Император Пограничья 19

Глава 14

Свадьба прошла в малом зале муромского дворца, в присутствии двух десятков бояр и чиновников, которых согнали на церемонию скорее административной необходимостью, нежели радостью за молодых. Священник из городского собора прочитал положенные молитвы, и обручальные кольца перешли из рук в руки. Безбородко стоял в новом костюме, расправив плечи и стиснув челюсти. Терехова стояла рядом в строгом платье цвета слоновой кости, с причёской, уложенной волосок к волоску, и лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Ни один из присутствующих не осмелился бы назвать это торжество радостным событием. Бояре хлопали вяло, произносили дежурные здравицы и косились друг на друга, прикидывая, что новый расклад означает лично для них. Скромный приём после церемонии длился меньше двух часов, после чего гости с облегчением разъехались.

Настоящие трудности дали о себе знать, когда праздничная суета схлынула и двое чужих друг другу людей остались под одной крышей.

Утро третьего дня после свадьбы началось, как и два предыдущих, в столовой муромского дворца. Длинный дубовый стол на двадцать персон, накрытый белой скатертью, казался нелепо огромным для двоих. Приборы, расставленные по полному этикету — три вилки, два ножа, десертная ложка, бокалы для воды и вина — образовывали вокруг каждой тарелки маленькое минное поле, в котором Безбородко ориентировался примерно так же, как в незнакомом лесу ночью: на ощупь и наугад.

Ел он быстро, по-армейски, сосредоточенно, слегка наклонившись над тарелкой и придерживая край левой рукой. Нож держал в левой, вилку в правой, отрезая куски рыбы уверенными, рублеными движениями. Жевал он с закрытым ртом, не чавкал, не ронял еду, и всё же что-то в самой манере выдавало человека, привыкшего есть из котелка, сидя на ящике с патронами. Каждый кусок исчезал за секунды, словно пиромант опасался, что еду вот-вот отнимут или прозвучит сигнал тревоги.

Екатерина сидела напротив, положив перед собой такую же тарелку. Она подцепила кусочек рыбы специальной вилкой с широкими зубцами, поднесла к губам и опустила обратно на тарелку, задержав взгляд на руках мужа. Безбородко резал рыбу обычным столовым ножом, придерживая её обеденной вилкой с длинными зубцами, словно перед ним лежала не запечённая форель, а полевой рацион из котелка.

— Вы перепутали приборы местами, — заметила Екатерина ровным тоном. — Нож держат в правой руке, а вилку — в левой. Кроме того, для рыбы предназначены другой нож и другая вилка. Те, что ближе к тарелке.

Безбородко опустил взгляд на шеренгу приборов, нахмурился и поднял голову.

— Я тридцать лет обходился без вилки для рыбы и как-то выжил, — бросил он.

— Вы теперь ландграф, — Екатерина промокнула губы салфеткой. — Вилка для рыбы входит в ваши должностные обязанности.

Пиромант фыркнул, отложил нож и на мгновение посмотрел на ряд приборов справа от тарелки с выражением человека, изучающего незнакомую карту местности. Затем вернулся к еде, орудуя ножом с прежней уверенностью.

Терехова ничего не добавила. Она давно поняла, что лобовое столкновение с этим человеком бесполезно: он воспринимал критику как атаку и окапывался, словно на позиции. Лучше обронить замечание и дать ему время переварить.

На следующее утро Екатерина заметила, что Безбородко переложил нож в правую руку. Орудовал он неловко, пару раз уронил кусок на скатерть и едва слышно выругался сквозь зубы. Княжна опустила глаза к своей тарелке, пряча тень мимолётной улыбки.

Первое совещание с муромской верхушкой состоялось на четвёртый день. Безбородко провёл его в кабинете покойного Терехова, который он к тому времени уже переоборудовал, сняв со стен портреты предыдущего князя и заменив их картой территорий.

Вокруг стола расселись главы местных Приказов и высокопоставленные чиновники, многие из которых носили боярские титулы: начальник княжеской канцелярии Старицын, начальник Земельного приказа Леонтьев, глава Счётного приказа Медведков и ещё шестеро, продолжающих нести службу у новой власти скорее из инстинкта самосохранения, нежели по убеждению. Екатерина заняла кресло у стены, чуть в стороне. Её формальная роль здесь ограничивалась статусом супруги, не более.

Безбородко начал без предисловий.

— Господа, я собрал вас, чтобы обсудить три вопроса, — произнёс он, опираясь кулаками о стол. — Первый: дороги. Второй: налоги. Третий: Стрельцы. Остальное подождёт.

Чиновники переглянулись. При покойном Терехове любое заседание начиналось с четверти часа витиеватых приветствий, комплиментов собравшимся и ритуальных фраз о «неизменной верности общему делу». Безбородко их пропустил, как перескакивают канаву на бегу.

Старицын, грузный мужчина лет шестидесяти с одутловатым лицом и тяжёлыми веками, откашлялся.

— Ваше Сиятельство, не желаете ли для начала…

— Нет, — отрезал Безбородко. — Не желаю. Перейдём к делу.

Совещание длилось полтора часа. Пиромант говорил рублеными фразами, задавал прямые вопросы и требовал конкретных цифр. Когда Леонтьев попытался уйти в пространные рассуждения о «сложившихся традициях», Безбородко перебил его коротким «дальше» и перешёл к следующему пункту. Когда Медведков начал жаловаться на трудности с налоговыми сборами, ландграф посмотрел на него в упор и спросил: «Сколько вы лично недоплатили в казну за последние два года?» Медведков побагровел и замолчал.

Чиновники ушли, тихо переговариваясь в коридоре.

— Три ошибки, — сказала она спокойно.

Безбородко, складывавший бумаги, поднял голову.

— Что?

— Три грубых ошибки в обращении с конкретными людьми, — повторила Терехова, скрестив руки. — Первая: вы перебили Старицына. Он обидчив до мелочей. Если бы вы дали ему произнести дежурное приветствие, он стал бы вдвое сговорчивее. Теперь он будет вставлять палки в колёса из чувства уязвлённой гордости.

Пиромант нахмурился, откинувшись в кресле.

— Вторая, — продолжила княжна, не дожидаясь реакции. — Медведков. Вы задали ему вопрос о налогах при всех. Медведков — трус, это верно, и вы верно оценили, что он понимает только давление. Вот только такого человека, как он, публичное унижение не подчиняет, а загоняет в угол. Загнанная крыса кусает. Он побежит искать покровителя, который защитит его от вас, и найдёт, потому что желающих ослабить нового ландграфа хватает. С Медведковым нужно было иначе: вызвать к себе после совещания, положить перед ним документы и тихо объяснить, что именно вы о нём знаете. Без свидетелей, без позора. Тогда бы он стал вашим, целиком и без остатка, потому что трус больше всего на свете благодарен тому, кто мог раздавить его, но не стал.

Безбородко стиснул челюсти, но промолчал.

— Третья, — Екатерина чуть наклонила голову. — Боярин Леонтьев. Вы не заметили, как он дважды посмотрел на Старицына, прежде чем заговорить. Леонтьев ищет, к кому прибиться. Он не предан ни вам, ни памяти отца. Он пристанет к тому, кто покажется ему сильнее. Ваша грубость убедила его, что у вас есть сила, однако она же показала, что у вас нет гибкости. Для Леонтьева это сигнал: новый ландграф может сломать, но не может договариваться. Такой человек точно флюгер. Куда дует ветер, туда он и поворачивается. Сейчас ветер дует с вашей стороны. Позаботьтесь, чтобы так и оставалось.

Тишина повисла в кабинете. Безбородко смотрел на Терехову, и в его тёмных глазах читалось раздражение, смешанное с чем-то ещё. Он хотел возразить, что в ратных компаниях не церемонились с подчинёнными, что мягкость — признак слабости, что он не собирается кланяться и юлить перед этими откормленными лисами. Слова уже сформировались у него на языке, и всё же он их не произнёс.

Потому что она была права. Он это видел, пусть и не хотел признавать вслух.

— Ладно, — буркнул Безбородко, вернувшись к бумагам. — Учту.

Екатерина поднялась и направилась к двери, не добавив ни слова. Она знала, что лучший способ закрепить урок — не пережимать.

Василиса нашла Сигурда у восточных ворот, где он разговаривал с командиром утреннего патруля. Вчерашнее празднование на площади Угрюма затянулось далеко за полночь, и голова до сих пор побаливала от крепкой медовухи, которую бабка Агафья варила по своему тайному рецепту. Кронпринц, впрочем, выглядел так, словно вчера лёг в десять вечера и проспал положенные восемь часов. Ни тени усталости на обветренном лице, ни покрасневших глаз.

Шведская порода, подумала Голицына с лёгкой завистью, оправляя воротник охотничьей куртки. На левой скуле Эрикссона белел знакомый тонкий шрам, а на тыльной стороне правой ладони виднелись розоватые следы ожогов, ещё не до конца затянувшихся после взрыва в лаборатории. Василиса поймала себя на том, что смотрит на эти следы дольше, чем следовало, и отвела взгляд.

— Я хочу показать тебе одно место, — сказал Сигурд, едва она подошла. Северный акцент превращал его русскую речь в нечто непривычно мелодичное, растягивая гласные и смягчая согласные. — Нашёл во время патрулирования. Ты такого ещё не видела.

— Ты каждый раз обещаешь мне что-то невиданное, — Василиса приподняла бровь, скрывая любопытство за напускной иронией. — В прошлый раз это оказался пень в форме гриба. До этого — «идеальное место для рыбалки», где от комаров было не продохнуть.

— Пень был хорош, — возразил Эрикссон с непробиваемой серьёзностью. — А комары закаляют характер.

Голицына фыркнула. Четвёртое свидание подряд, и каждое начиналось одинаково: Сигурд появлялся с видом заговорщика, тащил её куда-нибудь за стены и с серьёзным лицом демонстрировал что-нибудь, от чего на юге пожали бы плечами, а для северянина это было высшим проявлением романтики. Ни цветов, ни стихов, ни вычурных комплиментов. Красивое место и личный разговор. Василиса давно перестала сравнивать Сигурда с теми кавалерами, которых подсовывал отец, и приняла шведские ухаживания такими, какими они были. Ведь с ним было хорошо.

Они вышли за ворота и двинулись вдоль опушки леса по узкой тропе, протоптанной сотнями ног местных жителей. Утренний воздух пах хвоей и подсыхающей после ночного дождя землёй. Василиса шагала рядом с Сигурдом, привычно подстраиваясь под его широкий шаг.

За последние два месяца она научилась попадать в его ритм, не задумываясь, так же как научилась читать его молчание, различая задумчивость, беспокойство и ту тихую радость, которую принц выражал едва заметным подрагиванием уголков губ. До взрыва в лаборатории это была лёгкая симпатия, интерес к необычному мужчине, который защитил её честь от Ферзена и Строганова. После взрыва всё изменилось.

Когда Сигурд, повинуясь инстинкту, которого у придворных аристократов не бывает, бросился через всё помещение и накрыл её своим телом, создавая кокон из корней и призрачного каркаса медведя, Василиса увидела в нём ту же породу, что и в Прохоре: человек, который, не задумываясь, закроет собой, тех, кто ему дорог. С одной лишь разницей — Прохор смотрел на неё как на сестру, а Сигурд смотрел на неё так, что сердце пропускало удар.

Двое студентов погибли в тот день. Кронпринц обгорел. Он даже не поморщился, когда целитель снимал обугленные лоскуты с его спины, только спросил, все ли живы. Василиса стояла в дверях лазарета и смотрела на его обожжённую спину, и что-то внутри неё, долго и старательно запертое на замок, распахнулось с такой силой, что защемило в груди.

Тропа нырнула вниз, петляя между валунами, покрытыми мхом, и через четверть часа вывела к обрыву. Скальный уступ выдавался над рекой метра на три, и вид, открывшийся оттуда, заставил Голицыну замедлить шаг. Река изгибалась широкой серебристой лентой, за ней тянулся лес, уходящий к горизонту волнами зелёных и тёмно-бурых крон. Утреннее солнце пробивалось сквозь облака косыми лучами, высвечивая отдельные участки воды и превращая их в расплавленное золото.

— Ладно, — признала Василиса негромко. — Это действительно красиво.

Сигурд кивнул с тем самым едва заметным подрагиванием губ, которое она научилась замечать. Он сел на край уступа, свесив ноги над обрывом, и похлопал ладонью рядом с собой. Княжна села без колебаний, привалившись плечом к его плечу. Две недели назад она ещё выдерживала дистанцию. Теперь в этом не было нужды.

— У нас дома есть место, похоже на это, — начал Сигурд, глядя на реку. — Уступ над фьордом, к западу от замка. Мама водила нас туда, когда мы были маленькие. Эйнар, Свен, я и Эльза.

Василиса молча слушала. Она знала про братьев и сестру. Знала про гибель Эйнара на северной заставе и про увечье Свена. Сигурд рассказал ей об этом ещё в Москве, когда лежал с раздробленным плечом во дворце Голицыных. С тех пор, за долгие вечера в Угрюме, он дополнял картину по кусочкам. Сегодня, кажется, был черёд матери.

— Мама расстилала одеяло на камнях, доставала хлеб и сыр, и мы сидели до заката, — продолжил принц. — Мы с братьями кидали камни в воду. Эйнар всегда побеждал, его камни отскакивали семь или восемь раз. У меня больше четырёх не получалось. Я злился, а он хлопал меня по спине и говорил: «Ты зато деревья понимаешь, малыш. Камни — это моё».

Он замолчал на секунду. Пальцы принца сжались на краю уступа, побелев в костяшках, и тут же расслабились.

— Маму звали Ингрид. Она была фитомантом, как я. Дар перешёл от неё. Она выращивала сад вокруг замка, где даже зимой цвели морозные розы. Белые, с голубой каймой на лепестках. Отец говорил, что это самая бесполезная магия в истории Домена, а она отвечала, что красота — единственное, ради чего стоит колдовать.

Василиса почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она вспомнила собственную мать, её голос, мягкий и тёплый, который с годами начала забывать. Ирина Голицына тоже любила цветы, хотя магией не владела и выращивала их обычным способом — в горшках в оранжерее.

— Когда она заболела, — Сигурд говорил ровно, не повышая голоса и не понижая, как человек, давно привыкший к этой боли, — сад продержался ещё два месяца. Потом розы начали чернеть. Эльза каждое утро выходила поливать их, хотя ей было десять лет и она ничего не понимала в фитомантии. Просто стояла с лейкой и плакала. Я вырастил одну розу заново, уже после похорон. Посадил у входа в замок. Отец ни слова не сказал, только прошёл мимо и положил руку мне на плечо. От человека, который скорее умер бы, чем обнял сына при посторонних, это было больше любых слов.

Василиса накрыла его ладонь своей. Жест, ставший привычным за последние дни, но от которого каждый раз по коже бежали мурашки. Ладонь у Сигурда была широкой и шершавой от мозолей. Василиса провела большим пальцем по краю рубца.

— У моей матери были фиалки в оранжерее, — сказала Голицына, подтянув колени к груди. — Обычные фиалки, без всякой магии. Она говорила, что если в доме есть хоть одно растение, которое живёт благодаря твоим рукам, значит, и ты ещё жива по-настоящему.

Эрикссон посмотрел на неё, и в его серых глазах мелькнуло выражение, которое Василиса знала хорошо. Не жалость, не сочувствие, а узнавание. Как человек, нашедший знакомое слово в чужом языке. Она видела это каждый раз, когда между ними возникало то странное, невесомое чувство совпадения, словно они росли в разных концах мира, но несли внутри одну и ту же тяжесть.

Резкий, пронзительный звук прорезал утреннюю тишину. Сигнальный рожок на ближайшей сторожевой башне, два коротких гудка и один длинный: обнаружены Бездушные, направление — юго-восток, дистанция — близко.

Оба вскочили одновременно, без единого слова. Рука Сигурда метнулась к секире на перевязи за спиной, пальцы Василисы уже коснулась магического жезла в чехле на поясе. Они переглянулись, коротко и остро. Эрикссон кивнул, указав подбородком в сторону рощи, откуда доносились голоса патрульных, и оба рванули с уступа вниз по тропе.

Группу Бездушных перехватили у ручья, в полукилометре от уступа: дюжина трухляков и две Стриги, вышедших из леса на патрульную тропу. Дозорные уже выстроили линию, отсекая тварей от направления на Угрюм. Сигурд ворвался в свалку первым, вызвав призрачный каркас волка, и серая полупрозрачная тень облепила его тело, придавая движениям нечеловеческую скорость. Секира описывала короткие, экономные дуги, отсекая головы и конечности. Василиса работала с фланга, поднимая каменные шипы из-под ног Бздыхов, пробивая их насквозь, обездвиживая и подставляя под удары патрульных. Они двигались слаженно, как тренировались вместе годами: Сигурд шёл вперёд, а Василиса контролировала пространство вокруг него, не давая тварям зайти с тыла. За минуту всё было кончено, и на тропе осталась лишь дюжина распотрошённых тел с чёрной маслянистой жижей вместо крови.

Голицына стояла, тяжело дыша, вытирая грязь с щеки тыльной стороной ладони. Адреналин бился в висках. Сигурд повернулся к ней, и на его лице обнаружилась улыбка, такая широкая и искренняя, что Василиса невольно фыркнула.

— Хорошее свидание, — сказал Эрикссон.

— Лучшее в моей жизни, — выдохнула Голицына и рассмеялась, ощущая, как напряжение последних недель отпускает, утекая с каждым вздохом.

Патрульные уже занимались делом, стаскивая останки в кучу. Их следовало выпотрошить на предмет Эссенции, а затем сжечь.

— Пойдём, — Сигурд тронул Василису за локоть, — я отведу тебя обратно.

Они двинулись по тропе к Угрюму, оставив патрульных позади. Шли молча, плечом к плечу, и Василиса слышала его дыхание рядом, всё ещё чуть учащённое после боя. Кровь гудела в жилах, тело ощущалось лёгким и сильным, как бывает после хорошей схватки, когда страх уже позади, а усталость ещё не догнала. Тропа нырнула за поворот, скрыв их от чужих глаз за густым ельником, и Сигурд остановился.

Василиса остановилась тоже. Посмотрела на него снизу вверх, на чёрные брызги на предплечьях, на золотистую щетину, на серые глаза, в которых ещё не погас боевой азарт. Сердце колотилось, и она не могла разобрать, от недавней драки или от чего-то другого.

Кронпринц шагнул к ней. Его ладонь легла ей на щёку, шершавая от мозолей и тёплая. Василиса не отступила. Она приподнялась на носках и закрыла глаза, когда его губы коснулись её губ: осторожно, мягко, без спешки. Голицына положила ладонь ему на грудь, чувствуя сквозь ткань куртки, как колотится его сердце, быстрое и ровное. Пахло хвоей, железом и чем-то ещё, тёплым и незнакомым, от чего кружилась голова.

Поцелуй длился несколько секунд. Потом Сигурд отстранился, не убирая руки с её щеки, и посмотрел ей в глаза.

— Я давно хотел, — сказал он просто.

— Я знаю, — ответила Василиса, чувствуя, как жар поднимается от шеи к скулам. — Ты очень плохо это скрывал.

Эрикссон усмехнулся, и они пошли дальше к воротам Угрюма, не торопясь и не разговаривая. Его пальцы нашли её ладонь и переплелись с ней, и Василиса не стала высвобождать руку. На подходе к блокпосту она мягко отняла ладонь, бросив на него короткий взгляд, означавший «не здесь». Сигурд понял без слов и только чуть кивнул, пропуская её вперёд.

Часовой козырнул обоим с каменным лицом, хотя правый уголок его губ предательски дёрнулся.

Каменное полотно тракта ложилось под колёса ровной серой лентой, приподнятой над окружающей местностью. Геоманты постарались на славу: дренажные канавы по обе стороны отводили воду, поверхность была гладкой, без провалов и выбоин, которые превращали здешние дороги в полосу препятствий каждую весну и осень. Я сидел на переднем сиденье головного Муромца, опустив стекло и подставив лицо встречному ветру. Евсей вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу, а позади нас тянулись ещё два внедорожника с гвардейцами.

Торговый караван из шести гружёных фургонов попался нам на подъёме у речной излучины. Возчики прижались к обочине, пропуская колонну, и я отметил главное: охрана каравана состояла из двух верховых с винтовками за спиной. Всего двоих. Полгода назад по этому тракту ни один купец не сунулся бы без десятка вооружённых наёмников, а большинство предпочитало вовсе путешествовать грузовыми конвоями. Я помнил эти дороги такими, какими увидел их в первые недели после пробуждения в чужом теле: разбитые колеи, заросшие бурьяном обочины и ни единой живой души на десятки вёрст. Земля, по которой боялись ходить.

— Четвёртый караван за час, — заметил Федот, кивнув в зеркало заднего вида на удаляющиеся фургоны.

Я кивнул, разглядывая тюки, уложенные в кузова. Костромские ткани шли в Муром, ярославское зерно — во Владимир, а Реликты из Гаврилова Посада расходились во все стороны. Торговля, которая была задушена разбоем и междоусобицами, оживала с той же неумолимостью, с какой трава пробивается сквозь камень, стоит убрать давящий сверху валун. Не нужно заставлять людей торговать. Достаточно сделать так, чтобы их не грабили по дороге и не разоряли хапуги-таможенники на въезде.

Конечно, доверяли не все. Я заметил и другие караваны, где охрана была прежней: полдюжины конных с оружием наготове, настороженные взгляды по сторонам. Старые привычки умирают медленно. Я не винил их. Две недели безопасности не стирают десятилетия опаски.

Патруль мы встретили на развилке у моста через Клязьму. Десять конных в армейском камуфляже с нашивками Владимира и один бронированный внедорожник «Бурлак» с установленным на крыше пулемётом. Старший патруля, крепкий офицер лет тридцати пяти с загорелым обветренным лицом, спешился и подошёл к нашей машине, козырнув.

— Лейтенант Горохов, Ваша Светлость, — представился он. — Третий патрульный взвод, участок Клязьминский мост — развилка на Суздаль и Гаврилов Посад.

Я вышел из машины, разминая затёкшие ноги, и оглядел его бойцов. Сидели в сёдлах уверенно, лошади ухоженные, оружие в порядке. Не парадные вояки, а рабочие лошадки, привыкшие к полевой службе.

— Докладывай, лейтенант. Как обстановка на участке?

Горохов выпрямился, заложив руки за спину.

— За последние две недели ликвидировано три разбойных банды, Ваша Светлость. Взято под стражу более сорока человек. Самая крупная группа — бывшие наёмники из расформированной ЧВК «Бурый вепрь», человек двадцать. Контролировали переправу вон там, ниже по течению, — он указал рукой на юг. — Брали мзду за проезд, а кто не платил, тех грабили или топили. Когда мы подошли, сопротивлялись. Пятерых положили, остальные в кандалах, отправлены во Владимир на суд.

— Потери?

— Трое легкораненых, Ваша Светлость. Все вернулись в строй.

Я кивнул, задержав на нём взгляд. Хороший офицер. Три банды за две недели, минимальные потери, переправа свободна. Именно такие люди и делают разницу между порядком и хаосом. Можно сколько угодно писать указы и рассылать приказы, но без толковых командиров на местах всё это останется бумагой.

— Добрая работа, лейтенант, — произнёс я, доставая из внутреннего кармана кошелёк. — Каждому бойцу по пять рублей серебром. Выдай из моих рук.

Горохов моргнул, принимая увесистый кожаный мешочек.

— Благодарю, Ваша Светлость.

— Это ещё не всё, — я обернулся к Гавриле. — Открой багажник.

Тот молча выполнил просьбу. В багажнике «Муромца», уложенные в промасленную ткань, лежал запас продолговатых слитков Сумеречной стали, каждый размером побольше ладони. Я достал один, ощутив знакомую тяжесть и лёгкое покалывание в пальцах, словно металл здоровался со мной. Положив слиток на ладонь, я закрыл глаза и направил в него поток энергии.

Мой Талант на ранге Архимагистра работала быстро и точно. Сталь потекла, меняя форму, вытягиваясь и уплотняясь. Через миг на моей ладони лежал боевой топор — длиной в локоть, с широким полумесяцем лезвия, укреплённой рукоятью и гравировкой в виде герба Угрюма на обухе. Сумеречная сталь отливала глубоким серо-синим блеском, тусклым и хищным.

Патрульные смотрели молча, вытаращив глаза. Горохов стоял неподвижно, и только желваки на его скулах выдавали волнение.

— Это тебе, лейтенант, — я протянул ему топор рукоятью вперёд. — За чистую дорогу и за людей, которых ты сберёг.

Горохов принял оружие обеими руками, взвесил, провёл большим пальцем вдоль кромки лезвия. Пальцы у него подрагивали.

— Благодарю за честь! — произнёс он хрипло.

Я похлопал его по плечу и вернулся к машине. Слитки в багажнике я начал возить с собой месяц назад, и задумка работала именно так, как я рассчитывал. Горохов расскажет сослуживцам, те перескажут знакомым, и через неделю по всем гарнизонам пойдёт история о том, как князь Платонов лично выковал топор из Сумеречной стали для лейтенанта, который очистил переправу от бандитов. В этом мире, где аристократы предпочитали вообще не пересекаться с простолюдинами, личный жест стоил больше любой памятной грамоты. Относительно дёшево в производстве, бесценно по эффекту.

Обратная дорога до Угрюма заняла ещё два часа. Солнце клонилось к закату, когда мы проехали через блокпост у восточных ворот. Я поднялся в кабинет, сбросил дорожный плащ на спинку кресла и сел за стол, разминая шею. На столе лежала стопка бумаг, которую Василиса оставила с утра, и поверх неё — записка Ярославы, написанная её резким, угловатым почерком: «Портной прислал образцы ткани для платья. Нужен твой выбор. Если выберешь неправильно, виноват будешь сам».

Я усмехнулся, перечитав записку. Через три недели свадьба. Та самая Бешеная Волчица, которая год назад прибыла в Угрюм со своими волчатами и недоверием в глазах, теперь выбирала свадебное платье и требовала от меня мнения о тканях. Я откинулся в кресле, с улыбкой глядя в потолок. Из всех задач, стоящих передо мной, эта была единственной, к которой я не мог подойти с позиции стратега. И, пожалуй, единственной, которую я воспринимал как обычный мужик, понятия не имеющий, чем шёлк отличается от атласа.

Я спрятал записку в карман и взялся за донесения. Образцы ткани могли подождать до утра. Зная Ярославу, она уже всё выбрала сама, а мне оставила право похвалить её вкус.