Император Пограничья 19

Глава 15

Спали они раздельно. Безбородко занял гостевую спальню в восточном крыле, обставленную скромно, с узкой кроватью и письменным столом. Екатерина осталась в своих прежних комнатах на втором этаже.

Когда мажордом осторожно поинтересовался, не перенести ли вещи ландграфа в княжеские покои, Безбородко посмотрел на него так, что пожилой слуга попятился.

— Я не собираюсь спать в кровати человека, который держал меня в клетке, — произнёс пиромант тихо и ровно.

В его голосе не было злости, лишь констатация факта, от которой мажордом побледнел и больше не поднимал этой темы.

Екатерина узнала о его ответе от горничной. Она ничего не сказала, лишь отвернулась к окну, чтобы служанка не увидела выражения её лица. Слова Безбородко напомнили ей то, о чём она предпочитала не думать: о грязных секретах батюшки, о людях в клетках, которых отец использовал для опытов. Княжна не знала об этом, но она не была уверена, что пошла бы наперекор воле отца, доведись ей узнать подобные тайны прежде. Этого было достаточно, чтобы не возражать, когда муж отказался селиться в спальне Терехова-старшего.

На шестое утро Екатерина проснулась раньше обычного. Звуки из внутреннего двора донеслись через приоткрытое окно спальни, и, накинув халат, она подошла к подоконнику.

Безбородко тренировался.

Он стоял в центре мощёного двора, одетый в старую полевую форму, потёртую и застиранную до серости. Напротив него держали дистанцию четверо гвардейцев из муромского гарнизона. Степан двигался совершенно иначе, чем за обеденным столом или на совещании: никакой скованности, никакой неуклюжести, никакого ощущения рыбы, выброшенной на берег. Перемещаясь по двору мягким шагом хищника, он уклонялся от ударов, контратаковал короткими сериями и ставил противников в такие положения, из которых выхода, кроме сдачи, не существовало. Один за другим гвардейцы оказывались на мостовой: одного он бросил через бедро, второму выбил тренировочный меч из рук, третьему подсёк ноги, четвёртому перехватил руку и вывернул запястье так, что бедняга зашипел от боли.

Покончив с рукопашным боем, Безбородко отошёл к дальней стене двора, где были расставлены мишени. Он поднял правую руку, и из кончиков пальцев потянулись пять тонких огненных нитей — каждая толщиной с волос, но раскалённая добела. Резким движением запястья он провёл ими по ближайшей мишени, и деревянный круг распался на идеально ровные дольки, срезы дымились и тлели. Следующим движением он развёл руки в стороны, и между ладонями протянулась огненная дуга, изогнутая как лук. Безбородко сделал движение, словно натянул тетиву, и из дуги вырвалась стрела чистого пламени, пробившая дальнюю мишень насквозь и оставившая в камне за ней оплавленную воронку. Для финального удара он направил ладонь на дальнюю мишень и сжал пальцы в кулак — древесина вспыхнула изнутри, словно её наполнили жидким огнём, и рассыпалась пеплом без единого взрыва, просто сгорев за секунду.

Затем пиромант взялся за огнестрельное оружие. Револьвер появился в его руке с небрежной лёгкостью, и шесть выстрелов прогремели один за другим с такой скоростью, что звуки почти слились. Все шесть пуль легли в десятисантиметровый круг на двадцати пяти шагах.

Екатерина стояла у окна, придерживая халат у горла, и наблюдала, забыв о том, что собиралась лишь мельком взглянуть и спуститься к завтраку. Человек внизу не имел ничего общего с тем Безбородко, который путал вилки и грубил боярам. Там, во дворе, он двигался так, как Екатерина видела лишь у лучших магов отцовской свиты, да и те, пожалуй, уступали. Каждое его движение было выверено, как формула в учебнике. Он знал своё тело, знал свою магию, знал оружие. Здесь не было ни грамма неловкости, ни капли сомнения.

Терехова впервые поняла: его неуклюжесть ограничивалась светскими ритуалами. Во всём, что касалось его настоящей профессии, Безбородко был мастером, опасным и точным. Тренировочный двор был его стихией, как дворцовый зал — её. Проблеск уважения шевельнулся где-то в глубине сознания, неоформленный, почти неуловимый, и она не стала его отгонять.

Позже, вернувшись к себе после завтрака, Екатерина села у туалетного столика и задумалась. Её взгляд рассеянно скользнул по отражению в зеркале, но мысли были заняты совсем другим.

Она оценивала мужа заново. Прежний, брезгливый взгляд сменился чем-то иным: практическим, расчётливым. Как осматривают запущенную, но крепкую усадьбу: фундамент надёжный, стены прочные, крыша не течёт, а вот отделка требует серьёзной работы.

Итак, осанка. Терпимо, однако он сутулился за столом и на совещаниях, хотя на тренировке держался прямо. Значит, дело не в привычке тела, а в том, что он не считал нужным следить за собой вне боевой обстановки. Гардероб. Два костюма, оба выбраны без малейшего вкуса, серый и тёмно-синий, отличающиеся друг от друга только цветом. К ним три рубашки, из которых ни одна не подходила к костюмам по тону. Выбросить и начать с нуля.

Манеры за столом поддавались дрессировке проще всего: набор механических навыков, какая вилка к какому блюду, куда класть нож после еды. Месяц-другой настойчивых поправок или работа с учителем по этикету, и результат будет приемлемым. Речь — задача посерьёзнее. Безбородко говорил грамотно, без откровенных просторечий, однако время от времени из него вылетали казарменные обороты, от которых бояре морщились. Избавить человека от речевых привычек, впитанных за долгие годы армейской службы, — долгосрочный проект, тут малой кровью не обойтись.

Причёска… ладно, короткая стрижка сойдёт. Шрам на лице и ожоги на руках пока оставались за пределами её возможностей, хотя хорошие кожаные перчатки творили чудеса, а дорогой целитель мог бы, пожалуй, убрать рубцы.

Терехова мысленно составляла список, чувствуя знакомое, почти успокаивающее ощущение контроля. Пусть она не могла управлять обстоятельствами, которые загнали её в этот брак, зато она могла взяться за то, что поддавалось изменению.

На следующий день Екатерина «случайно» оставила в кабинете мужа книгу. Тонкий том в кожаном переплёте назывался «Этикет и протокол при дворе: краткое руководство для государственных мужей». Она положила его на край письменного стола, под стопку карт, ровно так, чтобы корешок оставался на виду.

Безбородко книгу заметил. Он взял её, повертел в руках, прочитал название, хмыкнул и положил обратно. Не открыл. Терехова, узнав об этом от горничной, не удивилась. Лобовая атака, как она и ожидала, не сработала.

Тогда она зашла с фланга.

Через два дня к мажордому явился портной, вызванный «от имени супруги ландграфа». С собой мастер привёз образцы тканей и эскизы кроя. Мерки Екатерина передала ему заранее: она сняла их с костюма мужа, пока тот спал, прокравшись в его гардеробную с портновской лентой. Специалист показал варианты, получил одобрение, и через сутки вернулся с готовым костюмом: тёмно-графитовая шерсть с едва заметной текстурой, приталенный крой, подчёркивающий ширину плеч и скрадывающий некоторую тяжеловесность фигуры. К костюму прилагались рубашка бледно-голубого оттенка, жилет на тон темнее и галстук в тонкую серебристую полоску.

Безбородко обнаружил костюм на спинке стула в своей спальне и несколько минут стоял перед зеркалом, рассматривая его с подозрительностью сапёра, изучающего незнакомый механизм. Потом надел. Пиджак сел безупречно: не жал в плечах, не топорщился на спине, не сковывал движения. Пиромант покрутился перед зеркалом, одёрнул полы, расправил лацканы.

— В прошлом было удобнее, — проворчал он, обращаясь к своему отражению.

Прошлый костюм, впрочем, он не достал. На завтрак Безбородко спустился в новом, и Екатерина, подняв глаза от чашки, позволила себе едва заметный кивок. Маленькая победа.

Пиромант перехватил этот кивок и почувствовал лёгкое раздражение, смешанное с чем-то вроде неловкой благодарности. Он не любил, когда за него решали. Он ненавидел, когда кто-то действовал у него за спиной. Он с трудом терпел любые попытки его переделать. И всё же, глядя на своё отражение в полированной дверце буфета, не мог не признать: костюм сидел хорошо. Чертовски хорошо.

— Завтра к нам снова приедет Леонтьев с визитом вежливости, — произнесла Екатерина, намазывая масло на тост. — Позвольте мне провести первую часть беседы. Вам достаточно будет кивать и выглядеть внушительно.

Безбородко медленно опустил чашку на блюдце. Посмотрел на жену долгим, тяжёлым взглядом, от которого глупые новобранцы обычно подбирались и вытягивались по стойке «смирно».

— Нет, — сказал он.

Екатерина приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Я — ландграф, — Безбородко подчеркнул первое слово. — Не вы. Если Леонтьев увидит, что за меня говорит жена, через неделю об этом будет знать каждый боярин в Муроме. Через месяц они перестанут приходить ко мне и начнут ходить к вам. А через полгода моё место в этом кресле станет чисто декоративным

Терехова не изменилась в лице, лишь чуть сузила глаза. Пиромант не был так глуп, как она поначалу предполагала. Грубоват, необтёсан, однако инстинктивно чуял, как устроена власть, пусть и в солдатском варианте.

Безбородко помолчал, покрутил чашку на блюдце и добавил другим тоном, ниже и тише:

— Расскажите мне, что вы знаете о Леонтьеве. Чего он хочет, чего боится, на чём его можно поймать. Говорить с ним буду я сам.

Екатерина откинулась на спинку стула и позволила себе едва заметный кивок. Это был не тот ответ, которого она ожидала. Лучше.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнём с того, что Леонтьев последние восемь лет снабжал моего отца охотничьими соколами в обмен на снижение земельного налога…

Безбородко слушал, на этот раз держа нож в правой руке.

Кострома встретила пасмурным небом и запахом речной воды. Наша колонна из трёх машин миновала городские ворота, где нас уже ждал Тимур Черкасский с десятком конных охранников в новеньких мундирах с гербом города на рукавах. Ландграф выглядел так, словно обживал город не две недели, а всю жизнь: подтянутый, коротко стриженные волосы зачёсаны назад, на плечах тёмный костюм без единой лишней складки. Рядом с ним стоял Артём Стремянников, и вот финансист, в отличие от Тимура, выглядел неважно. Щетина, красные глаза, галстук съехал набок. Знакомая картина: Артём снова не спал несколько суток подряд.

Тимур пересел в мою машину, Стремянников устроился на переднем сиденье. Федот с тройкой гвардейцев занял следующий автомобиль. Колонна направилась по широкой улице в сторону центра.

— Докладывай, — бросил я, когда машина тронулась.

Черкасский заговорил сразу, не тратя времени на любезности.

— В городе спокойнее, чем я ожидал. Оппозиция почти исчезла, — констатировал он, глядя в окно на проплывающие мимо купеческие дома. — Те дворяне, что неделю назад шептались о «захватчике» и «выскочке из Пограничья», теперь стоят в очереди засвидетельствовать лояльность. Купцы, придерживавшие товар в знак протеста, выбросили его на рынок. Чиновники исполняют указы с рвением, которого не было даже при Щербатове.

Тимур повернулся ко мне, и на его скуластом лице мелькнула кривая усмешка.

— Причина одна. Все знают, что было во Владимире. «Ночь пустых кресел», сотни арестов одновременно, публичные казни. «Голос Пограничья» раструбил подробности на всё Содружество. Каждый чиновник от Мурома до Костромы прочитал о том, что случилось с интендантом Засуличем и судьёй Звенигородским. Для местных приезд аудиторов Стремянникова — не проверка, а предвестник того же самого. Каждый понимает: если во Владимире нашли хищений на 14 миллионов, то и здесь найдётся кого повесить.

— Продолжай.

— Побочный эффект, — продолжил Тимур, скрестив руки на груди. — Массовое доносительство. У меня в приёмной очередь из желающих «сообщить важные сведения». Бояре топят купцов, купцы — чиновников, чиновники — бояр. Бывшие подельники сдают друг друга наперегонки, лишь бы оказаться на стороне обвинения, а не защиты. Просто какая-то крысиная лихорадка.

Я кивнул. Я предполагал, что так будет. Страх перед неизбежным возмездием всегда работал лучше любых увещеваний. Один громкий суд с последующим жёстким наказанием даёт больше, чем сотня тайных осведомителей. Княжества будут выворачиваться наизнанку без единого выстрела, пыток и погромов. Страх повторить судьбу владимирских казнокрадов уже заставил местную систему пожирать себя изнутри.

Машина проехала мимо ряда богатых особняков. Тимур кивнул на один из них с заколоченными ставнями.

— Бывший советник Щербатова. Сбежал ночью, бросил семью. Поймали на границе с Иваново-Вознесенском, везут обратно.

Я промолчал, разглядывая заколоченные окна. Мертвецки-пустой дом с прекрасными клумбами и скособоченными в результате попытки ареста воротами выглядел как надгробие над чьей-то карьерой.

У комплекса казённых мануфактур машины остановились, выпустив нас наружу. Через минуту к нам присоединился Гальчин, дожидавшийся у входа. Бывший писарь коротко кивнул мне и Тимуру, пристроившись рядом со Стремянниковым. Артём повёл нас вдоль длинного кирпичного корпуса, на ходу излагая суть.

Лён и шерсть для мануфактур закупались по ценам вдвое выше рыночных у компании, которая существовала только на бумаге. Адрес — пустырь за городом, учредители — вымышленные лица. Разницу между реальной и бумажной ценой делили начальник мануфактуры и чиновник из Торгового приказа. Схема работала минимум три года, общая сумма хищений — около восьмидесяти тысяч рублей.

— Когда начальника вызвали на допрос, — Тимур хмыкнул, засунув ладони в карманы пиджака, — он сам принёс тетрадь с записями. Кому сколько платил, когда, за что. Сдал всех, включая «крышу» из Торгового приказа. Надеется на снисхождение.

— Записи проверили? — уточнил я.

Гальчин кивнул. Невысокий, чуть сутулый, с внимательными глазами человека, привыкшего часами сверять документы, он говорил коротко и по существу.

— Всё сходится с банковскими выписками. Чиновник арестован вчера. Есть проблема, — добавил Семён после паузы. — Около трети доносов — ложные. Сведение личных счётов. Один боярин обвинил соседа в «пособничестве Щербатову» — всё пособничество заключалось в том, что сосед обедал за соседним столом на званом ужине. Другой случай серьёзнее: купец написал донос на партнёра, приписав ему хищения, которые совершил сам. Митрофан раскусил подмену за пару часов, сверив даты и суммы. Теперь под следствием сам доносчик.

Я остановился. Обернулся к Гальчину, Стремянникову и Тимуру.

— Проверять всё, — сказал я негромко, чтобы слышали только они. — Каждый донос, каждое обвинение. Ложные доносчики ответят по закону наравне с теми, на кого доносят. Мы не Веретинский — по навету не караем. Мы расследуем и доказываем. А тот, кто решил утопить соседа чужими руками, пусть знает — сам может пойти ко дну.

Гальчин записал что-то в блокнот. Стремянников коротко кивнул. Тимур промолчал, но по его глазам я видел, что он согласен.

К волжским причалам мы доехали за десять минут. Порт жил своей шумной жизнью: грузчики катили бочки по сходням, баржи покачивались у причальных стенок, над складами кружили чайки. Стремянников вёл нас вдоль пирсов, перечисляя факты. По документам на порту числились сто сорок семь работников на жалованье. Артём указал на причал номер три — там, по спискам, должны были трудиться двадцать три грузчика. Причал стоял почти пустым, работала артель из шести человек.

— Мёртвые души, — подтвердил Гальчин мою невысказанную догадку. — Жалованье за несуществующих работников получал начальник порта. При допросе валил всё на предшественника — мол, схему унаследовал. Митрофан за час доказал, что половину мёртвых душ начальник вписал сам. Включая собственного покойного тестя, умершего четыре года назад.

Тимур хмыкнул.

— Зато после арестов порт ожил. Грузчики начали получать нормальную плату, воровство с барж прекратилось — раньше начальство закрывало глаза в обмен на долю.

Последняя остановка выбилась из ритма делового объезда. Колонна подъехала к двухэтажному особняку в хорошем районе: резные наличники, каменный забор, ухоженные кусты вдоль дорожки. У ворот уже стояли бойцы Кондратия. Арест шёл прямо сейчас.

Гальчин объяснил на ходу, пока мы шли через калитку: особняк принадлежал Никифору Сальникову, председателю «Фонда помощи пострадавшим от Бездушных». Через фонд за два года прошло более ста тысяч рублей пожертвований и казённых субсидий. Ни один пострадавший не получил ни копейки. Сальников приходился шурином бывшему костромскому главе Казённого приказа, который тоже уже сидел под следствием.

Во дворе Кондратий выводил из дома дородного мужчину в распахнутом домашнем халате. Сальников даже не успел одеться. Увидев меня, он побелел и забормотал что-то о недоразумении, о честном имени, о том, что всё можно объяснить. Кондратий молча протянул Гальчину тетрадь в кожаном переплёте, найденную в кабинете арестованного. Реальная бухгалтерия, педантично заполненная аккуратным почерком: даты, суммы, статьи расходов. Сальников сам записывал, сколько украл, чтобы не запутаться в собственных схемах.

Тяжёлым взглядом я посмотрел на арестованного, но не сказал ни слова. Через несколько секунд Кондратий увёл арестанта.

Мы стояли вчетвером во дворе опустевшего дома. Стремянников подвёл предварительный итог: работа ещё шла, а выявленных хищений уже набралось на полмиллиона. Поток информации не иссякал, напротив — нарастал с каждым днём.

— Продолжайте по тем же стандартам, что во Владимире, — распорядился я. — Честных поощрять, воров судить, клеветников наказывать. Кто добровольно вернёт украденное — получит шанс. Кто будет ждать, пока за ним придут, — не получит ничего. Пусть каждый решает сам, что ему дороже: ворованные деньги или собственная шкура.

Обернувшись к Тимуру, я добавил:

— Обеспечь группе всё необходимое. Люди, помещения, охрана. Это приоритет.

Черкасский склонил голову.

— Как долго продлится аудит?

— Столько, сколько нужно, — ответил я. — Пока не вычистим это болото.

Тимур не стал спорить. Стремянников убрал блокнот во внутренний карман. Гальчин коротко попрощался — ему пора было возвращаться к допросам.

Выезжая из города, я заметил очередь у здания, где расположился штаб Стремянникова. Двадцать с лишним человек — чиновники в мундирах, купцы в добротных кафтанах, мелкие дворяне с папками и свёртками под мышкой. Они стояли на тротуаре, не глядя друг на друга, каждый сам по себе. Очередь из тех, кто решил сдать ближнего раньше, чем ближний сдаст их.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Владимир уже прошёл через огонь. Кострома прямо сейчас выворачивалась наизнанку. Ярославль и Муром на очереди. Не самый изящный метод — управлять через страх. Зато действенный.

Через полчаса, когда стены Костромы остались далеко позади из праздных размышлений меня вывел звонок магофона.

— Ваша Светлость, — голос Максима Арсеньва звучал ровно, но я уловил едва заметную напряжённость. — У нас кризис с закупками. Нам перестали продавать технику.

Я подобрался.

— Какую именно?

— Любую. Магофоны, скрижали, автомобили, сельхозтехника, шахтное оборудование. Формулировки разные: «нет в наличии», «задержка производства», «перераспределение в пользу приоритетных заказчиков». Результат один — нам ничего не отгружают.