Император Пограничья 19

Глава 8

Армия двигалась на север неторопливым маршем, растянувшись по дороге, как огромная змея. Пехота ехала конными колоннами по три, артиллерия грохотала колёсами где-то позади, а разъезды прочёсывали придорожные рощи. После вчерашней победы люди выглядели уставшими, однако в их движениях читалась уверенность победителей, знающих, что самое страшное позади.

Мы с Ярославой двигались чуть впереди основной колонны, отделившись от свиты на несколько десятков шагов. Достаточно далеко, чтобы разговаривать без лишних ушей, и достаточно близко, чтобы гвардейцы Федота могли прикрыть нас в случае засады. Впрочем, засад я не ожидал — разведка докладывала, что дорога чиста на много километров вперёд, а остатки вражеской армии разбегались кто куда, не помышляя о сопротивлении.

Летнее солнце припекало спину, воздух пах нагретой травой и дорожной пылью. Хороший день для верховой прогулки, если забыть о том, что впереди нас ждал город, который до сих пор принадлежал врагу.

Ярослава долго молчала, глядя куда-то вперёд, на зелёные холмы и перелески, расстилавшиеся до самого горизонта. Её медно-рыжие волосы, заплетённые в тугую боевую косу, отливали на солнце красной бронзой. Шрам через левую бровь казался совсем светлым на загорелом лице.

— Я обещала вернуться, — произнесла она негромко, не поворачивая головы. — Десять лет назад, когда мы с матерью бежали из города среди ночи. Сказала себе: я вернусь. Заберу то, что принадлежит мне по праву.

Она помолчала, и я не стал нарушать тишину, позволяя ей договорить.

— Всё это стало возможно только благодаря тебе, Прохор. — Ярослава наконец повернулась ко мне, и в её глазах я увидел странную смесь благодарности и чего-то ещё, чему не сразу подобрал название. — Без твоей армии, без твоей силы я бы провела остаток жизни, выполняя контракт за контрактом, мечтая о мести, которая никогда бы не свершилась.

Я протянул руку и коснулся её ладони, лежавшей на луке седла. Короткое, почти мимолётное прикосновение — большего на глазах у войска позволить себе было нельзя.

— Я дал тебе силу добраться до цели. Ты не дрогнула, когда пришло время ею воспользоваться. Большинство всю жизнь ждут удобного момента и умирают в ожидании.

Лёгкий румянец коснулся её щёк, и Ярослава поспешно отвернулась, делая вид, что разглядывает придорожные кусты. Я усмехнулся про себя — эта женщина могла без тени страха идти на строй врагов, могла командовать сотнями закалённых бойцов, а от простого комплимента краснела как девчонка.

— Город сдастся без боя, — сказал я, меняя тему на более практичную. — Шереметьев потерял армию, потерял союзника. Щербатов мёртв, полки разбиты, пленены или рассеяны по всей округе. У него ничего не осталось, кроме городских стен и горстки телохранителей.

Ярослава покачала головой, и в её голосе зазвенела сталь:

— Мне не нужен город. Мне нужен он.

— Это в тебе говорит ненависть, — заметил я спокойно. — Понимаю, не осуждаю. Сам достаточно повидал врагов, которых хотел убить собственными руками. Со смертью Шереметьева она насытится, и настанет время подумать о будущем. Давай сделаем это сейчас, пока дорога позволяет.

Она бросила на меня острый взгляд, словно проверяя, не насмехаюсь ли я над её чувствами. Убедившись в моей серьёзности, кивнула.

— Хорошо. О чём хочешь говорить?

— О том, кто будет править Ярославлем после падения Шереметьева.

Ярослава нахмурилась, и я увидел, как напряглись её плечи под камуфляжной курткой.

— Ты — законная наследница, — продолжил я. — Единственная дочь последнего законного князя. По всем обычаям и законам Содружества престол твой.

— Я воин, Прохор, — перебила она резче, чем следовало бы. — Не администратор. Десять лет провела в поле, а не при дворе. Я знаю, как командовать ратной компанией в бою, как читать местность, как выбирать позицию для засады. А как управлять казной, как вести переговоры с купеческими гильдиями, как разбираться в земельных спорах — понятия не имею.

Она замолчала, глядя перед собой, и добавила тише:

— Однако ты прав, это земля моего отца. Мой долг. Я не могу просто бросить её.

— Есть разные варианты, — заметил я мягко. — Ты можешь взять трон как законная наследница — найдём толковых советников, управляющих, людей, которые знают, как вести дела. Или я присоединю княжество к своим владениям, а ты останешься рядом со мной — как моя законная жена.

Ярослава повернулась ко мне, и в её глазах промелькнуло что-то незащищённое, почти уязвимое.

— Есть ещё один вариант, — сказал я, выдержав её взгляд. — Династическая уния. Ярославль остаётся за Засекиными, сохраняет свои законы, свои границы, свои интересы. Просто Засекина будет в браке с Платоновым, и две короны окажутся на одних головах.

Я видел, как она обдумывает мои слова, как морщинка залегает между её бровей.

— Это заткнёт рты мои злопыхателям — тем, кто кричит о масштабном поглощении княжеств, — добавил я. — Формально я ничего не захватываю. Законная наследница возвращает свой престол, а потом выходит замуж. Обычное дело среди правящих домов.

— Ты предлагаешь мне руку и сердце или политический союз? — В голосе Ярославы прозвучала знакомая ирония, которой она прикрывалась, когда разговор касался чего-то личного.

— Уже предлагал, — хмыкнул я. — К тому же одно не исключает другого.

Она фыркнула, отворачиваясь, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

— Обдумаю, — бросила она коротко, однако я знал её достаточно хорошо, чтобы понять: идея ей понравилась.

Некоторое время мы ехали молча, слушая мерный топот копыт и далёкий грохот артиллерийских повозок.

— Что будет с Шереметьевым? — спросила Ярослава, и её голос снова стал жёстким, как клинок, покидающий ножны.

— А чего бы ты хотела? — вопросом на вопрос ответил я. — Публичный суд с перечислением преступлений перед народом? Люди увидят, что справедливость восторжествовала, а не просто один тиран сменил другого.

— Я хочу убить его лично, — произнесла она ровно, словно говорила о чём-то обыденном. — Своим клинком. Это не обсуждается.

— Понимаю и принимаю, — я кивнул. — Только уточню: до или после суда? Суд даст легитимность, покажет народу преступления узурпатора. Казнь может быть совершена твоей рукой — никто не оспорит право наследницы покарать убийцу отца.

Ярослава задумалась, и я видел, как работает её мысль за сосредоточенным выражением лица.

— Это будет зависеть от того, как поведёт себя Шереметьев, — ответила она наконец. — Если он даст мне повод…

Она не договорила, в этом не было необходимости. Мы оба понимали, что имеется в виду.

— Двенадцать человек участвовали в убийстве отца, — продолжила Ярослава, и в её голосе зазвенела холодная ярость. — Офицеры, представители знати, даже часть его собственной гвардии. Люди, которым он доверял. Трое погибли в тот день от отцовской руки. Ещё несколько умерли позже, при разных обстоятельствах. Остальные до сих пор занимают посты при дворе Шереметьева.

— Эти — не жильцы, — согласился я. — Предательство господина карается смертью, это справедливо и понятно любому. А остальная знать?

— Хочешь спросить, собираюсь ли я вырезать всю элиту?

— Хочу понять твои намерения. Чистки или амнистия?

Ярослава помолчала, обдумывая ответ.

— Убийцы умрут, — сказала она твёрдо. — Те, кто просто служил режиму, но не запятнан кровью моей семьи… — она пожала плечами. — Это вопрос пользы, как ты сам любишь говорить.

— Вырезать всю элиту — некому будет управлять, — подтвердил я. — Чиновники, управляющие, судьи — эти люди знают, как работает княжество. Заменить их всех разом невозможно.

— Знаю. — Ярослава поморщилась. — Ненавижу это признавать, но знаю.

Дорога вывела нас на пригорок, откуда открывался вид на широкую речную долину. Где-то там, за горизонтом, лежал Ярославль — торговый узел на Волге, один из крупнейших городов к северу от Москвы.

— Помнят ли меня там вообще? — В голосе княжны прозвучало сомнение. — Я уехала в шестнадцать. Столько лет прошло. Целое поколение выросло, не зная другой власти, кроме Шереметьева.

— Люди помнят, — возразил я уверенно. — По данным Коршунова, Шереметьева терпели, потому что город развивался и жилось при нём сытно — торговля процветает, казна полна, купеческие гильдии довольны. Терпели, но не любили. А старики рассказывают детям о прежних временах, о князе Засекине, о его супруге с огненными волосами. Легенды живут дольше людей. Важно подать твоё возвращение правильно — не завоевание, а освобождение. Законная княжна вернулась забрать своё. А мы позаботимся о том, чтобы твоё возвращение стало праздником, а не трауром.

Ярослава искоса взглянула на меня.

— У тебя на всё есть ответ, да?

— Не на всё. На большинство вопросов.

Она усмехнулась — коротко, почти против воли.

— Что насчёт соседей? — спросила она, возвращаясь к делам. — Вологда, Иваново-Вознессенск, Ростов Великий, Череповец, Углич… Не воспользуются ли они моментом?

— Щербатов мёртв, Кострому можно сбросить со счетов. Остальные… — Я пожал плечами. — Мелкие княжества, которые предпочтут выждать и посмотреть, чем закончится наша история. Если понадобится, оставим гарнизон, укрепим границы. Людей хватит.

— А пленные ярославцы? — Ярослава кивнула назад, туда, где в хвосте колонны брели под конвоем солдаты. — Можно ли их интегрировать в армию?

— Рядовые — да. Они воевали не за Шереметьева, а за жалованье и страх перед наказанием за дезертирство. Дай им выбор — служить новой власти или вернуться домой — многие останутся. Офицеры… — я помедлил. — Тут сложнее. Кто-то из них наверняка служил ещё твоему отцу и может быть лоялен. Ты знаешь местные кадры лучше меня.

— Некоторых помню, — кивнула она. — Капитан Черненко командовал отцовской гвардией. Если он ещё жив и не запятнал себя… возможно.

Впереди показался перекрёсток, где дорога разветвлялась на три рукава.

— Пока Шереметьев был в поле, городом управлял глава его канцелярии, — сказал я.

Сообщник узурпатора, один из тех, кто помогал ему удерживать власть все эти годы. Так описывал его Коршунов.

— Скользкий жук, но не дурак, — продолжил я. — Он наверняка уже знает, что случилось с Муромом, когда Терехов попытался сопротивляться. Ставленники князя откроют ворота — они понимают: лучше сдаться и надеяться на милость победителя, чем сгореть вместе с городом.

— У меня могут быть контакты внутри, — негромко добавила Ярослава. — Люди, верные старой династии. Не уверена, что они ещё живы или остались на своих местах после десяти лет шереметьевских чисток, но шанс есть. Попробую связаться, когда подойдём ближе.

— Воспользуемся, — я кивнул. — Каждый союзник внутри стен стоит десятка снаружи. Если кто-то из них сможет открыть ворота изнутри или хотя бы передать сведения о настроениях в гарнизоне — это сбережёт нам и время, и людей.

Княжна лишь кивнула.

— Есть ещё один вопрос, — сказал я, когда мы миновали перекрёсток. — Волконские. Тульские оружейники, если не ошибаюсь. Ты сама упоминала когда-то, что твоя мать из их рода.

Ярослава напряглась в седле, и я заметил, как побелели костяшки пальцев на поводьях.

— Упоминала, — подтвердила она ровным, слишком ровным голосом. — И что?

— Планируешь ли ты восстановить связь? Их клинки ценятся по всему Содружеству, род старый, уважаемый. Такое родство…

— Они отказались от матери, — перебила Ярослава, и в её голосе зазвенел лёд. — Когда она вышла за отца. Елизавета Волконская была гордостью рода, лучшей из своего поколения. Влюбилась в Засекина на каком-то балу, и дед — её отец — пришёл в ярость. У него были другие планы: выдать дочь за главу или хотя бы наследника одного из Бастионов, укрепить влияние рода. А она выбрала любовь.

Ярослава смотрела прямо перед собой, на дорогу, уходящую к горизонту.

— Дед поставил ультиматум: или семья, или этот… ярославский щегол. Мать выбрала любовь. Волконские вычеркнули её из рода, словно она умерла. Ни писем, ни визитов, ни единого слова за все годы. А после переворота… — она криво усмехнулась. — Даже не попытались связаться. Не предложили помощь. Не приютили осиротевшую внучку. Волконская гордость — хуже любого проклятия. Для меня они чужие.

Я кивнул, принимая её слова, но всё же сказал:

— После восхождения на престол их поддержка добавила бы тебе легитимности. Старый род, известное имя…

— Нет. — голос Ярославы прозвучал как удар клинка о щит. — Они бросили мать умирать от горя. Она угасла за год после смерти отца, и ни один Волконский не появился у её постели. Я не стану делать вид, что всё забыто, только ради политической выгоды.

Я не стал настаивать. Некоторые обиды не прощаются, я это понимал лучше многих. У меня самого хватало таких.

— Как скажешь, — произнёс я просто.

Ярослава бросила на меня быстрый взгляд, словно проверяя, не собираюсь ли я давить дальше. Убедившись, что нет, чуть расслабила плечи.

— Знаешь, что самое забавное? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Когда я была беглянкой с ценой за голову, когда водила наёмников из контракта в контракт, когда спала в придорожных трактирах и считала каждую копейку — Волконские молчали. А теперь, когда я рядом с князем Владимирским и вот-вот верну себе трон… — она покачала головой. — Готова поспорить на свой семейный меч, что они очень скоро вспомнят о родстве. Пришлют письмо с соболезнованиями о «трагической судьбе дорогой Лизоньки» и намёками на восстановление семейных связей.

— И что ты им ответишь?

Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах горел холодный огонь.

— Ничего. Пусть знают, каково это — когда тебя вычёркивают из жизни.

— Понимаю. Так или иначе, до Ярославля ещё полдня пути, — сказал я, глядя на княжну. — Времени обдумать всё достаточно. Когда войдём в город, нужно будет действовать быстро и решительно.

Засекина встретила мой взгляд и кивнула. В её глазах горел огонь воина, идущего в последний бой долгой войны.

— Я готова, — произнесла она просто.

И я ей верил.

Городские ворота распахнулись ещё до того, как армия Прохора успела окружить стены. Ярослава наблюдала за этим с холма в полукилометре от города, и на её губах играла холодная усмешка. Бояре оказались умнее, чем она ожидала. Или трусливее. Впрочем, одно не исключало другого.

Делегация из городской думы встретила их у ворот: трое седовласых мужчин в дорогих костюмах, с бледными лицами и бегающими глазами. Они кланялись Прохору, но косились на Ярославу — и в этих взглядах читалось чёткое понимание того, куда дует ветер. Засекина вернулась, и вместе с ней вернулось прошлое, которое многие предпочли бы забыть.

— Мы не желаем разделить судьбу Мурома, — произнёс старший из бояр, тучный человек с окладистой бородой и потными ладонями. — Защитные чары на стенах ещё пригодятся городу во время Гонов. Ради чего их терять?

Прагматизм, облечённый в заботу о будущем. Ярослава могла бы уважать такой подход, если бы эти же люди не кланялись Шереметьеву десять лет подряд.

Дворяне наперебой спешили поделиться информацией, словно соревнуясь в услужливости. Узурпатор вернулся в город всего несколько часов назад, загнав лошадей до смерти. Заперся в княжеском дворце с остатками личной охраны — двумя десятками человек, не больше. Большинство телохранителей погибли на поле боя или разбежались по дороге, когда стало ясно, что дело проиграно.

Ярослава слушала молча, впитывая каждое слово и запоминая каждое лицо. Эти люди ещё вчера служили убийце её отца. Сегодня они лебезили перед ней, надеясь сохранить свои посты и головы. Некоторых она помнила — смутно, по детским воспоминаниям. Другие были ей незнакомы, выдвиженцы нового режима.

— Штурмуем дворец, — сказал Прохор, когда они на миг остались наедине у ступеней княжеского дворца. — Шереметьев твой.

Княжна кивнула, не доверяя голосу. Долгие годы ожидания сжались в комок кипящих эмоций где-то под рёбрами, и этот комок требовал выхода.

Северные Волки пошли первыми. Это было правильно, это было справедливо — её люди, её месть. Фёдор Марков вёл авангард, за ним двигались ветераны, прошедшие с Ярославой десятки и десятки контрактов. Они знали, ради чего сражаются, знали, что этот день должен был наступить рано или поздно.

Гвардия дворца почти не оборонялась. Несколько выстрелов из окон, короткая стычка у парадного входа, и всё. Телохранители Шереметьева сдавали позиции один за другим, поднимая руки и бросая оружие. Ярослава видела в их глазах страх и облегчение: страх перед возмездием и облегчение от того, что больше не нужно умирать за человека, который бросил их соратников на поле боя.

Дворец не изменился за десять лет. Те же мраморные колонны, те же гобелены и шпалеры на стенах, портреты её предков исчезли, а теперь на их месте висела далёкая родня Шереметьева и он сам в парадном мундире. Ярослава задержалась на мгновение, глядя на это полотно. Художник серьёзно польстил узурпатору, изобразив его величественным и уверенным, хотя в жизни Павел Никитич казался поджарым и нервным, с вечно бегающими глазами падальщика, высматривающего уже подраненую добычу.

Тронный зал располагался в конце длинной анфилады комнат. Массивные двери из морёного дуба были заперты изнутри, но это не остановило бы никого. Ярослава могла бы снести их одним ударом сжатого воздуха. Однако Прохор просто положил ладонь на створки, и металлические пазы, в которые был вставлен засов, рассыпались ржавой трухой. Через миг двери распахнулись с грохотом, поднимая облако пыли.

Её заклятый враг стоял у дальней стены, возле трона, который когда-то принадлежал её отцу. Всё такой же высокий, худощавый, с ледяными глазами и тонкими губами, искривлёнными в гримасе ненависти. На нём был нагрудник из Лунного серебра, в руках — тонкий клинок из этого же металла.

Он удирал, пока Щербатов принимал смерть от руки Прохора. Удирал, пока его солдаты гибли и сдавались в плен. Загнал лошадей, ворвался в город — и всё равно оказался в ловушке.

Всё закончится здесь, в том самом зале, где всё и началось.

— Десять лет… — произнесла Ярослава, делая шаг вперёд. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Десять лет я ждала этого дня. Помнишь, что ты сказал отцу перед смертью?

Узурпатор дёрнулся, словно от удара.

— Я знаю, — продолжила она, и холодная улыбка тронула её губы. — Прохор вытащил это из твоей гнилой головы в Москве. Ты обещал взять мать и меня. Посмотри на меня. Вот она я. Теперь попробуй.

— У вас нет права судить меня! — взвизгнул Шереметьев, и в его голосе прорезалась истерика. — Я в отличие от вас всё получил своими силами! Это я спас свой род из забвения, куда его загнали предки! Это я занял пост министра финансов, когда ваш драгоценный отец вёл княжество к банкротству! Это я боролся с экономическим кризисом, который он создал своей некомпетентностью!

Он метался вдоль стены, беспорядочно размахивая клинком, и слова сыпались из него как сухой горох.

— Дворяне были недовольны Засекиным! Так или иначе он потерял бы трон, я лишь оказался достаточно умён, чтобы возглавить этот процесс! Это я заставил враждующие фракции поддержать мои притязания! Это я десять лет стравливал между собой знатные семьи, не давая им объединиться против себя! Это я вывел княжество из долгов и сделал его процветающим!

Ярослава слушала эту тираду с каменным лицом, и с каждым словом её решение крепло. Узурпатор не каялся, не молил о пощаде. Он гордился содеянным. Считал себя правым. Тащить эту гниль на публичный суд? Дать ему трибуну для новых речей о собственном величии? Зачем? Он сам только что вынес себе приговор. Каждое слово — признание вины, каждое оправдание — плевок на могилу отца. Этот человек не заслуживает даже видимости правосудия.

Княжна усмехнулась коротко и зло, прерывая чужие словоизлияния.

— Всю эту ахинею будешь рассказывать Сатане в аду, — бросила она, — сидя задницей в котле с кипящим маслом. Ведь предатели попадают на самый нижний ярус.

Прохор, стоявший у входа, сделал шаг вперёд.

— Сегодня ты умрёшь, Шереметьев, — произнёс он спокойно, почти буднично. — Не важно, кто это сделает — Ярослава или я. Из этого зала ты не выйдешь живым.

Он отступил в угол комнаты и кивнул княжне. Это её бой. И он в неё верил.

Павел Никитич закричал, высоко, пронзительно, и атаковал. Атаковал красиво, эффектно, как на показательных выступлениях в академии. Изящный взмах руки, поворот кисти, сложный пасс пальцами — и зал начал наполняться зеленоватым туманом.

Веномант, отметила про себя Засекина, глядя, как ядовитые испарения ползут по полу, поднимаясь всё выше, обволакивая колонны и мебель. Редкий дар… И как же он подходит этой твари — змея подколодная получила змеиный яд. Словно сама судьба посмеялась, наградив Шереметьева даром, отражающим его гнилую душу.

А ещё Ярослава смотрела на эти жесты и чувствовала презрение, поднимающееся откуда-то из глубины. Магистр второй ступени, но до сих пор не избавился от соматических компонентов заклинаний. Убрал только слова, а жесты остались, потому что его воля была слишком слаба, чтобы управлять магией напрямую. Он тренировался на манекенах, оттачивая красивые движения, а не на живых врагах, где красота не значит ничего.

Княжна не паникуя создала вокруг себя кокон чистого воздуха — тонкий, почти невидимый барьер, отделявший её от отравы. Она сражалась однажды с некромантом из Чернореченских болот, чьи миазмы смерти были гуще и смертоноснее любого алхимического яда. После того боя эти зелёные испарения казались детской забавой.

Методично сокращая дистанцию, Ярослава двигалась вперёд. Шереметьев швырял в неё потоки отравленного воздуха, пытался окружить со всех сторон, создавал ядовитые вихри. Она просто не стояла там, куда он бил. Читала его как открытую книгу: замах правой рукой — удар пойдёт влево, шаг назад — сейчас будет широкая атака, прищур глаз — готовит что-то особенное.

Она могла бы убить его в первые десять секунд. Один концентрированный удар сжатого воздуха в грудь — и всё закончилось бы. Однако Ярослава хотела, чтобы он понял. Понял разницу между убийцей и настоящим воином.

— Это всё? — спросила она почти лениво, уклоняясь от очередного ядовитого выброса. — Это всё, на что ты способен, защищая свою жизнь?

Павел Никитич оскалился и удвоил натиск, выплёскивая облака зелёной мерзости.

— Двенадцать человек на одного, — продолжила Ярослава, даже не повышая голоса. — И всё равно понадобился аркалиевый кинжал в спину. Ты не воин. Трус. Ничтожество.

Узурпатор сорвался. Атаки стали беспорядочными, он тратил резерв впустую, швыряя заклинания без системы и смысла. Попробовал жидкие яды — кислотные хлысты хлестнули воздух там, где княжна стояла мгновение назад. Контактные токсины брызнули на пол, разъедая мрамор. Ярослава уклонялась с лёгкостью, которая приходит только после сотен настоящих боёв, где ставкой является жизнь.

В первые тридцать секунд веномант понял, что проигрывает. Ярослава видела это в его глазах, как надежда сменяется страхом, а страх — отчаянием. Он был интриганом, не храбрецом.

Узурпатор метнулся к боковой двери — запасному выходу, о котором думал, что никто не знает. Ярослава оказалась там раньше, преградив путь. Он развернулся к другой двери, но она снова возникла там, словно читая его мысли.

— Стой на месте! — закричал он, и голос сорвался на визг. — Сражайся честно! Ты думаешь, это что-то изменит? Убьёшь меня — придут другие!

Княжна не ответила. Молча загоняла его по залу, как охотник загоняет дичь. Шаг за шагом, методично отрезая пути к отступлению.

— Каково это, — произнесла она наконец, почти лениво, — всю жизнь прятаться за спинами других? Убивать чужими руками? Побеждать чужой кровью?

— Ты ничего не понимаешь! — Павел Никитич попятился к трону, спотыкаясь о собственные ноги. — Твой отец был слаб! Он не заслуживал трона!

— Мой отец в одиночку вышел против дюжины убийц, — ответила Ярослава, и в её голосе зазвенела сталь. — А ты бежал с поля боя, бросив свою армию и союзника. Щербатов умер, сражаясь. Ты даже на это не способен.

Она видела, как эти слова ударили его. Видела, как что-то сломалось в его глазах — понимание, что она права. Что он всю жизнь был трусом, прикрывавшим трусость хитростью и называвшим это умом.

В отчаянии Шереметьев собрал всё, что у него осталось. Руки взметнулись в сложном жесте, губы беззвучно шевельнулись — и зал затопило облако концентрированного яда, густого и тёмного, способного убить десяток человек за считаные секунды.

Ярослава не отступила. Вместо этого она создала обратную тягу — мощный поток воздуха, устремившийся к окну. Стекло разлетелось вдребезги, и ядовитое облако вылетело наружу в — небеса, унося с собой последнюю надежду узурпатора.

Шереметьев стоял посреди зала, тяжело дыша, с пустыми руками и пустым резервом. Клинок из Лунного серебра валялся где-то в углу, выбитый случайным порывом ветра.

Ярослава подняла руку.

Воздушные лезвия — невидимые, острее любой стали — свистнули в тишине. Шереметьев закричал, когда его кисти упали на пол, отсечённые по запястье. Кровь хлынула на мрамор, разливаясь тёмными лужами. Чтоб не колдовал.

Затем она надавила сверху — невидимой массой сжатого воздуха, тяжёлой как могильная плита.

Шереметьев пошатнулся, согнулся, словно на его плечи легла неподъёмная ноша. Колени подломились первыми, и он рухнул на них с глухим стуком, ударившись о мраморный пол. Попытался подняться, упёрся локтями в камень, оставляя кровавые разводы, но давление нарастало, вжимая его всё ниже и ниже.

— Кто передал тебе дронов? — голос Прохора лязгнул сталью.

Шереметьев захрипел, пытаясь выдавить хоть слово.

— Не… не знаю…

— Тогда откуда они у тебя?

— Я… — князь задыхался, слова рвались из горла, — не помню… Были, просто… были…

На его лице промелькнуло искреннее недоумение, граничащее с ужасом. Словно он сам только сейчас осознал чудовищную нелепость своего ответа. Шереметьев явно пытался вспомнить — напрягался, хватал ртом воздух, но в голове зияла дыра. Информации о поставщике, переговорах и сделке не осталось. Дроны просто… были.

Ярослава внимательно наблюдала за его лицом. Враг не смог бы солгать. Он действительно не знал, откуда взялось оружие. Более того, сам был потрясён этим открытием.

Она мысленно зафиксировала факт. Вероятно ментальная магия. Кто-то стёр из памяти Шереметьева всю информацию о себе, оставив только результат — армию боевых дронов. Может ли быть такое, что и желание напасть на Прохора тоже было внушённым?..

Копилка странных фактов пополнилась ещё одним, и это был, пожалуй, самый тревожный. Кто-то с доступом к высокотехнологичному оружию и к ментальной магии такой силы, что мог полностью стереть память у князя, скрывался в тени, двигая государями по шахматной доске, точно пешками.

Княжна стояла в трёх шагах от противника, с поднятой рукой, и методично увеличивала нагрузку. Не торопилась. Десять лет ожидания — можно потратить ещё несколько секунд.

Узурпатор распластался на полу, прижатый невидимой силой. Голова повернулась набок, щека вдавилась в холодный мрамор, глаза выкатились из орбит от напряжения. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух отказывался поступать в сдавленные лёгкие.

Первое ребро хрустнуло с отчётливым звуком, как сухая ветка под сапогом. Шереметьев дёрнулся, из горла вырвался сдавленный вой. Второе ребро. Третье. Грудная клетка проминалась внутрь, острые обломки костей впивались в мягкую плоть, прокалывая лёгкие. Кровь хлынула изо рта, растекаясь тёмной лужей по белому камню.

— Подожди… — просипел он, и в его голосе не осталось ничего от прежнего высокомерия. — Подожди! Мы можем… договориться! Я дам тебе… всё! Земли, золото, титул!

Ярослава склонилась над ним, глядя в его залитые кровью глаза.

— Молишь о пощаде? — спросила она тихо. — Отец не молил. Он смеялся тебе в лицо, когда умирал. И пощады не получил.

Она выпрямилась и стояла над ним, глядя, как невидимая сила медленно плющит тело заклятого врага.

Позвоночник затрещал, выгибаясь под кожей под неестественным углом. Шереметьев ещё пытался что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий хрип. А через миг он потерял возможность кричать — только булькал и хрипел, дёргаясь в конвульсиях раздавливаемого насекомого.

Ярослава смотрела до самого конца. Столько лет она ждала этого момента, и теперь не отвела бы глаз ни за что на свете.

Когда тело перестало дёргаться, Княжна опустила руку. Постояла над трупом, глядя на то, что осталось от убийцы её семьи. Затем подошла к трону — тому самому, на котором когда-то сидел её отец. Провела пальцами по резному подлокотнику, смахивая пыль.

— Я вернулась, папа, — произнесла она тихо, одними губами. — Как и обещала.