Император Пограничья 19

Глава 9

Тронный зал преобразился до неузнаваемости. Я оглядывал высокие стены, увешанные знамёнами Засекиных, и с трудом узнавал то мрачное место, где несколько дней назад Ярослава раздавила своего заклятого врага. Мраморный пол, ещё недавно забрызганный кровью узурпатора, сиял чистотой после многодневной работы слуг. Свежие цветы в вазах наполняли воздух ароматом летних лугов, а высокие стрельчатые окна заливали зал тёплым золотистым светом.

Портрет князя Фёдора Засекина смотрел на меня со стены за троном. Его нашли в подвалах, куда прошлый князь пытался запихнуть неудобные страницы истории. Художник изобразил отца Ярославы в расцвете сил: широкоплечий мужчина с каштановыми волосами смотрел на зал спокойным и твёрдым взглядом. Хороший был человек, судя по всему. Принял смерть, как настоящий воин.

Прошедшие дни слились для меня в один непрерывный поток дел. Город взят под полный контроль — гарнизон присягнул новой власти без единого выстрела. Ближайшие сподвижники Шереметьева арестованы, включая главу канцелярии, того самого «скользкого жука», которого описывал Коршунов. Его и ещё семерых приговорённых ждал суд сразу после коронации — как финальная точка в десятилетней истории узурпации.

Артём Стремянников уже занялся инвентаризацией казны, и оказалось, что Шереметьев не лгал: княжество действительно находилось в хорошем финансовом состоянии. Торговля на Волге приносила стабильный доход, налоги собирались исправно, долгов почти не было. Клятвопреступник и убийца оказался неплохим хозяйственником, хотя это ничуть не искупало его преступлений.

Соседние княжества уведомили о смене власти. Тело Шереметьева захоронили без почестей и церемоний в простой могиле. Даже это казалось слишком щедрым для человека, который предал своего господина и десять лет охотился за законной наследницей.

Зал постепенно заполнялся людьми. Северные Волки выстроились почётным караулом у трона — два десятка закалённых бойцов в парадной форме, с начищенным оружием. Фёдор Марков стоял во главе строя, и на его обветренном лице читалась сдержанная гордость.

Мои гвардейцы под командованием Федота Бабурина заняли позиции у дверей и по периметру зала. Федот лично проверял каждого входящего, сканируя толпу профессиональным взглядом. Он стал настоящим мастером своего дела, и я был спокоен за безопасность церемонии.

Бояре Ярославля выстроились по обе стороны зала. Коршунов постарался — за прошедшие дни мы изучили досье на каждого из них. Я отмечал про себя тех, кто отсутствовал: арестованные за соучастие в убийстве князя Фёдора или, бежавшие из города. Чистка оказалась необходима, и ряды местной знати слегка поредели. Оставшиеся держались настороженно, переглядываясь между собой и бросая осторожные взгляды в мою сторону. Они ещё не понимали, чего ждать от новой власти, и старались не привлекать к себе лишнего внимания.

Купеческие гильдии держались отдельной группой — солидные мужчины в дорогих, но не вычурных костюмах. Эти уже присылали делегации, выражали лояльность, намекали на торговые преференции. Деловые люди: им важна стабильность и возможность беспрепятственно вести бизнес, а не династические тонкости. Кто бы ни сидел на троне — лишь бы товары шли по Волге, пошлины оставались разумными, а законы защищали собственность.

Я занял позицию максимально близко к трону — почти за пределами приличий для гостя, пусть и высокопоставленного. Это был сознательный жест, и все присутствующие понимали его значение. Князь Владимирский и Угрюмский стоял рядом с будущей княгиней Ярославской как её ближайший союзник, но и нечто большее.

Двери распахнулись, и в зал вошла Ярослава.

Я знал, что последние дни прошли для неё как в тумане. Допросы заговорщиков, бесконечные приказы, решения, от которых зависели судьбы сотен людей. Она почти не спала, и круги под глазами не удалось полностью скрыть даже умелому макияжу. Однако сейчас, переступив порог тронного зала, княжна преобразилась.

Платье матери сидело на ней как влитое — тёмно-синий бархат с серебряной вышивкой, подчёркивающий её высокую статную фигуру. Елизавета Волконская надевала его на собственную коронацию в качестве княгини, и кто-то из верных слуг сохранил наряд все эти годы, рискуя головой. Пришлось немного подогнать по фигуре — мать была изящной аристократкой, а годы владения мечом наложили отпечаток на фигуру дочери. Медно-рыжие волосы, обычно заплетённые в косу, теперь свободно ниспадали на плечи, схваченные тонким серебряным обручем.

Она шла по залу медленно, размеренно, и я видел, как её взгляд скользит по лицам присутствующих. Кого-то она узнавала — смутно, по детским воспоминаниям. Вон тот седой боярин с орденом на груди служил ещё её деду — мы предварительно обсуждали состав гостей этой церемонии. А молодой человек с бегающими глазами — явный выдвиженец шереметьевского режима, сейчас судорожно соображающий, как угодить новой госпоже.

Ярослава остановилась перед троном и подняла глаза на портрет отца. Я видел, как дрогнули её губы — едва заметно, на долю секунды. Она искала в нарисованных глазах одобрение, поддержку, благословение на то, что собиралась сделать. Князь Фёдор Святославович смотрел на неё спокойно и твёрдо, как смотрел бы на дочь, вернувшуюся домой после долгих скитаний. От него дочь получила упрямый подбородок, а медно-рыжую гриву — от матери.

Митрополит Ярославский и Ростовский Варлаам выступил вперёд. Энергичный мужчина средних лет с проницательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой, он держался с достоинством человека, привыкшего к власти духовной, а не светской. Узурпатора он терпел, законную наследницу готов был охотно благословить — церковь всегда умела приспосабливаться к смене правителей.

Обряд начался с молитвы. Голос митрополита разносился по залу, отражаясь от сводчатых потолков. Я слушал древние формулы, призывающие благословение и мудрость для новой правительницы, и думал о том, сколько раз за минувшие века эти слова звучали в подобных залах. Короны возлагались и снимались, династии сменяли друг друга, а ритуал оставался неизменным — связующая нить между прошлым и настоящим.

Наступил главный момент. Митрополит поднял княжескую корону — изящный венец из белого золота с тонкой филигранной работой и небольшими сапфирами, символизирующими цвета рода Засекиных. Корона принадлежала ещё прабабке Ярославы по отцовской линии и чудом уцелела при узурпаторе. Супруга Шереметьева не решалась её переплавить, хотя и не носила, предпочитая собственные регалии.

— Властью, данной мне Господом и Церковью, — провозгласил Варлаам, — возлагаю сию корону на главу Ярославы Фёдоровны Засекиной, законной наследницы ярославского престола.

Корона опустилась на медно-рыжие волосы. Ярослава выпрямилась ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж прямее. В её глазах я прочёл сложную смесь эмоций: облегчение, торжество, усталость и странную, почти детскую радость человека, добившегося того, о чём мечтал всю сознательную жизнь.

Она села на трон — тот самый, на котором когда-то сидел её отец. Трон, который она поклялась вернуть, стоя над могилой матери. Трон, ради которого провела десять лет в изгнании, командуя наёмниками и считая каждую копейку.

Я чувствовал гордость за неё. Женщина, которая не сломалась, не сдалась, не продала свою честь за подачки от убийцы отца. Кремень-баба, как сказал бы Коршунов.

Началась присяга бояр. Первым вышел седовласый старик с впечатляющих размеров усами — боярин Корнилов, если я правильно помнил досье. Он служил ещё при деде Ярославы и пережил две смены власти, каждый раз умудряясь сохранить голову на плечах. Никифор Архипович опустился на колено с неожиданной для своих лет лёгкостью.

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне, — произнёс он громко и чётко, — как служил её отцу и деду. Да будет моя верность твёрже стали и долговечнее камня.

В глазах старика стояли слёзы — искренние, непритворные. Он помнил её ребёнком, бегавшим по этим коридорам. Помнил и то страшное утро, когда заговорщики убили князя.

— Принимаю твою клятву, боярин Корнилов, — ответила Ярослава ровным голосом, в котором, впрочем, слышалась теплота. — Встань. Твоя верность будет вознаграждена.

Следующим вышел молодой боярин лет двадцати пяти — Муравьёв Александр Петрович. Типичный выдвиженец шереметьевского режима: получил титул и земли за услуги покойнику, теперь отчаянно пытался сохранить нажитое. Он опустился на колено слишком быстро, слишком суетливо, и слова присяги произнёс скороговоркой, словно боялся, что его прервут.

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне…

Ярослава приняла его клятву коротким кивком, без лишних слов. Я видел, как она оценивает молодого боярина — страх в глазах, желание угодить, готовность на всё ради сохранения положения. Такие люди полезны, пока за ними присматривают. Предадут при первой возможности, если решат, что это выгодно.

Третьим был боярин средних лет — Селиванов, представитель одного из старых родов, державшийся при Шереметьеве в тени. Его присяга звучала взвешенно и осторожно, без излишнего энтузиазма. Расчётливый человек, выжидающий, куда подует ветер. Таких большинство в любом дворе, и с ними можно работать, если понимать их мотивы.

Я запоминал каждого. Кто смотрит княгине в глаза, кто отводит взгляд. Кто говорит искренне, кто произносит заученные формулы. Эти наблюдения пригодятся в будущем — и мне, и Ярославе.

Когда последний из бояр поднялся с колен, я выступил вперёд. Зал притих, все взгляды обратились ко мне. Момент истины — публичное признание, которое определит отношения между нашими княжествами на годы вперёд.

— От имени княжества Угрюмского и Владимирского, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, — признаю Ярославу Фёдоровну Засекину законной княгиней Ярославля. Справедливость восторжествовала, законная династия вернулась на трон, порядок восстановлен. Пусть же правление княгини Ярославы будет долгим и мудрым, а дружба между нашими землями — нерушимой.

Ярослава смотрела на меня, и я видел в её глазах двойной смысл происходящего. Публичная речь для истории — и личное обещание ей. Мы обсуждали формулировки накануне вечером, лёжа рядом в княжеских покоях и глядя в потолок. Странное сочетание — политика и близость, государственные интересы и личные чувства.

— Многие из вас уже знают, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, — о помолвке, объявленной в Москве на балу у князя Голицына. Сегодня я хочу напомнить об этом для официального протокола и разъяснить, что именно это означает для наших земель.

Я сделал паузу, давая присутствующим сосредоточиться.

— Речь идёт о династической унии. Поясню для тех, кто слышал термин, но не вполне понимает его суть. Два княжества, два правителя, один брак. Ярославль остаётся независимым и управляется княгиней Засекиной. Владимир и Угрюм — мной. Общая внешняя политика, военный союз, взаимная поддержка. Внутренние же дела каждое княжество решает самостоятельно.

Бояре переглядывались, купцы кивали, осмысляя услышанное. Многие следили за новостями из столицы и знали о помолвке, однако тогда Ярослава была изгнанницей с пустым титулом. Теперь всё изменилось. В Москве это были слова двух людей. Сегодня, когда Ярослава вернула себе законный престол, эти слова обретают реальную силу.

— Это не присоединение Ярославля к Владимиру, — подчеркнул я. — Это союз равных.

Ярослава поднялась с трона и встала рядом со мной.

— Подтверждаю сказанное, — произнесла она, и в её голосе звучала спокойная твёрдость. — Князь Платонов помог мне вернуть то, что принадлежит моему роду по праву. Без его армии и поддержки я бы провела остаток жизни, мечтая о мести, которая никогда не свершилась бы. Эту помощь я не забуду.

Она обвела взглядом зал.

— Однако я вхожу в этот союз не как беглянка, нашедшая покровителя. Я вхожу в него как княгиня Ярославская — к князю Владимирскому и Угрюмскому. Равная к равному. Запомните это.

Я едва заметно усмехнулся.

— Свадьба состоится через три недели во Владимире, — объявил я. — Приглашения будут разосланы всем желанным гостям.

Политический жест и вызов одновременно — для тех, кто видел во мне противника. Пусть приезжают, смотрят на объединённую мощь двух княжеств и делают выводы.

Реакции присутствующих разделились. Северные Волки не скрывали одобрения — бойцы улыбались и обменивались довольными взглядами. Эти люди долго шли за Ярославой, делили с ней тяготы наёмничьей жизни, верили в неё, когда весь мир считал её мечту о возвращении безумием. Теперь они стояли в тронном зале и видели, как их командир становится княгиней и обретает могущественного союзника.

Бояре демонстрировали смесь облегчения и расчёта. Союз с Владимиром, а точнее со мной — это защита, это сила. Я уже доказал своё могущество под Муромом, в Гавриловом Посаде, в сражении с коалицией Шереметьева и Щербатова. Только отпетый дурак посмеет напасть на княжество, связанное со мной брачными узами.

Купцы плохо скрывали радость. Торговые пути, объединённые рынки, стабильность — всё, о чём мечтает любой коммерсант.

Кто-то из старых слуг дворца — пожилая гувернантка в строгом чёрном платье — утирала слёзы. Возможно она помнила маленькую Ярославу, помнила князя Фёдора и княгиню Елизавету. Для неё сегодняшний день был возвращением утраченного мира.

— А теперь, — Ярослава взяла меня под руку, — выйдем к народу.

Мы прошли через зал к высоким дверям, ведущим на балкон. Гвардейцы распахнули створки, и нас встретил гул толпы. Площадь под окнами дворца была заполнена людьми — горожане собрались, чтобы увидеть новую княгиню. За прошедшие дни новость разнеслась по всему Ярославлю: Засекина вернулась, узурпатор мёртв, старая династия возвращается на трон.

Ярослава вышла на балкон, и толпа взорвалась криками. Не все искренние — в любой толпе найдутся скептики, недовольные, затаившие обиду. Однако большинство кричало от души. Шереметьева терпели, потому что при нём было сытно. Засекиных помнили, потому что при них было справедливо.

Любопытный парадокс: узурпатор наполнил казну, развил торговлю, поднял уровень жизни — и всё равно остался чужим. А князь Фёдор, при котором случался и голод, и неурожаи, до сих пор жил в народной памяти добрым словом. Я видел подобное не раз за свою долгую жизнь. Людям нужен хлеб, но одного хлеба недостаточно. Им нужно чувствовать, что правитель видит в них людей, а не податное стадо. Что закон защищает их, а не только тех, кто может заплатить судье. Что к ним относятся с достоинством, а не с брезгливым снисхождением сытого к голодному.

Шереметьев дал горожанам полные кошельки, но смотрел на них сверху вниз, как на инструмент для собственного обогащения. Засекины, возможно, правили не так умело, но правили для людей, а не за счёт людей.

И ещё одно. Шереметьев показал свою истинную природу, когда всадил кинжал в спину господину, которому присягал на верность. Запятнанную честь аристократа не отмоешь никакими деньгами и благими делами. Простой люд может не разбираться в тонкостях придворного этикета, но предательство понимает каждый — от последнего нищего до первого боярина. Если человек способен убить того, кому клялся верно служить, то чего ждать от него остальным? Сегодня он режет князя, завтра — повысит налоги втрое, послезавтра — сдаст город врагу. Такому правителю не верят, даже если он осыпает подданных золотом. И народ это помнил.

— С возвращением, княгиня! — выкрикнул кто-то из передних рядов.

— Дочь Фёдора Святославовича вернулась! — подхватил другой голос. — УРААА!

Толпа загудела, заревела, тысячи голосов слились в единый рёв. Звон колоколов присоединился к хору — церкви Ярославля приветствовали новую правительницу.

Я стоял чуть позади невесты и видел, как она замерла на мгновение. Это пробило её броню — броню воина, закалённого годами изгнания и борьбы. Она думала, что её забыли. Оказалось — нет. Легенды живут дольше людей, а старики рассказывают детям о прежних временах, о князе и его супруге с огненными волосами, а также о его дочери, которая однажды вернётся забрать своё.

Княгиня подняла руку, и толпа постепенно стихла.

Ярослава подняла руку, и толпа постепенно стихла. Она молча поклонилась — глубоко, от сердца. Не как княгиня подданным, а как человек, благодарящий тех, кто не забыл. Толпа взревела с новой силой, и княгина выждала, пока крики стихнут.

— Ну что, Ярославль, — она усмехнулась, и шрам на брови дрогнул, — соскучились по рыжим?

Хохот прокатился по площади, разряжая напряжение. Кто-то выкрикнул что-то одобрительное, кто-то засвистел. Ярослава дала людям отсмеяться, а потом её лицо посерьёзнело.

— Я не умею красиво говорить. Всю жизнь больше работала мечом, чем языком. Поэтому скажу просто: это наш город. Мой и ваш. Будем строить его вместе!

Новая волна криков захлестнула площадь. Моя рука нашла её ладонь и сжала на мгновение. Княгиня не повернула головы, но пальцы ответили — коротко, благодарно. Ярослава стояла на балконе, залитая солнечным светом, с короной на огненных волосах, и выглядела по-настоящему счастливой.

Я смотрел на неё и чувствовал странное спокойствие. Справедливость восторжествовала, а рядом со мной находилась женщина, которая стоила целой армии — и через три недели станет моей женой.

Дмитрий Валерьянович Голицын стоял у окна своего кабинета в Большом Кремлёвском дворце, глядя на вечернюю Москву. В руке остывала чашка чая с бергамотом — князь забыл о ней час назад, когда пришли первые донесения из Ярославля.

Четыре княжества. Владимир, Муром, Ярославль, Кострома. Месяц назад Прохор Платонов правил лишь одним из них, теперь же контролировал территорию от Клязьмы до Волги, а его армия разгромила два превосходящих по численности войска подряд.

Голицын поставил чашку на подоконник и потёр переносицу. Смешанные чувства — так это называлось в дипломатических депешах. На деле же в груди боролись облегчение и тревога, уважение и осторожность.

Облегчение, потому что Шереметьев и Щербатов показали себя глупцами. Один десять лет плёл интриги, копил силы, строил коалиции, и в решающий момент сбежал с поля боя, бросив союзника. Другой хотя бы умер с мечом в руке, но его стратегический талант оказался равен нулю. Они сами напросились, сами развязали войну, сами получили по заслугам. Содружеству не нужны правители, которые не способны просчитать последствия своих действий.

Тревога, потому что теперь на северо-востоке появилась сила, с которой придётся считаться. Прохор стал сильнейшим князем в регионе. За месяц. Это не укладывалось ни в какие привычные схемы.

Магофон на столе зазвонил в третий раз за последний час. Голицын взглянул на экран и вздохнул — очередной князь, желающий «обсудить ситуацию». Он ответил, выслушал сбивчивые требования «выработать общую позицию» и «сдержать агрессора», задал один вопрос: «Вы готовы выставить армию?» — и получил ожидаемое мычание в ответ.

За последние два часа ему позвонили пятеро. Все говорили примерно одно и то же: Платонов опасен, нужно что-то делать, Содружество должно отреагировать. И ни один не предложил ничего конкретного. Потому что конкретное означало войну, а воевать с человеком, который только что разгромил две армии подряд, желающих не находилось.

Голицын положил магофон на стол и потёр переносицу. Историческая ирония: столетие князья Содружества верили, что агрессор всегда проигрывает. Что система сдержек и противовесов защитит любого, кто соблюдает правила. Что достаточно созвать совет, и коллективное давление остановит завоевателя. Платонов доказал обратное — дважды за месяц. Терехов напал первым и потерял Муром. Шереметьев и Щербатов объединились — и потеряли всё. Правила оказались бумагой, а сила — сталью.

В Сергиевом Посаде князь Оболенский отложил магофон и посмотрел на карту Содружества, висевшую на стене кабинета. Территории Платонова теперь занимали внушительный кусок северо-востока. Сергиев Посад граничил с ними напрямую.

— Интересные времена, — пробормотал князь. — Будь они прокляты.

Он вспомнил, как Прохор спас его город во время Гона, когда по вине психопата Веретинского Бездушные ворвались в Сергиев Посад. Платонов был опасен, непредсказуем, ломал устоявшиеся правила — и при этом оставался человеком чести. Странное сочетание.

Княгиня Разумовская сидела за рабочим столом, заваленным документами. Очки для чтения сползли на кончик носа. Новости из Ярославля не удивили её — она предугадала падение Шереметьева ещё несколько месяцев назад, когда стало известно, что узурпатор впервые попытался договориться с Платоновым и Ясей.

Варвара Алексеевна улыбнулась. Ярослава стала княгиней. Женщина на троне — это всегда хорошо. Тем более такая женщина: сильная, принципиальная, прошедшая через ад и не сломавшаяся. Теперь они обе возглавляют свои княжества. Есть о чём поговорить.

В Смоленске князь Потёмкин швырнул магофон на стол с такой силой, что треснул экран. Его лицо побагровело от ярости.

— Идиоты, — прошипел он. — Бездарные идиоты.

Шереметьев и Щербатов должны были сдержать Платонова. Связать его войной, измотать, дать время для подготовки настоящего удара. Вместо этого они умудрились проиграть за считаные дни, превратив мелкого выскочку в сильнейшего князя региона.

Теперь информационная кампания против Платонова выглядела жалко. «Владимирский тиран» только что освободил законную наследницу от узурпатора. 'Новый Чингисхан не присоединил Ярославль к своим владениям, а посадил на трон законную княгиню и объявил о династической унии — формально княжество остаётся независимым. Попробуй объясни обывателям, что это агрессия, когда со стороны выглядит как восстановление справедливости и добровольный союз равных.

В Астрахани князь Вадбольский нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Он слишком хорошо помнил визит Платонова — базальтового дракона за окном, демонстрацию абсолютной силы, унижение перед всем двором.

Теперь этот человек контролировал торговые пути по Волге. Астрахань зависела от речной торговли. Зависела от Платонова.

— Проклятье, — выдохнул князь.

В Великом Новгороде Михаил Степанович Посадник изучал биржевые сводки. Акции торговых домов обоих княжеств росли — рынок уже просчитал выгоды от объединённых торговых путей по Волге.

Посадник усмехнулся. Политика — дело князей. Деньги — дело купцов. А деньги не имеют ни совести, ни принципов. Они просто текут туда, где безопаснее и прибыльнее.

Платонов обещал развитие и выгоду. Платонов выполнял обещания. Этого достаточно.

В Новосибирске Артур Светлояров отключил экран с новостями и откинулся в кресле. Затворник редко интересовался политикой Содружества, предпочитая свои лаборатории и эксперименты.

Платонов оказался интереснее, чем он думал. Информационная кампания, которую негласно финансировал Потёмкин, не принесла результата. Прохор просто проигнорировал её и продолжил действовать, как таран.

— Любопытно, — произнёс Светлояров вслух. — Очень любопытно.