Император Пограничья 19

Глава 12

Остаток дня мы с Тимуром провели, обходя Кострому пешком. Княжеский дворец, выстроенный из того же местного известняка, что и стены кремля, оказался на удивление добротным — не чета роскошным палатам Шереметьева, зато без аляповатой позолоты и претенциозных статуй на каждом углу. Щербатов деньги на ветер не швырял, предпочитая основательность показухе. Толстые стены, широкие коридоры, просторные залы с хорошей акустикой — для административного центра провинции вполне годилось.

Город тоже произвёл впечатление. Текстильные мануфактуры работали исправно, торговые ряды у пристани были заполнены товаром, а портовые склады вдоль берега Волги выглядели ухоженными. Хватало и проблем: дороги внутри города оказались немногим лучше загородных трактов, канализационные стоки в рабочих кварталах воняли так, что Тимур, прикрыв нос рукавом, выразительно на меня покосился. Водоснабжение держалось на старых деревянных трубах, сгнивших местами до трухи, а уличное освещение за пределами центральных улиц отсутствовало.

Работы предстояло много, однако я смотрел на всё это с определённым оптимизмом. Костромское княжество представляло собой добротную болванку, из которой при грамотном управлении можно было выковать нечто достойное. Налоговая база — текстиль, волжский транзит, лесозаготовки — позволяла рассчитывать на стабильный доход, а население, уставшее от щербатовского попустительства, встретило бы реформы скорее с облегчением, чем с сопротивлением.

Именно поэтому в Кострому, как в самое маленькое из моих приобретений, я в первую очередь направил Артёма Стремянникова. Глава Аудиторского приказа прибыл со своей разросшейся командой — больше двадцати человек, каждый из которых прошёл многочисленные проверки и доказал компетентность на владимирских делах. Их задачей был полный финансовый аудит: государственные закупки, кадровая структура, бюджетные потоки, подрядные договоры — всё то, что Артём научился вскрывать ещё при расчистке авгиевых конюшен под названием владимирская казна.

Вместе с аудиторами в Кострому отправилась следственная группа, задачей которой было действовать в связке с людьми Стремянникова: превращать находки аудиторов в уголовные дела, проводить задержания и вести собственные расследования. Григорий Мартынович Крылов, оставшийся во Владимире для координации работы по всем четырём территориям, рекомендовал для руководства операцией своего протеже.

— Семён Гальчин, — представил кандидатуру начальник стражи, передавая мне досье. — Неподкупный и деятельный. Ему нужно набить руку на реальном деле, и Кострома для этого подходит лучше всего.

Я полностью разделял его позицию — затыкать все бреши одним Крыловым было невозможно. Территории росли быстрее, чем я успевал расставлять надёжных людей, а значит, требовалось растить вторую линию. Команда Крылова провела рядом с ним без малого год, перенимая методы. Пришло время узнать, чего они стоят самостоятельно.

Пролистав три тонкие папки — по одной на каждого старшего участника группы — я задал Крылову прямой вопрос.

— Почему именно Гальчин, а не Митрофан или Кондратий?

Начальник стражи, привычным жестом разгладив чуть загибающиеся вверх усы, принялся излагать доводы тем размеренным тоном, которым обычно объяснял ученикам логику следствия.

— Митрофан — превосходный следователь, — начал он. — Феноменальная память, острый глаз на детали, которые другие пропускают. Я его лично натаскивал, и парень делает мне честь. Однако он молод. В Костроме придётся давить на чиновников, которые всю жизнь провели при щербатовском дворе, а Митрофан авторитета пока не наработал. Он идеален как ведущий специалист, — Крылов коснулся второй папки. — Кондратий — кремень, не дрогнет ни перед трупом, ни перед вооружённым преступником. Десять лет во владимирском гарнизоне, боевая выучка на высоте. Помните, как он сбил Зубова, того убийцу из Угрюма, верёвкой с грузилом при задержании? — Григорий Мартынович позволил себе мимолётную улыбку. — Силовик до мозга костей. Пусть возглавляет арестные группы — в этом ему равных нет.

— А Гальчин? — я откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— У Семёна два решающих преимущества, — Крылов подался вперёд. — Первое — абсолютная честность. Мой Талант не зафиксировал у него ни единой лжи за всё время проверки. Ни единой, Прохор Игнатьевич. Нельзя ставить во главе борьбы с казнокрадами человека, который сам способен пойти на компромисс. Гальчин на это не пойдёт, потому что ему подобное физически чуждо.

Я кивнул. Знал по собственному опыту, насколько редко встречается это качество.

— Второе — прежний опыт судебного писаря. Семён знает, как должны выглядеть правильные документы, и безошибочно вычленяет подделки. Подставные контракты, завышенные сметы, фиктивные закупки, липовые акты приёмки — вся эта дрянь проходит именно через бумаги, и он читает их так, как я читаю лица подозреваемых.

Объяснение было исчерпывающим. Крылов выстроил оптимальную структуру: Гальчин руководит, опираясь на честность и юридическую грамотность; Митрофан ведёт следственную работу, применяя феноменальную память; Кондратий обеспечивает силовую составляющую при арестах.

— Согласен, — ответил я. — Отправляй своих соколов. Пусть покажут, чему научились.

Наутро, оставив Тимура с частью сопровождающей группы в костромском дворце обживать новые владения и знакомиться с местной администрацией, я погрузился в машину и вместе с гвардейцами взял курс на юг. Впереди ждал Муром — следующая точка на маршруте, где требовалось моё личное присутствие.

Екатерина Терехова ждала этого визита. Не знала, когда именно — в подвешенном состоянии, в котором она провела последнюю неделю, время теряло привычную структуру. Однако сам факт визита был неизбежен, точно восход солнца. Победитель всегда приходит решать судьбу побеждённых, и Платонов, сколь бы благороден он ни был, не являлся исключением.

Кабинет, выделенный ей на втором этаже дворца, ещё хранил следы прежней жизни: массивный письменный стол орехового дерева, шкаф с книгами по муромской истории, портрет матери в овальной раме над камином. Дворцовая прислуга обращалась с ней подчёркнуто вежливо, охрана у двери не мешала перемещаться по дворцу, и всё же княжна не питала иллюзий относительно своего положения. Клетка оставалась клеткой, даже если прутья покрыты позолотой, а дно выстелено бархатом.

Платонов вошёл без стука, коротко кивнув и сев в кресло напротив неё, словно это был его кабинет, а не её. Впрочем, формально так оно и было. Дворец принадлежал ему по праву завоевания. За дверью остался кто-то ещё; Екатерина уловила тяжёлые шаги и запах дыма, прежде чем створка закрылась.

— Екатерина Ростиславовна, — начал Платонов без предисловий, — давайте обойдёмся без любезностей. Вы понимаете своё положение.

Терехова промолчала, сложив руки на коленях. Разумеется, она понимала.

— Ваш отец мёртв, — продолжил он тем же ровным тоном, каким зачитывают казённые распоряжения. — Убит неизвестными лицами. Вы находитесь под надзором. Формально не пленница, однако и не свободны. Фамилия Тереховых в Содружестве сейчас токсична: теракт в Угрюме, опыты на людях в лаборатории, развязанная война. Ни один приличный род не захочет связывать своё имя с вашим добровольно.

Каждое слово ложилось точно, как удар хирургического инструмента — без лишнего нажима, без эмоций, без злорадства. Именно поэтому они били так больно. Екатерина смотрела на Платонова, не опуская взгляда, позволяя янтарным глазам оставаться непроницаемыми. Всё, что он говорил, она и так знала. Проговорила про себя десятки раз за эти бессонные ночи, перебирая варианты, взвешивая свои возможные ходы, приходя к одним и тем же неутешительным выводам.

— У меня есть для вас предложение, — Платонов чуть подался вперёд, упёршись локтями в подлокотники. — Замужество. Ваш будущий супруг — Степан Безбородко. Боевой пиромант, Мастер третьей ступени в шаге от становления Магистром. Служил в ратной компании «Стальной кулак», прошёл со мной все военные кампании начиная с Угрюма. Верный, проверенный человек. Он получит титул ландграфа Муромского и будет править княжеством от моего имени.

— Ландграфа? — переспросила Екатерина, чуть сузив глаза.

Слово было незнакомым, в иерархии Содружества такого титула не существовало.

— Назначаемый правитель, — коротко пояснил Платонов. — Не князь, не наместник в привычном понимании. Ландграф управляет территорией от моего имени, обладая широкими полномочиями, однако титул не наследуется. Его нельзя передать сыну, продать или заложить. Ландграф служит, пока справляется, и уходит, когда перестаёт.

Терехова молча переваривала услышанное. Простая, даже элегантная конструкция, если подумать, и при этом полностью уничтожающая саму основу, на которой веками строилась власть княжеских родов. Назначенный правитель целиком зависит от того, кто его поставил, обязан ему всем и помнит об этом каждый день, потому что от этого напрямую зависит его собственная карьера. Сын же, унаследовавший титул по праву крови, уже не станет считать себя обязанным кому бы то ни было: он князь, потому что таковым родился, и точка.

Через два-три поколения от изначальной верности не останется и следа — только амбиции, интриги и ленивые наследники, проедающие нажитое дедами. Платонов вырубал сам корень, из которого всё это прорастало. Никакого династического закрепления, никакого вырождения в третьем колене. Масштаб замысла, стоявшего за этим незнакомым словом и смотрящего на века вперёд, заставил Екатерину на мгновение забыть о собственной судьбе.

Впрочем, лишь на мгновение.

Тишина, повисшая в кабинете после слов Платонова, быстро напомнила княжне, что речь шла не об абстрактных реформах, а о её жизни. Терехова ощутила, как внутри поднимается волна ледяного гнева — контролируемого, привычного, знакомого с детства. Она позволила ему прийти и позволила остановиться на безопасном расстоянии от губ, прежде чем заговорила.

— Безбородко, — произнесла она, словно пробуя слово на вкус. — Простолюдин. Полагаю, сын золотаря и белошвейки?

— Насчёт матери вы почти угадали — швея, — невозмутимо поправил Платонов. — Отец, правда, был сапожником, а не золотарём.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Терехова продолжила, чуть приподняв подбородок:

— У него нет рода. Нет состояния. Нет образования, подобающего правителю. Мой род правил Муромом поколениями, а вы предлагаете мне мезальянс с бывшим солдафоном из ратной компании, — она выдержала паузу, прежде чем задать главный вопрос. — Это наказание, Прохор Игнатьевич? Если да, скажите прямо. Я предпочитаю честность.

Платонов откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Взгляд у него был спокойный, оценивающий, и Екатерина поймала себя на том, что ей стоит усилия не отвести глаза первой.

— Всего лишь прагматичный подход, — ответил он. — У вас два пути, Екатерина Ростиславовна. Первый — отказаться от моего предложения. Вы остаётесь дочерью военного преступника и отправляетесь к родственникам в Рязань. Станете мелкопоместной дворянкой на задворках Содружества. Если вас, конечно, вообще рискнут принять. Ни одно уважающий себя семейство не возьмёт вас замуж, потому что фамилия Тереховых отравлена на поколение вперёд. Вам светит жизнь приживалки у дальней родни, тихое обнищание и безвестность. Или, что хуже, мои враги попытаются использовать вас как знамя для борьбы за муромский трон. И тогда, Екатерина Ростиславовна, вы неминуемо сложите свою прекрасную голову, потому что знамёна имеют обыкновение сгорать первыми.

Платонов говорил размеренно, без нажима, и от этого сказанное звучало ещё убедительнее.

— Второй путь — замужество за ландграфом Муромским. Вы живёте в этом дворце, в котором выросли. Сохраняете статус, положение, комфорт. Да, титул ненаследуемый, — собеседник чуть качнул головой, предупреждая возражение, — однако дети ландграфа вырастут в семье правителя, получат прекрасное образование и связи, которые откроют им дорогу в любую сферу управления. К тому же ребёнок, которого с детства готовили к управлению и который знает каждый переулок своего города, каждого боярина по имени и каждую болячку казны, попросту превзойдёт любого стороннего кандидата. Так что технически он имеет все шансы унаследовать дело своего отца. Конечно, если заслужит делом и навыками, а не потому, что родился в нужной семье. Это несколько лучше, чем быть детьми дочери опального князя, прозябающей у дальней родни, не так ли?

Каждый его довод укладывался в ту же безжалостную логику, которую Екатерина строила сама для себя в бессонные ночи. Ненавидеть Платонова за правоту было нелепо. Терехова позволила молчанию повиснуть, пока собирала мысли. Гнев отступал, уступая место расчёту, подступавшему холодной, ясной волной. Тому самому расчёту, который отец считал её главным достоинством.

— Какова моя роль? — спросила она уже другим тоном, деловым и ровным. — Декоративная супруга, улыбающаяся на приёмах, или мне будет позволено участвовать в управлении?

— Управление — дело Безбородко, — ответил Платонов. — Однако разумный муж прислушивается к жене, которая знает город с детства. Я не стану вмешиваться в ваши семейные дела.

— Безбородко знает о предложении? Он согласен?

— Да. Согласен.

— Каков он? — Екатерина чуть склонила голову, изучая лицо собеседника. — Я его не видела.

— Грубоват. Без светского лоска, — честно ответил Платонов. — Шрамы, ожоги на руках. Зато прямой, верный и храбрый. Не интриган и не подлец, что в чём-то является противоположностью вашего отца, и это, пожалуй, комплимент. Вы можете познакомиться сегодня — Степан прибыл со мной.

Последние слова зацепили что-то глубоко внутри. Перед глазами, незваное и острое, всплыло воспоминание: отец, непривычно серьёзный, без обычной ироничной маски, говоривший ей в годовщину смерти матери: «Если попрошу выйти замуж за человека, которого не знаешь, — соглашайся, не раздумывая». Он предвидел нечто подобное. Имел в виду другого человека и другие обстоятельства, разумеется, батюшка всегда строил запасные планы, и всё-таки суть совпадала до мурашек.

— Ещё одно условие, — добавил Платонов, и Екатерина заметила, как его взгляд стал жёстче. — Перед браком вы принесёте магическую клятву верности мне лично.

Терехова замерла, ощутив, как внутри что-то вспыхнуло. Оскорбление, чистое и яркое, обожгло изнутри.

— Я вижу в вас ум и волю, Екатерина Ростиславовна, — продолжил Платонов, глядя ей в глаза. — И без клятвы не могу быть уверен, что через пять лет не обнаружу реальную власть в Муроме сосредоточенной в ваших руках, а ландграфа Безбородко — превращённым в марионетку.

Княжна молчала. Потому что возразить было нечего. Платонов угадал — именно так она и действовала бы, будь у неё такая возможность. Спокойно, методично, год за годом перетягивая нити управления на себя, пока номинальный правитель не остался бы просто фигурой при собственной жене. Отец научил её этому, сам того не подозревая, одним своим примером — управлять из тени, направлять чужие решения, оставаясь формально ни при чём.

Тишина длилась несколько секунд. Екатерина перебирала варианты, привычно взвешивая каждый на внутренних весах. Медленное угасание среди чужих людей и утрата всего — против положения супруги правителя, жизни в собственном дворце, будущего для возможных детей. Клятва верности — цена, но цена вменяемая.

— Я согласна, — произнесла она сухо, без благодарности и без горечи. — На ваши условия, включая клятву.

Платонов кивнул, поднимаясь из кресла. Екатерина, чуть помедлив, посмотрела ему в спину и добавила:

— Надеюсь, ваш Безбородко хотя бы умеет обращаться со столовыми приборами.

— Организую знакомство сегодня, — ответил Платонов, не оборачиваясь, и Терехова почти уловила в его голосе тень усмешки. — Составите впечатление лично.

Дверь за ним закрылась. Екатерина откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Пальцы, сцепленные на коленях, мелко дрожали — единственная слабость, которую она себе позволила.

Центральная площадь Угрюма гудела. Длинные столы, сколоченные накануне из свежеструганых досок, тянулись от зданий Приказов до самых казарм, загромождённые нехитрым, но обильным угощением. Пироги с капустой и мясом, жареная свинина и рыба, каша с маслом, мочёные яблоки, бочонки с квасом и пивом. Всё свежее, всё местного производства, как и полагалось в городе, который учился кормить себя сам.

Я стоял на крыльце здания Боярской думы, наблюдая за толпой со сдержанным удовлетворением, которое испытываешь, глядя на хорошо выполненную работу. Такой же праздник сейчас шёл во Владимире — Буйносов-Ростовский перед отъездом в Угрюм проследил, чтобы его ребята получили своё законное веселье. Повод был весомым: две кампании за неполный месяц, четыре княжества под единой властью, территория фактически утроилась. Для любого жителя, от дворника до боярина, это был повод для гордости, и я не собирался отнимать у людей этот день.

Ярослава стояла рядом, скрестив руки на груди, наблюдая за тем, как группа солдат из второго полка Ленского затянула походную песню, немилосердно фальшивя на припеве. Княгиня, теперь уже официально, после коронации тремя днями ранее, слегка щурилась от солнца, и я поймал себя на том, что мне нравится видеть её такой: расслабленной, без привычной настороженности в глазах.

Василиса что-то горячо объясняла Сигурду, и шведский принц слушал с внимательным спокойствием человека, умеющего ценить чужие замыслы. Полины не хватало — она уехала в Кострому к Тимуру, и я мысленно усмехнулся, представив, как Черкасский краснеет от её напора.

Мысли скользнули к вчерашнему дню, к знакомству Тереховой с Безбородко. Своеобразная вышла встреча. Посмотрим, удастся ли им ужиться вместе. Выходя после беседы с ней я вновь убедился, что магическая клятва верности оказалась абсолютно необходимой мерой. Княжна оказался весьма хитроумна и умела играть в долгую.

Впрочем, сейчас не время об этом. Я кивнул Федоту, стоявшему неподалёку, и тот коротко свистнул. Борис, расположившийся поодаль с кружкой кваса, отставил её и выпрямился. Василиса обернулась на звук. Шведский кронпринц, возвышавшийся над толпой на голову, приложил руку к груди в молчаливом приветствии, когда наши взгляды пересеклись.

Толпа начала стягиваться к помосту, сооружённому на площади. Солдаты, горожане, бояре, ремесленники — все знали, что за пиршеством последует церемония. Слухи ходили с утра, и я не стал их пресекать; ожидание работало на меня лучше любого глашатая.

Четверо кандидатов уже стояли перед помостом. Генерал Буйносов-Ростовский, широкоплечий, с аккуратной бородкой и двумя орденами на мундире, держался с достоинством. Рядом находились полковники Ленский, Филатов и Юрский.

Я поднялся на возвышение. Справа от меня встал полковник Огнев-Гаврило-Посадский с пачкой документов в руках — дипломы на пожалование дворянского достоинства, увенчанные тяжёлыми печатями. Седовласый ветеран с тремя рядами орденских планок олицетворял саму идею, которую я выстраивал: первый служилый дворянин вручает грамоты следующим. Преемственность, обретающая вес с каждой новой церемонией.

После Огнева за Гаврилов Посад, после пятёрки гражданских здесь же, в Угрюме, сегодня должна была пройти уже третья волна. Система служилого дворянства на глазах превращалась из беспечного жеста правителя в институт с собственной историей и традициями.

— Эти люди, — начал я, дождавшись, пока площадь стихнет, — заслужили свой титул не рождением. Они заслужили его кровью. Своей и чужой. Генерал Буйносов-Ростовский командовал армией в двух кампаниях и ни разу не дал мне повода усомниться в его решениях. Полковник Ленский удержал центр под огнём вражеских боевых дронов и не отдал ни пяди земли. Полковник Филатов превратил правый фланг в мясорубку для противника. Полковник Юрский сделал так, чтобы каждый раненый получил помощь, каждый солдат — патроны и еду. Без него потерь было бы куда больше.

Я обвёл взглядом площадь, задержавшись на лицах солдат. Они слушали с вниманием, которое не купишь ни за какие деньги, потому что лично наблюдали то, о чём идёт речь.

— Волей моей и властью князя Угрюмского, Владимирского, Костромского и Муромского я возвожу этих людей в нетитулованное личное дворянское достоинство.

Площадь взорвалась криками. Солдаты орали, стучали прикладами, кто-то свистел. Горожане подхватили, и на несколько секунд Угрюм загудел так, что, казалось, стены задрожали.

Огнев выступил вперёд. Один за другим полковники поднимались на помост, принимали грамоты и кланялись. Ленский, сухощавый и жилистый, сжал документ побелевшими пальцами, а скулы его ходили ходуном от стиснутых зубов — сдерживал эмоции. Филатов кивнул коротко, по-военному. Юрский, самый молодой из троих, на мгновение застыл, глядя на печать, и сглотнул.

Последним поднялся Буйносов. Генерал принял грамоту спокойно, как принимают заслуженную награду, без суеты, без показного смирения. Я сделал ему знак задержаться и повернулся к Федоту. Телохранитель протянул мне длинный свёрток из промасленной кожи.

Я развернул его. Клинок из Солнечной бронзы полыхнул на солнце золотисто-оранжевым огнём, и по толпе прокатился вздох. Поверхность лезвия переливалась оттенками живого пламени, тёплого даже на вид.

— Трофейный меч Костромского князя Щербатова, — произнёс я, вкладывая клинок в руки генерала. — Побеждённого в генеральном сражении, которое вы выиграли. Носите с честью.

Буйносов-Ростовский принял оружие обеими руками, поднял его перед собой, рассматривая клинок с профессиональным прищуром. Потом посмотрел на меня и коротко склонил голову.

Традиция крепла. Огнев получил меч Кощея из Теневого тарселита после Гаврилова Посада. Теперь Буйносов — клинок поверженного князя. Трофейное оружие в руках нового дворянина — символ, который невозможно не прочесть: старая знать теряет мечи, новая — получает.

Я спустился с помоста. Ярослава встретила меня у подножия, чуть прищурившись.

— Специально так придумал? — тихо спросила она.

— Символы работают лучше слов, — ответил я.

Толпа уже обступала новых дворян. Солдаты тянули руки, хлопали по плечам, кто-то кричал здравицу. Я видел лица в толпе — не только радость, но и расчёт. Молодые офицеры смотрели на Буйносова с его Реликтовым мечом и прикидывали собственные шансы.

Простолюдины ликовали громче всех — мастеровые, лавочники, подёнщики[1], крестьяне из окрестных деревень. Для них четверо офицеров на помосте были не абстрактными героями, а живым доказательством: при новом князе возможность возвыситься открыта для любого, кто готов её заслужить. Молодая женщина в простом платке подняла на руки ребёнка, показывая на Буйносова с мечом, и что-то горячо зашептала ему на ухо. Я не слышал слов, но догадывался: «Смотри, сынок, ты тоже можешь таким стать».

Именно этого я и добивался: пусть люди видят, что верность и доблесть вознаграждаются, что есть путь наверх, не зависящий от древности фамилии.

Среди дворян картина была пестрее. Те, кто воевал, а таких набралось немало среди бояр, аплодировали искренне, с пониманием людей, знающих цену чужой храбрости. Зато несколько представителей старых родов, чьи предки получили свои титулы при князьях, которых уже никто не помнил, стояли с каменными лицами. Один из них, грузный боярин с проплешиной на темечке, процедил что-то соседу, не разжимая губ. Тот кисло кивнул. Я знал, о чём они думают: каждый новый служилый дворянин обесценивает их собственную знатность, превращая право крови из исключительной привилегии в одну из двух дорог к статусу. Их недовольство меня не занимало — пусть привыкают или уезжают.

Борис подошёл, протягивая мне кружку кваса.

— Когда четвёртая волна? — спросил он с кривой усмешкой.

— Для тебя — по отдельному указу, — ответил я, принимая кружку. — Слишком длинный послужной список, на грамоте места не хватит.

Борис фыркнул и покачал головой, но уголки губ поползли вверх.

[1] Подёнщик (устар.) — отличительное название временного рабочего в Российской империи, занятого подённым трудом. Это наёмные работники с низким социальным статусом, не владевшие определённой профессией, чаще без всякого образования, выполнявшие неквалифицированную тяжёлую работу и получавшие плату за труд по количеству отработанных дней, а не часов, при этом оплачивался проработанный день, а не выполненная работа. К подёнщикам относились все виды чернорабочих, нанимаемых помещичьими хозяйствами на время жатвы и молотьбы при сборе урожая, подсобные рабочие в каменоломнях, при прокладке, строительстве дорог и укладке мостовых, дроворубы на лесоразработках, подносчики на стройках, землекопы, мусорщики, уборщики и прочие.