Император Пограничья 19

Глава 7

Сигнал к атаке прозвучал по амулетам связи — короткий, резкий приказ, не терпящий промедления. Владимирцы полезли из окопов, выбираясь на изрытую воронками землю, где ещё дымились остовы сбитых дронов и чернели оплавленные магмой проплешины. Никто не бежал — это верное самоубийство на любой войне, где противник ещё способен огрызаться огнём. Вместо этого пехота двигалась короткими рывками, от укрытия к укрытию, прикрывая друг друга огнём.

Классическая тактика: часть бежит — часть стреляет. Пятёрка бойцов срывалась с места и неслась к ближайшей воронке, пока товарищи поливали свинцом любое шевеление на вражеской стороне. Добежали, упали, прижались к земле — следующая пятёрка. Автоматные очереди сливались в непрерывный треск, рвущий воздух над головами перебегающих.

Маги работали слаженно, создавая временные барьеры для продвижения пехоты. Геоманты вздымали из земли каменные гребни высотой в человеческий рост — грубые, необтёсанные укрытия, за которыми можно было переждать шквал вражеского огня. Криоманты и гидроманты добавляли к ним ледяные стены, полупрозрачные глыбы, сверкавшие на сером свету. Пули выбивали из льда фонтаны искрящейся крошки, проделывали оспины в камне, однако барьеры держались достаточно долго, чтобы очередная группа успела преодолеть открытый участок.

Пулемётные расчёты переносили позиции вслед за наступающими, не давая противнику закрепиться на новых рубежах. Тяжёлые пулемёты требовали усилий нескольких человек — двое тащили само оружие, ещё двое волокли коробки с лентами. Едва установив пулемёт за очередным укрытием, расчёт открывал огонь, прижимая к земле любого, кто пытался высунуться из вражеских окопов.

Полковник Ленский вёл центр. Жилистый офицер с седыми висками и шрамом через правую бровь двигался в первых рядах, не прячась за спинами подчинённых. Его бойцы — измотанные, потрёпанные, потерявшие за бой немало товарищей — шли вперёд с холодной яростью людей, которым уже нечего терять. Усталость читалась в их движениях, грязь и копоть покрывали лица, но в глазах горел огонь людей, переживших самое страшное и теперь знающих: победа близко.

— Вторая рота, левее! — голос Ленского прорезал грохот стрельбы. — Заходим во фланг!

Офицеры передавали команды по цепочке. Строй перестраивался на ходу, огибая особенно сильные очаги сопротивления, просачиваясь в бреши вражеской обороны. Там, где костромичи пытались организовать оборону, их накрывали согласованным огнём нескольких пулемётов, а маги добавляли огненные шары и ледяные копья.

На правом фланге полковник Филатов давил на ярославские части с методичностью парового катка. Под его командованием бойцы теснили противника к реке, не давая закрепиться ни на одном рубеже. Оппоненты отступали всё быстрее, теряя порядок и бросая тяжёлое снаряжение — пулемёты, миномёты, ящики с боеприпасами. Кто-то швырял винтовку и бежал, не оглядываясь. Кто-то пытался отстреливаться, но без координации и поддержки это было бессмысленно.

Филатов не преследовал их слишком рьяно — загнанный в угол враг опасен, способен на отчаянные поступки. Достаточно было того, что они бегут, освобождая территорию и деморализуя соседние подразделения своим отступлением.

Объединённая армия Ярославля и Костромы разваливалась на глазах, превращаясь из организованной силы в неуправляемую толпу. Без дронов, ещё недавно казавшихся неуязвимым козырем, без магической поддержки, выбитой и рассеянной атаками владимирских магов, без координации между подразделениями — они теряли последние остатки боеспособности.

Смешанные Ярославские и костромские полки на левом фланге ещё пытались держать строй, отступая организованно, однако их соседи уже просто разбегались, увлекая за собой нерешительных. Паника распространялась быстрее любого приказа, перекидываясь от роты к роте. Офицеры надрывали глотки, пытаясь остановить бегство, но кто будет слушать командира, когда в небе только что рассыпался исполинский каменный дракон, а земля усеяна оплавленными телами товарищей?

Владимирцы продолжали давить, методично выбивая противника с занятых позиций. Каждая отбитая позиция приближали конец сражения. Впереди, на холме с командным шатром, маячила последняя цель — ставка князя Щербатова, окружённая жалкой горсткой телохранителей.

Я шагнул к Щербатову, держа Фимбулвинтер в правой руке. Клинок из Ледяного серебра оставлял за собой шлейф морозного тумана, который стелился над вытоптанной травой и смешивался с пороховым дымом, висевшим над холмом. Голубовато-белый металл никогда не нагревался — даже сейчас, в жаркий июньский день, он оставался холодным, как зимняя ночь.

Костромской князь поднял саблю, и я невольно оценил оружие. Клинок из Солнечной бронзы — редкий и дорогой Реликтовый металл, золотисто-оранжевый, с внутренним пульсирующим свечением, напоминающим живое пламя. Поверхность переливалась оттенками от ярко-жёлтого до глубокого красного, а теперь, когда Щербатов влил в него свою силу, сабля полыхала настоящим огнём. Жар от неё чувствовался даже на расстоянии десяти шагов — воздух над клинком дрожал и плыл.

Старик был магом, Магистром второй ступени, пиромантом. Неплохой уровень для аристократа, привыкшего управлять с трона, а не сражаться в первых рядах. Я отметил его стойку — не идеальную, но достаточно уверенную. Видимо, в молодости учителя фехтования не зря получали жалованье.

Вокруг меня по всему периметру холма, вспыхнула схватка. Гвардейцы Угрюма и Северные Волки столкнулись с телохранителями Щербатова — десятком бойцов в тяжёлых доспехах из Реликтовых материалов. Лязг металла, хриплые выкрики, короткие автоматные очереди — всё это сливалось в привычную музыку боя, которую я слышал тысячи раз в прошлой жизни и десятки раз в этой.

— Знаешь, Фёдор Михайлович, — я не торопился атаковать, позволяя старику нервничать, — я думал, ты умнее. Шереметьев — понятно, у него личные счёты с княжной Засекиной. А ты зачем полез?

Костромской князь держал дистанцию, медленно перемещаясь по дуге вокруг меня. Его глаза — холодные, расчётливые — скользили по моей фигуре, выискивая слабину. Хороший воин всегда ищет уязвимое место противника. Плохой воин думает, что найдёт его у меня.

— Содружество должно объединиться против угрозы, — голос Щербатова звучал ровно, почти спокойно, если не замечать белеющих костяшек пальцев, сжимающих рукоять сабли. — Ты эта угроза, Платонов. Выскочка, который за год правления захватил два княжества. Хищник, пожирающий соседей одного за другим. Возможно, другие князья-недоумки слепы, однако я вижу, куда простираются твои амбиции.

Я позволил себе усмешку.

— Угроза? Для кого? Для таких как ты? — мой голос прозвучал мягко, почти задушевно. — Несомненно. Содружество прогнило изнутри, и я намерен вырезать эту гниль. Эта земля заслуживает лучшего, чем трусы и тираны.

— Красивые слова, — Щербатов скривил губы в презрительной гримасе. — Волк всегда найдёт повод задрать овцу.

За спиной раздался хруст ломающихся костей и сдавленный крик — кто-то из телохранителей князя нарвался на удар моих гвардейцев. Я не оборачивался, не отвлекался. Федот и его люди знали своё дело.

— Ты почти прав, князь, — я сделал шаг вперёд, и на моём лице появилась злая улыбка. — Только ты перепутал роли. Ты и тебе подобные — Веретинский, Сабуров, Терехов, Шереметьев, Вадбольский — вы оставили роль пастухов, став волками. Тысячу лет вы драли стадо и жирели на крови тех, кого должны были оберегать, плодились и передавали охотничьи угодья по наследству.

Ещё один шаг. Щербатов отступил, его сабля полыхнула ярче.

— Продавали людей в рабство, — продолжил я, не повышая голоса. — Морили голодом. Гноили в долговых ямах. Оставляли на съедение Бездушным. Думали, что так будет вечно. Что некому спасти стадо.

Краем глаза я видел, как Федот схлестнулся с капитаном телохранителей — здоровенным геомантом, вооружённым двуручным молотом. Земля под ногами командира моей гвардии вздыбилась, пытаясь схватить его за лодыжки, но Федот оказался быстрее. Он ушёл от каменного кулака размером с человеческую голову, финтом сместился влево и ударил клинком под мышку геоманта — туда, где сочленения доспеха оставляли щель. Капитан захрипел и осел на колени, зажимая рану. Федот добил его вторым ударом в висок — коротким, точным, без лишних движений.

— Вы ошибались, — закончил я, возвращая всё внимание Щербатову. — Потому что в вашем лесу появился волкодав. Моё дело — рвать глотки тем, кто слишком долго безнаказанно охотился на невинных.

Костромской князь побледнел. Его лицо, и без того бескровное от напряжения боя, стало серым как пепел.

Позади нас телохранители Щербатова падали один за другим. Моя гвардия работала слаженно, как на учениях — огневые пары, прикрытие друг друга, чёткие голосовые команды. Эти бойцы прошли через Гон Бездушных, через операции против Гильдии Целителей, через войну с Владимиром и Муром. Телохранители Щербатова были хорошими воинами — отборными, опытными, преданными, однако не того уровня. Их тренировали для парадов и охраны дворца, а не для настоящей войны.

— И ты прав, — добавил я, когда последний телохранитель рухнул на траву с перерезанным горлом, — за год правления я уже захватил два княжества. Посмотрим, сколько их будет до конца следующего года.

Хищный оскал. Я знал, как это выглядит со стороны — видел достаточно отражений в глазах умирающих врагов.

Он открыл рот, чтобы ответить, но голос предательски сорвался на хрип:

— Ты… ты чудовище, Платонов. История тебя проклянёт…

— Чудовищами называют тех, кого боятся. Ты боишься, Фёдор Михайлович?

О да, Щербатов боялся. Дрожь в коленях, побелевшие костяшки пальцев на рукояти оружия, учащённое дыхание — всё выдавало его с головой. Князь пытался сохранить хоть видимость достоинства, но глаза метались в поисках выхода, а горло судорожно сглатывало. От него исходил почти осязаемый страх — тот самый животный ужас загнанной добычи перед хищником.

— Я всего лишь навожу порядок в доме, который слишком долго стоял без хозяина, — продолжил я, делая ещё один шаг вперёд. — Кстати о волках. Твой союзник, тот самый, кто втянул тебя в эту авантюру. Где он? Я не вижу его рядом.

Короткая пауза. Щербатов оглянулся — резко, судорожно, словно надеялся увидеть знамёна ярославской армии, спешащей на помощь. Вокруг были только мёртвые телохранители и мои гвардейцы, окружившие холм плотным кольцом.

Я наблюдал, как понимание проступает на его лице. Как надежда сменяется недоумением, недоумение — осознанием, а осознание — горечью предательства.

— Сукин сын… — прошептал Щербатов.

Его лицо исказилось, губы задрожали от сдерживаемой ярости. Горькая злость обманутого человека, который слишком поздно понял, что его использовали и бросили.

— Похоже, ты выбрал не тех друзей, князь, — произнёс я почти сочувственно.

Щербатов атаковал — не потому, что надеялся победить, а потому что это было единственное, что ему осталось. Отчаянный выпад обречённого, последний жест гордости перед неизбежным концом.

Поединок оказался коротким и жестоким.

Противник был не дурак. Он прекрасно понимал, что в магической дуэли у него нет ни единого шанса. Магистр против того, кто только что одним заклинанием заблокировал тысячу боевых дронов и призвал каменного дракона размером с крепость? Самоубийство. Поэтому Щербатов сделал ставку на фехтование, надеясь, что здесь разница в силе не столь очевидна. Что его опыт и мастерство хоть как-то уравняют шансы.

Он ошибался и в этом.

Огненная сабля рассекла воздух, целя мне в горло. Я качнулся вправо, пропуская пылающий клинок в сантиметре от щеки — жар опалил кожу, но не коснулся плоти. Контрудар — Фимбулвинтер скользнул по наплечнику, высекая искры из зачарованного металла. Щербатов был опытен, его защитные чары держались крепко, пламенная магия опасна.

Второй выпад — низкий, коварный, целящий под колено. Я отбил его боковым парированием, отводя пылающий клинок в сторону, и шагнул внутрь его защиты. Щербатов попытался отступить, одновременно поднимая саблю для защитного замаха, однако я не позволил ему восстановить дистанцию. Мой Фимбулвинтер встретил Солнечную бронзу на полпути — клинки столкнулись в скрежете металла, и воздух между ними взорвался облаком пара.

Мы застыли в клинче, скрестив мечи у самых гард. Пламя на сабле Щербатова ревело, пытаясь прожечь мой клинок, но Ледяное серебро поглощало жар, превращая его в ничто. Я видел, как старик напрягает все силы, пытаясь оттолкнуть меня, видел вздувшиеся вены на его висках и оскаленные зубы.

Чужой артефактный клинок был хорош, но он не мог тягаться с мечом, который выковал мой отец. Мороз Фимбулвинтера пополз по лезвию вражеской сабли, покрывая Солнечную бронзу белым инеем. Пламя затрещало, забилось и начало гаснуть — сначала у точки соприкосновения, затем всё дальше к острию.

Щербатов почувствовал, как его оружие слабеет, и рванулся назад. Я не стал удерживать клинч — наоборот, толкнул его саблю вслед за отступающим владельцем, добавляя инерции. Старика качнуло, правая рука с погасшим клинком ушла далеко в сторону, открывая корпус.

Мой выпад догнал его прежде, чем он успел восстановить равновесие. Фимбулвинтер скользнул уколом над воротником зачарованных доспехов — туда, где заканчивалась защита и начиналась податливая плоть. Ледяное серебро вошло в горло, пробило гортань и вышло пониже затылка. Тело Щербатова выгнулось дугой, когда мороз клинка хлынул внутрь, промораживая кровь в жилах.

Я выдернул меч, и князь Костромы упал.

Миг, и он лежал на спине, глядя в серое небо широко раскрытыми глазами. Кровь не лилась — она замёрзла в ране, превратившись в багровый лёд. Его взгляд медленно стекленел, пальцы разжались, выпуская рукоять сабли. Солнечная бронза погасла, утратив связь с хозяином, и теперь просто валялась на траве — красивый, но мёртвый металл.

Я вытер Фимбулвинтер о плащ мертвеца и убрал клинок в ножны.

— Федот, — позвал я, не оборачиваясь. — Потери?

— Двое легко раненых, Прохор Игнатьевич, — донеслось из-за спины. — Царапины. Все враги мертвы.

Хорошо. Очень хорошо.

Гибель Щербатова сломала последние остатки организованного сопротивления. Я видел, как весть разнеслась по полю боя быстрее любого гонца — от группы к группе. Князь мёртв. Командования больше нет. Через минуту не успевшие сбежать костромичи сдавались целыми взводами.

Ярославцы держались дольше. Они пытались отступить организованно, сохраняя подобие строя — офицеры надрывали глотки, сержанты подгоняли отстающих. Какое-то время им даже удавалось двигаться единым телом, огрызаясь огнём при каждой попытке преследования. Однако Буйносов знал своё дело. Его подразделения давили со всех сторон, отрезая пути отхода, вбивая клинья в разрывы между ротами. Вскоре это принесло плоды.

Я стоял над телом Щербатова, глядя, как внизу разваливается вражеская армия, когда заметил, что Ярослава отошла в сторону. Княжна Засекина двигалась между шатрами командного пункта с целеустремлённостью хищника, почуявшего добычу. Северные Волки следовали за ней — молчаливые, собранные, готовые к любому приказу.

Она искала Шереметьева. Я знал это, даже не спрашивая. Десять лет ненависти и ожидания, и вот наконец вражеская ставка, где убийца её отца должен был находиться рядом со своим союзником.

Ярослава нашла шатёр с ярославскими знамёнами и золотыми кистями на углах. Теперь эти знамёна валялись в грязи, затоптанные сапогами бегущих солдат. Внутри шатра обнаружился только беспорядок — опрокинутый стол, разбросанные карты, походный сундук с выломанным замком.

Пусто.

Я подошёл к ней в тот момент, когда она допрашивала пленного, которого ей приволокли её ребята. Немолодой майор с разбитым лицом и грязным мундиром стоял на коленях перед княжной, а она держала его магией в воздухе, приподняв так, что носки его сапог едва касались земли.

— Где Шереметьев⁈ — голос Ярославы звенел холодной яростью.

Майор заикался, глаза его бегали из стороны в сторону, ища спасения там, где его не было:

— У-ушёл… когда дроны начали падать… забрал личную охрану, человек двадцать… на север, к Ярославлю… сказал, что нужно организовать оборону города…

Ярослава усилием мысли отшвырнула его так, что офицер полетел в грязь, перевернулся и остался лежать, не решаясь подняться. Княжна смотрела на него сверху вниз, и в её глазах я видел чистую незамутнённую ярость.

— Трус, — процедила она сквозь зубы. — Грёбаный трус! Снова сбежал, бросив своих.

Она развернулась и пошла ко мне. Грязь хлюпала под её сапогами, ветер трепал выбившиеся из-под шлема пряди волос, а лицо было таким, словно она только что проиграла сражение, а не выиграла его.

— Ушёл, — бросила она коротко.

Я кивнул, убирая Фимбулвинтер в ножны. Клинок скользнул в кожаное нутро с тихим шелестом, оставив за собой последний завиток морозного тумана.

— Ничего, — произнёс я спокойно. — Догоним. Ведь мы знаем, куда он бежит.

Ярослава посмотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах читалось столько всего: и благодарность за понимание, и злость на ускользнувшую добычу, и усталость от войны, которая тянулась для неё уже слишком долго. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула и кивнула и отвернулась, глядя на север — туда, где за горизонтом лежал Ярославль.

Вокруг нас разворачивалась картина массовой капитуляции. Костромичи и ярославцы бросали оружие тысячами — винтовки, сабли, пистолеты сыпались на землю непрерывным металлическим дождём. Владимирские солдаты собирали пленных в колонны, разоружали, перевязывали раненых и вели в тыл, где уже работали полевые лазареты. Маги-целители метались между носилками, расходуя резервы на самых тяжёлых.

Никаких расправ. Я отдал чёткий приказ ещё до начала сражения, и мои люди выполняли его неукоснительно.

Проходя мимо группы пленных, я заметил молодого солдата — совсем мальчишку, лет восемнадцати, не больше. Он стоял на коленях с руками за головой, вокруг него — ещё сотня таких же. Грязные лица, пустые глаза, дрожащие от холода и страха руки.

Владимирский сержант, немолодой, с седыми усами и свежим рваным шрамом через всю щёку, собирал оружие в кучу, методично обходя пленных.

— Повезло тебе, парень, — бросил он молодому солдату, забирая у него автомат. — Князь Платонов пленных не казнит. Отсидишь в лагере, пока война не кончится, потом домой отпустят.

Солдат поднял на него пустые глаза:

— Дома меня повесят. За дезертирство. Я бежал, когда этот… дракон…

Голос его сорвался. Я видел, как его плечи затряслись. Сержант пожал плечами с равнодушием человека, повидавшего в жизни много всякого:

— Поверь мне, уже завтра там некому будет вешать. А коли хочешь, оставайся. У нас работы хватает. Руки есть, голова на плечах — сгодишься.

Солдат моргнул, не веря услышанному. В его глазах промелькнуло что-то — искра надежды там, где минуту назад была только пустота.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Таких разговоров сегодня будут сотни. Люди, сломленные войной, потерявшие всё — и получившие шанс начать заново. Не все воспользуются им. Многие вернутся домой, к семьям, к прежней жизни. Это их право. Те, кто останутся, станут частью того, что я строю.

Буйносов нашёл меня через полчаса, когда я осматривал захваченные артиллерийские позиции. Генерал выглядел утомлённым, но довольным, как человек, честно заработавшего свою победу.

— Предварительные итоги, Прохор Игнатьевич, — доложил он. — Около трёх тысяч убитых у противника. Более двух тысяч пленных, считаем до сих пор. Остальные рассеяны или бежали, многих ещё ловят по окрестностям.

Я кивнул, глядя на цифры.

— Наши потери?

— Около шестисот человек убитыми и ранеными. Точнее скажу к вечеру, когда медики закончат сортировку.

— Трофеи?

— Вся техника противника уничтожена или захвачена. Четыре орудия в рабочем состоянии, ещё семь требуют ремонта, остальное в утиль. Боеприпасы, снаряжение, обоз — всё наше.

Буйносов помолчал, потом добавил с мрачным удовлетворением:

— Знамёна обоих княжеств — в грязи под ногами наших солдат. Щербатов, как я слышал, мёртв вашими стараниями.

— А Шереметьев сбежал, — закончил я за него.

Генерал поморщился:

— Да, видимо, сразу понял, куда ветер дует.

Я посмотрел на север, туда же, куда недавно смотрела Ярослава. Павел Никитич скакал к своей столице, надеясь укрыться за городскими стенами. Надеясь, что древние укрепления защитят его от моего гнева.

Он ошибался.

— Готовьте армию к маршу, — приказал я Буйносову. — Раненых — в тыл, пленных — под конвой. Выступаем на рассвете.

Генерал козырнул и ушёл отдавать распоряжения. Я остался стоять на холме, глядя на поле боя, где ещё дымились воронки от взрывов и догорали обломки сбитых дронов.

Победа. Настоящая, полная, сокрушительная победа. Объединённая армия двух княжеств разбита за один день, их козырь превращён в груды бесполезного металла, один князь мёртв, второй бежит.

Война ещё не закончена. Шереметьев жив, Ярославль не взят, а где-то в тени прячется тот, кто стоит за всем этим — человек, снабдивший моих врагов невозможным оружием.

Ничего. Одного за другим. Шаг за шагом.