднее: она едва справлялась с одним крупным сосудом в мозге живого животного, а в голове матери ей придётся работать с несколькими одновременно, ювелирно, в миллиметрах от всевозможных важных зон.

Вечером она позвонила Альбинони.

— Джованни, — позвала Белозёрова, дождавшись, пока доктор закончит распекать кого-то на заднем плане, — мне нужна консультация.

— Signorina Полина! — воскликнул итальянец, мгновенно переключившись, — как вы? Как Кострома? Скажите, что вас не кормят одной кашей, умоляю. Что за консультация?

Девушка описала свою идею: гидромантическое воздействие на сосуды, питающие опухоль, постепенное перекрытие кровоснабжения, управляемый некроз ткани без хирургического вмешательства. Результаты опытов на свиньях.

Альбинони замолчал. Пауза длилась непривычно долго для человека, который обычно не мог удержаться от комментария дольше трёх секунд.

— Идея рабочая, — проговорил доктор наконец, и голос его звучал непривычно серьёзно, без обычной театральности. — Принцип эмболизации, перекрытие питающих сосудов. В Венеции его применяют при операциях на печени и почках, мануально, через катетер с микрочастицами. Вы предлагаете сделать то же самое гидромантией. Теоретически это возможно.

— Теоретически? — переспросила Полина, прижав магофон к уху.

— Теоретически, — повторил Альбинони, и она расслышала, как он забарабанил пальцами по столу. — Cara mia, послушайте меня внимательно. Опухоль вашей матери в лобных долях. Это не печень. Рядом, в двух-трёх миллиметрах от поражённого участка, проходят артерии, питающие зоны речи, зрения, памяти. Один миллиметр в сторону, uno, и вы перекроете не тот сосуд. Мать потеряет способность говорить, или видеть, или помнить, кто она такая. На свиной печени вы работаете с сосудами толщиной в несколько миллиметров, а в мозге понадобится точность в десятые доли. Это уровень, которого добиваются годами тренировок.

Белозёрова молчала, стиснув трубку.

— Я не говорю, что это невозможно, — добавил доктор после паузы, и голос его смягчился. — Я говорю, что с вашим нынешним опытом это рискованно. Идея хорошая, Полина. Правда хорошая, но контроль должен быть безупречным.

Она поблагодарила Альбинони и положила трубку.

Сидя на краю кровати, Белозёрова смотрела на свои заметки, на подсохшие бурые пятна от первого неудачного опыта, и перебирала в голове то, что узнала за эти дни. Идея работала. Принцип подтверждён и на практике, и авторитетом доктора. Мастерства не хватало, и эту проблему быстро не решить. А кроме неё существовала ещё одна, о которой Альбинони не упомянул, потому что не был магом.

Мать Полины была магессой. Активное магическое ядро создавало вокруг тела защитную ауру, не пропускавшую чужое воздействие внутрь. Чтобы провести гидромантическую нить в ткани мозга, Полине пришлось бы сначала преодолеть этот барьер. Лидия Белозёрова, даже ослабленная болезнью и находившаяся в лечебнице, оставалась магессой немалой силы. Безумие, разрушавшее рассудок, не ослабляло ядро. Скорее наоборот: лишённое контроля сознания, тело реагировало на чужую магию острее и агрессивнее.

Две проблемы стояли перед ней: точность и защита. Ответа пока не было, зато появилось направление, и впервые за три недели ожидания Полина чувствовала, что движется, а не стоит на месте.

Рубашка легла ровно, без единой складки. Федот критически оглядел мои плечи, пока я подтягивал ткань у ворота, проверяя натяжение, и удовлетворённо кивнул. Борис тем временем извлёк из чехла пиджак, Тёмно-синий с серебряной нитью в подкладке, и протянул его мне, ухмыльнувшись в усы.

— Гляди-ка, Федот, наш князь сейчас будет красивее жениха на московской открытке, — бросил он, разглаживая рукав. — Жаль, портной не видит. Заплакал бы от счастья.

Я надел пиджак, застегнул жилет, поправил серебряные запонки. Тёмно-синяя ткань строгого кроя сидела безупречно, серебряная отделка на лацканах и манжетах придавала костюму сдержанную торжественность. Федот, не обращая внимания на шутки Бориса, молча опустился на одно колено и проверил парадные ножны Фимбулвинтера у моего пояса, убедившись, что меч закреплён ровно и не сдвинется при ходьбе. Даже на свадьбу я шёл при оружии. Федот не задал ни одного вопроса по этому поводу. Он и сам оставил бы клинок на поясе.

— Ну вот, — командиром дружины отступил на шаг, оценивая результат, и одобрительно крякнул. — Хоть сейчас на обложку «Княжеского вестника». Ярослава Фёдоровна обомлеет.

— Борис, — сказал я, застёгивая последнюю пуговицу на манжете, — если ты будешь так же остроумен на приёме, я посажу тебя рядом с Потёмкиным.

Бородач расхохотался и вскинул руки в притворном ужасе.

Повернувшись к зеркалу, я замер на полушаге. Отражение смотрело на меня, и на долю секунды я увидел другое лицо. Моложе, с более резкими чертами лиц, с шрамом над бровью, которого у Прохора Платонова не было.

Тысячу лет назад я женился на берегу Ладожского озера, под серым небом, перед строем из сотни дружинников. Ни собора, ни свечей, ни гостей в парадных костюмах. Только холодный ветер с воды, запах сосновой смолы и Хильда, стоявшая напротив меня в охотничьей куртке, с ножом на поясе. Волхв произнёс слова, и она посмотрела мне в глаза с тем выражением, которое я запомнил на всю жизнь… на обе жизни: упрямая нежность пополам с вызовом. «Если ты думаешь, что я буду сидеть в шатре и ждать тебя с войны, — сказала она, — выбери себе другую жену». Я выбрал её.

Вот только она погибла от проклятой раны, нанесённой тварью, которую Тот-кто-за-Гранью послал специально, чтобы сломить меня. Лучшие целители оказались бессильны, и жизнь медленно вытекала из неё, пока она не умерла у меня на руках.

Я заставил себя отвести взгляд от зеркала.

Ярослава — не Хильда. Другая жизнь, другой мир, другая женщина. Я знал это. И всё же ощущение внутри было тем самым, прежним: спокойная уверенность, что я выбрал правильно. Что эта женщина встанет рядом со мной не потому, что я выбрал её из политического расчёта, а потому, что иначе быть не может. Глубже этой уверенности, там, куда я старался не заглядывать, сидел отголосок страха. Страха, что мир снова заберёт у меня того, кого я люблю больше жизни.

Успенский собор стоял в утреннем свете как вырезанный из слоновой кости. Белокаменные стены, золотые купола, широкая лестница к входу. Собору было несколько веков, и строили его люди, знавшие толк в пропорциях. Я прибыл за час до церемонии и поднялся по ступеням, проходя мимо резных дверей внутрь.

Свадьбу назначили во Владимире по двум причинам. В Угрюме не было дворца. Добротный княжеский особняк, пригодный для работы и жизни, но не для приёма сотни с лишним гостей со всего Содружества. Владимир же давал и площади, и инфраструктуру, и кое-что поважнее. Когда я присвоил Угрюму первый титул, поставив его выше древнего Владимира, местная знать проглотила обиду, но не забыла. Свадьба здесь была жестом примирения, подтверждением, что Владимир не задвинут на обочину. Я знал цену таким жестам, и за тысячу лет механика не изменилась.

Внутри собора пахло ладаном и свежими цветами. Белые лилии украшали концы каждой скамьи, свечи горели ровным тёплым светом вдоль стен, расписанных библейскими сюжетами. Последние приготовления шли полным ходом: прислуга приводила в порядок мелочи, священник в золотом облачении проверял алтарь. Я прошёлся вдоль рядов и отметил расстановку людей Федота. Двенадцать гвардейцев в штатском по периметру: двое у главного входа, двое у бокового, остальные распределены вдоль стен так, чтобы перекрыть каждый сектор. Шестеро снайперов на крышах соседних зданий, позиции выбраны ещё вчера. Федот сработал без единого лишнего слова, и я одобрил это про себя, ничего не сказав вслух. Хорошая работа не нуждается в комментариях.

Гости начали прибывать за сорок минут до начала.

Первым приехал Голицын — тёмно-серый костюм, седые виски, прямая спина. Сдержанное достоинство, ни одного лишнего жеста. Рядом с ним шагал шестилетний Мирон, серьёзный, в новом костюмчике, крепко державший отца за руку. Чуть позади шла Василиса в вечернем платье глубокого синего цвета с платком на голове. Я заметил, как она мельком оглянулась на входе, и через несколько секунд в дверях появился Сигурд. Шведский парадный мундир, синий с золотым шитьём, стоячий ворот. Среди русских костюмов скандинав выделялся как сталь среди бархата. Василиса отвернулась, делая вид, что не замечает его. Он прошёл к своему месту, не подав вида. Часовой у входа спрятал ухмылку.

За Голицыным прибыл Матвей Филатович Оболенский. Что князь Сергиева Посада явился лично, а не прислал представителя, говорило о многом. Он считал этот союз стратегически важным и не собирался скрывать своего отношения. Коротко кивнул мне, я ответил тем же. Потом вошла Разумовская в тёмно-зелёном с двумя советниками за спиной. Её взгляд скользнул по мне, по собору, по расстановке гостей, оценивая всё разом. За ней потянулись остальные приглашённые князья: Трубецкой, Буйносов-Ростовский, Невельский, Татищев и другие.

Потёмкин прибыл отдельно, позже, в сопровождении четверых охранников. Смоленский князь прошёл к отведённому месту с улыбкой, которая ничего не выражала. Я проводил его взглядом. Посадить его решили на безопасной дистанции от тех, с кем он мог бы устроить сцену, рядом с нейтральными фигурами. Потёмкин, надо отдать ему должное, играл роль добросердечного гостя безукоризненно.

Отец вошёл в собор в новом костюме, и я заметил, как чуть дрожали его руки, когда он расправлял полы пиджака. Игнатий Михайлович выглядел непривычно торжественно, побрит до синевы, волосы уложены, на лице выражение человека, который пережил слишком много и до сих пор не верит, что дожил до этого дня.

Рядом шаркал Захар. Он умудрился раздобыть пиджак такого кроя и расцветки, что я на секунду потерял дар речи. Тёмно-бордовый бархат, великоватый ему, сочетался с широкими лацканами, золотым шитьём на манжетах и рядами медных пуговиц. Где он его нашёл и зачем, останется загадкой на века. Возможно, позаимствовал у театрального костюмера из трупы Градского. Старый слуга поймал мой взгляд, расправил плечи и прошествовал к скамье с достоинством посла иностранной державы.

Альбинони расположился через три скамьи от Потёмкина и уже что-то рассказывал соседям, энергично жестикулируя обеими руками. Его итальянский темперамент не знал слова «приличия», и я готов был поклясться, что через пять минут весь его ряд будет в курсе какой-нибудь венецианской истории, не имеющей ни малейшего отношения к свадьбе.

Борис уже сидел на месте, борода расчёсана с особым тщанием, усы подкручены, руки скрещены на груди. Рядом с ним Руслан Ракитин — в парадном кителе, подтянутый, выбритый. По другую сторону от Бориса расположился Германн Белозёров, сосредоточенный и тихий. Родион Коршунов занял место у стены, откуда просматривался весь зал. Привычка, которую он не собирался менять даже на свадьбе.

Полина приехала из Костромы с Тимуром Черкасским. Гидромантка сияла, глаза блестели от волнения, платье подчёркивало стройную фигуру. Тимур шёл рядом в тёмном строгом костюме, скуластое лицо как обычно непроницаемо, и лишь чуть заметный взгляд в сторону Белозёровой выдавал его с головой. Безбородко с Тереховой прибыли из Мурома.

Генерал Буйносов-Ростовский сел на отведённое ему место, кивнув полковнику Огневу по соседству. Артём Стремянников о чём-то переговаривался с дядей, Петром Павловичем. Григорий Крылов прошёл мимо и коротко поклонился мне. Зарецкий, Арсеньев, профессор Карпов расположились в одном ряду. Святослав Волков прибыл с родителями: Аркадий держался прямо, мать то и дело оглядывала собор восхищёнными глазами. Мои ученики, Егор и Пётр Вдовин, сидели рядом, выпрямив спины с таким усердием, словно находились на строевом смотре. Четвёрка телохранителей, Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав, заняли позиции, которые назначил Федот, и растворились в толпе, как и положено. Илья и Елизавета Бутурлины приветливо улыбнулись мне, занимая свои места.

Чёрная тень мелькнула за окном, и я мельком заметил Скальда на карнизе. Ворон уселся на каменном выступе колокольни, откуда просматривался и вход в собор, и площадь перед ним. Самовольно назначил себе наблюдательный пост.

«Красивый костюмчик, — раздался в голове знакомый ехидный голос. — Только учти: если ты сейчас споткнёшься на ступеньках перед всеми этими князьями, я буду хохотать так громко, что меня услышат в Москве. И орешки меня не подкупят. Ну, может быть, только ОЧЕНЬ крупные».

Я мысленно хмыкнул и ничего не ответил. Скальд воспринял молчание как приглашение продолжить упражняться в остроумии.

«А вообще, мог бы и на плечо позвать. Я бы добавил образу величия. Князь с вороном — это классика. Князь без ворона — просто мужик в дорогом пиджаке».

Шумный вдох вырвался из моей груди.

Бояре рассаживались — владимирские, ярославские, костромские, муромские. Четыре княжества, четыре совершенно разных настроения на лицах. Одни кланялись мне с очевидным уважением, другие — с кислой миной, которую не сумели бы скрыть и под маской. Купеческие делегации старались сесть поближе к дворянским рядам, незаметно продвигая стулья на полметра в нужном направлении, потому что вечный, неистребимый статус не отпускал их даже в храме. Тысячу лет назад за местом у правого плеча конунга дрались на кулаках, теперь двигают стулья.

— Ваша Светлость, — Савва материализовался рядом с бесшумностью, которой позавидовал бы разведчик Коршунова, и наклонился к моему уху. Голос мажордома был ровным, но я уловил в нём напряжение. — У собора остановились два автомобиля, которых нет в списке приглашённых. На номерах гербы Волконских.

Я повернулся.

Ярослава уже шла к выходу, нет, шагала, решительно, как на линию атаки, в платье своей матери, белая фата откинута назад. Кто-то из Северных Волков успел доложить ей раньше, чем Савва добрался до меня. Лицо невесты было каменной маской, скулы заострились, в зелёных глазах горел знакомый мне холодный огонь. Левая рука стиснула букет с такой силой, что стебли хрустнули.

Волконские. Тульские оружейники, род её матери. Те, кто отрёкся от Елизаветы за брак с «ярославским щеглом». Те, кто не протянул руки осиротевшей внучке, когда ей было шестнадцать и весь мир отвернулся от неё. Те, кого Ярослава вычеркнула из списка гостей собственной рукой.

Они приехали незваными.