Император Пограничья 19

Глава 11

Брови пироманта недоумённо изогнулись.

— Ландграфом? — переспросил он, явно не понимая, о чём идёт речь. — Простите, Ваша Светлость, но я никогда не слышал о таком титуле. Это что-то из европейских традиций?

Я кивнул, отодвигая пустую тарелку. Слуга немедленно появился из ниоткуда и унёс её, после чего так же бесшумно растворился в воздухе. Ярославский дворец славился вышколенной прислугой — Шереметьев при всех своих недостатках умел окружать себя толковыми людьми.

Когда я начал задумываться о системе управления присоединёнными территориями, то обратился за консультацией к Стремянникову. Пётр Павлович, как человек с энциклопедическими познаниями в области права, предложил мне две опции из европейской практики, которые не использовались в Содружестве, однако могли оказаться весьма полезными.

Первая — бургграф, «замковый граф», изначально командующий крепостью с графским рангом. Вторая — ландграф, «земельный граф», чья власть распространялась на существенную территорию и который подчинялся напрямую императору, минуя промежуточных сюзеренов.

На втором варианте я остановился по двум причинам: во-первых, видел себя в будущем именно той фигурой, которой ландграфы присягают напрямую, а во-вторых, «ландграф» попросту легче произносится, чем «бургграф». Когда титул будут повторять сотни раз в день на приёмах и в документах, это имеет значение.

Кроме того, титулы служилой знати, возведённой в дворянство моей волей, должны были отличаться от титулов столбовой аристократии. Такое разделение имело практический смысл: новая знать будет помнить, кому обязана своим возвышением и от кого зависит, чтобы это возвышение не превратилось в стремительное падение.

— Если коротко, — произнёс я вслух, — ландграф — это наместник. Назначаемый мною правитель. Что касается твоих обязанностей и полномочий, — перешёл я к сути, — полная административная власть на территории: назначение чиновников, сбор налогов, правосудие, торговые соглашения, организация обороны. Обязательства передо мной стандартные: выставлять войска по требованию, перечислять оговорённую долю доходов в казну, не вступать в союзы без моего одобрения, не вести самостоятельной внешней политики.

Черкасский медленно кивнул, обдумывая услышанное

— Взамен — моя защита от внешних угроз и поддержка в случае внутренних волнений. Самое же главное: завоёванные княжества объединяются в новое политическое пространство. Общие налоговый, уголовный и административный кодексы. Беспошлинная торговля между провинциями. Единая банковская система.

По мере моего перечисления, лицо будущего ландграфа становилось все более задумчивым, когда он осознавал масштаб проводимых мной реформ.

— Борьба с организованной преступностью по единым стандартам, — добавил я. — Полный финансовый аудит, чтобы перетряхнуть присоединённые территории на предмет коррупции. И доступ к освоению Гаврилова Посада как центра сбора реликтов.

Последний пункт заставил пироманта приподнять брови. Он сам участвовал в той операции и видел, во что превратились руины за триста лет — гигантское месторождение Реликтов, пропитанное некроэнергией до последнего камня.

— Единственное ограничение, — прояснил я, не смягчая формулировок, — титул не передаётся по наследству. Ты будешь управлять Костромой, пока я не решу иначе. Завтра я могу перевести тебя в другое место или вовсе отозвать ко двору. Никакой династической преемственности, никаких иллюзий относительно «своего» княжества. Костромское княжество потеряет независимый статус и превратится в провинцию, полностью подчинённую Угрюму.

Я умолчал о своих резонах против традиционного вассалитета. Черкасскому не обязательно знать, что я опасаюсь превращения пожалованных князей в независимых правителей через поколение-другое. Он получил достаточно информации, чтобы принять решение.

К слову, изначально я планировал пожаловать Степану Безбородко титул барона за управление Муромом. Однако, поразмыслив, пришёл к выводу, что такой шаг создаст ненужную путаницу. Если наместник Костромы станет ландграфом, то и наместник Мурома должен носить аналогичный титул. Единообразие в системе управления — залог порядка.

Тимур молчал, переваривая услышанное. Я видел, как меняется выражение его лица — от настороженного интереса к пониманию, от понимания к осознанию открывающихся возможностей. Его глаза, обычно задумчивые и невозмутимые, заблестели.

— Ваша Светлость, — произнёс он наконец, и голос его слегка дрогнул, — если я правильно понимаю… Ландграф — это титул, равный графскому?

— Чуть выше, — уточнил я. — Ландграф стоит между графом и герцогом в европейской иерархии.

Черкасский медленно выдохнул. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, а потом разжались.

— Тогда… — он запнулся, подбирая слова. — Тогда между мной и Полиной не будет мезальянса. Я стану ей ровней.

Вот оно. Главное, что его волновало. Не власть над Костромой, не административные полномочия, а возможность просить руки любимой женщины, не чувствуя себя нищим просителем.

— Именно так, — подтвердил я.

Тимур поднял на меня взгляд, и впервые за всё утро я увидел в его глазах что-то похожее на открытую эмоцию.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он тихо, — я каждый день благодарю судьбу за ту ночь в Угрюмихе. За ночь, когда вы поймали меня при попытке украсть вашу глефу.

Я поднял бровь.

— Если бы мне тогда удалось уйти незамеченным… — он покачал головой, не договорив.

Я и сам прекрасно помнил ту ночь. Тогда мне подвернулась возможность обзавестись двойным агентом в стане врага. Кто мог знать, что эта случайность приведёт к настоящей преданности?

— Вы связали меня клятвой, — продолжал Тимур без тени горечи, — и тогда мне казалось, что моя жизнь на этом закончится. Что меня вот-вот раскроют, и я умру… Умру плохо. Где-нибудь в глухом штреке Демидовых с переломанными конечностями. А в итоге вы дали мне больше, чем я мог мечтать. Место среди достойных людей. Цель, за которую не стыдно сражаться. И теперь — титул, который позволит мне жениться на женщине, которую я люблю.

Я позволил себе улыбку.

— То ли ещё будет, Тимур. Держись меня и не пропадёшь.

Простые слова, однако я вкладывал в них вполне конкретный смысл. Империя, которую я строил, нуждалась в верных людях. Не в льстецах и карьеристах, а в тех, кто разделял мои ценности и готов был идти за мной до конца. Черкасский доказал свою преданность делом — от Гона Бездушных до штурма Алтынкалы. Теперь пришло время вознаградить его по заслугам.

— Так ты принимаешь моё предложение? — спросил я, хотя ответ читался на его лице.

— Принимаю, — пиромант склонил голову в коротком поклоне. — С благодарностью и готовностью служить.

Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. Утренний Ярославль просыпался под моим взглядом — дымки из труб, первые прохожие на улицах, отблески солнца на куполах церквей.

— Отлично. В таком случае, — обернулся я к собеседнику, — предлагаю не откладывать дело в долгий ящик. Навестим Кострому и посмотрим на твои будущие владения. Семейство Щербатовых уже получило моё послание и, надеюсь, внемлет голосу разума.

Тимур вскочил на ноги с такой готовностью, что я едва сдержал усмешку. Выражение его лица напомнило мне боевого коня, услышавшего звук походной трубы. Пиромант бил копытом, не в силах дождаться момента, когда сможет увидеть земли, которыми ему предстояло править.

— Когда выезжаем, Прохор Игнатьевич?

— Через час. Собирайся.

Черкасский коротко кивнул и направился к двери, однако на пороге обернулся.

— Спасибо…

Я молча кивнул в ответ. Слова благодарности были приятны, однако куда важнее будут дела. Посмотрим, как новоиспечённый ландграф справится с управлением целым княжеством.

Колонна из шести машин выехала из Ярославля через час после завтрака. Впереди шёл бронированный внедорожник с усиленным бампером, за ним — два крытых грузовика с гвардейцами, затем легковой автомобиль, в котором ехал я вместе с Тимуром, и замыкали колонну ещё два грузовика с магами и остатком охраны. Всего чуть больше ста человек — достаточно, чтобы произвести впечатление, и недостаточно, чтобы местные жители попрятались по домам от страха.

Часть из этих людей, около дюжины, останется потом с Черкасским. Муром радушно нового ландграфа не встретит — он чужак, ставленник завоевателя, человек, которому местные бояре и чиновники точно не рады. Остатки бывшей гвардии Терехова присягнули мне, но присяга — это слова, а не гарантия верности. Тимуру понадобится время, чтобы разобраться, кому из местных можно доверять, а кому нельзя. До тех пор верные люди — единственная гарантия, что его не зарежут в первую же ночь. Без них отправить Черкасского в Муром было бы всё равно что забросить ведро требухи в воду к пираньям — результат предсказуем.

Июньское солнце припекало нещадно, заставляя водителя опустить стёкла до упора. Тёплый ветер врывался в салон, трепал волосы и приносил запахи полевых трав, грунтовки и чего-то ещё — терпкого, лесного. Дорога петляла между перелесками и полями, то ныряя в тень вековых дубов, то выскакивая на залитые светом просторы. Местами машину столь сильно потряхивало на колдобинах, что после особенно жёсткого удара, от которого лязгнули зубы, я не выдержал и сформировал вокруг автомобиля тонкое выравнивающее поле — геомантия позволяла заранее сглаживать неровности почвы.

Тряска прекратилась мгновенно. Машина заскользила по разбитой дороге так плавно, словно ехала по зеркальному льду.

— Так можно было? — водитель обернулся с выражением праведного возмущения. — Ваша Светлость, мы ж полчаса уже трясёмся!

— Надеялся, что дорога станет лучше.

— Она не станет, — мрачно заверил Тимур. — Щербатов не ремонтировал тракты принципиально. Считал, что разбитые дороги затруднят путь возможному агрессору.

Я хмыкнул. Пускай, завоевательных войн не было много лет, страх правителей потерять насиженное место никуда не делся.

— Как видишь, не затруднили.

— И сколько это стоит энергии?

— Для меня — ничего существенного.

Привилегия Архимагистра — тратить на бытовые удобства столько капель, сколько иной Подмастерье копит неделю.

— Возвращаясь к нашему разговору, между всеми захваченными городами будут построены нормальные дороги, а не эти разбитые распутья.

— Купцы на вас молиться начнут, — со знанием дела прокомментировал пиромант.

На протяжении всей дороги Тимур сидел рядом, погружённый в свои мысли. Время от времени он касался пальцами аккуратно зачёсанных волос — жест, выдающий волнение, которое пиромант старательно скрывал за маской невозмутимости.

Я понимал его состояние: вскоре он увидит землю, которой ему предстоит править. Для человека, ещё полтора года назад выполнявшего сомнительные поручения ради куска хлеба, это был головокружительный поворот судьбы.

Примерно на середине пути головная машина резко вильнула влево, и до нас донёсся глухой удар. Потом ещё один. Водитель чертыхнулся, сбавляя скорость.

— Трухляки на дороге, — пояснил он, оглядываясь на меня через зеркало заднего вида. — Двое было. Справились.

Я кивнул. Бездушные никуда не делись — война с ними продолжалась, несмотря на все наши победы. Низшие твари, ещё не прошедшие трансформацию, были не слишком опасны для бронированной техники, однако само их присутствие на дороге между двумя крупными городами говорило о многом. При Щербатове патрулирование приграничных территорий явно оставляло желать лучшего. Нужно будет переносить нашу с Огневым систему патрулей на все завоёванные земли.

Кострома показалась на горизонте за час до полудня. Сперва я увидел блеск позолоченных куполов, горящих на солнце подобно маленьким светилам, затем — белокаменные стены кремля, возвышающегося над городом на холме у слияния двух рек — Волги и Костромы. Шесть золотых глав Успенского собора и стройная шестидесятичетырёхметровая колокольня Богоявленского собора служили ориентирами для путников и речных судов. В ясную погоду, говорят, с её вершины можно разглядеть даже Ярославль.

Высокие крепостные стены опоясывали город по периметру. Кладка местами потемнела от времени, местами была подновлена свежими блоками, выделявшимися на общем фоне. Башни с узкими бойницами и шатровыми крышами стояли через равные промежутки, контролируя подступы к городу.

У главных ворот нас заметили издалека. Я видел, как на стенах засуетились фигурки пограничников, как кто-то побежал вниз по лестнице, как створки ворот, уже наполовину прикрытые, замерли в нерешительности. Шесть машин с вооружёнными людьми — достаточный повод для беспокойства, особенно когда законный князь мёртв.

Колонна остановилась в двадцати шагах от ворот. Из караульной будки выскочил офицер — молодой капитан с нервным лицом и рукой на кобуре. Он приблизился к головной машине, заглянул внутрь, и я увидел, как кровь отхлынула от его щёк.

Через миг он уже стоял у моего окна, вытянувшись по стойке смирно.

— Ваша Светлость, — капитан сглотнул. — Мы… не ожидали вашего визита. Прикажете послать гонца в кремль?

— Не стоит, благодарю за радушный приём, — ответил я ровным тоном. — Сами доберёмся. Открывай ворота.

Капитан кивнул с явным облегчением и замахал руками своим людям. Створки распахнулись, и мы въехали в Кострому под настороженными взглядами стражников на стенах.

Город раскинулся по обоим берегам Волги, соединённым массивным каменным мостом. По численности Кострома уступала Владимиру и была примерно вдвое меньше Ярославля, однако впечатление производила солидное. Старинные купеческие особняки с лепниной соседствовали с краснокирпичными корпусами мануфактур, из труб которых поднимались дымки. Улицы лучами расходились от центральной площади, где высилась пожарная каланча, ставшая символом города.

Юрий Долгорукий основал Кострому почти девять веков назад, укрепив этот участок Волги как форпост на северо-восточных рубежах. Юрий являлся моим потомком, и осознание этого факта наполняло меня странной гордостью. Мои наследники строили города, которые стоят до сих пор. Мои наследники закладывали основы цивилизации на этих землях. Пусть империя, которую я создал, давно рассыпалась в прах, но её семена проросли повсюду.

Волга в черте города была широкой и полноводной, по ней сновали баржи, буксиры и небольшие катера. Значительная часть доходов Костромы, как я знал из отчётов, приходилась на транзитные пошлины с грузов, следующих по реке с севера на юг и обратно. Система взимания этих пошлин была устроена просто, но эффективно.

Цепной бон перегораживал судоходный участок — тяжёлые металлические звенья, натянутые между массивными каменными быками на обоих берегах. Физическое препятствие, которое невозможно обойти незамеченным. Рядом располагался досмотровый причал с таможенной будкой, где пара чиновников и один-два мага проверяли груз и документы. Для особо упрямых капитанов гидроманты создавали подводные течения и водяные стены, вынуждающие судно замедлиться и дожидаться разрешения. А если и это не помогало — патрульный катер с тремя стрелками и боевым магом быстро и доступно объяснял нарушителю правила хорошего тона.

Грубовато, признаться. Ярославль, куда более богатый и развитый, использовал иную систему. Там на каждое судно при регистрации в любом порту княжества устанавливался артефактный маячок. Магофонный диспетчер и сенсоры слежения на берегу фиксировали проход судов в автоматическом режиме. Плавучие ворота и досмотровый причал существовали скорее для проформы — большинство капитанов платили пошлину добровольно и удалённо через банковские приложения в Эфирнете, а физически останавливали только подозрительных или незарегистрированных. Призванные водные элементали патрулировали реку, направляя нарушителей к причалу, а патрульный катер с боевыми магами подключался лишь в крайних случаях.

Разница в подходах отражала разницу в ресурсах. Кострома экономила на магии, полагаясь на физические барьеры и человеческий труд. Ярославль мог позволить себе дорогие артефакты и содержание элементалей. Впрочем, обе системы работали, и это главное.

Колонна миновала текстильный квартал, где воздух был густым от запаха красителей и шерсти. Ткацкие мануфактуры Костромы славились по всему Содружеству — здешний лён и сукно ценились за качество и относительную дешевизну. Рабочие в фартуках провожали нашу процессию настороженными взглядами. Новости о смене власти уже дошли до города, однако что именно эта смена означает для простых людей, они пока не знали.

Мы поднялись по главной улице к кремлёвскому холму. Белокаменные стены, сложенные из местного известняка, выглядели внушительно, хотя и уступали владимирским по высоте и толщине. Башни с шатровыми крышами, бойницы, окованные железом ворота — всё это помнило времена, когда городу приходилось отбиваться от набегов и осад.

Успенский собор с его шестью позолоченными главами возвышался над крепостью, а рядом Богоявленский собор раскинулся приземистой громадой с той самой колокольней, что служила ориентиром для волжских судов. Когда-то, века назад, здесь короновали местных князей и хоронили их в родовых усыпальницах. Теперь эти традиции прервутся — Кострома перестанет быть самостоятельным княжеством.

Машина остановилась у главных ворот кремля. Стражники в форме костромской дружины смотрели на нас с плохо скрываемой тревогой. Они догадывались, кто именно приехал и зачем.

Тимур вышел первым, оглядывая крепостные стены с выражением человека, который пытается осознать масштаб происходящего. Его будущие владения. Его ответственность. Его шанс построить нечто новое взамен того, что род Черкасских потерял поколения назад.

Я выбрался следом, разминая затёкшие от долгой дороги ноги. Гвардейцы уже выстраивались за нашими спинами, молчаливые и собранные. Маги держались чуть поодаль, готовые к любым неожиданностям.

Белокаменный кремль Костромы ждал нового хозяина.

Княжеские покои встретили нас суетой, которой я никак не ожидал. Слуги сновали по коридорам с сундуками и корзинами, кто-то тащил свёрнутые ковры, кто-то — стопки постельного белья. Из глубины дворца доносились приглушённые голоса и стук передвигаемой мебели.

Я переглянулся с Тимуром и положил руку на эфес Фимбулвинтера. Щербатовы не покинули дворец, вопреки моему недвусмысленному предупреждению. Либо они глупее, чем я думал, либо готовят какую-то каверзу.

Федот, шедший впереди с четвёркой гвардейцев, остановился у двустворчатых дверей в парадную залу. За ними слышались голоса — много голосов, включая детские.

— Ваша Светлость, — он обернулся ко мне, — похоже, вся семья внутри.

— Слышу, — я кивнул. — Открывай.

Двери распахнулись, и я шагнул в залу, готовый к чему угодно — от покушения до истерики.

Действительность оказалась куда прозаичнее. Посреди комнаты громоздились открытые сундуки, доверху набитые одеждой, книгами, какими-то безделушками. Вдоль стен стояли перевязанные верёвками тюки. Двое мужчин средних лет — один чуть за тридцать пять, другой ближе к сорока пяти — руководили слугами, указывая, что куда нести. Их жёны, нарядные даже в дорожных платьях, присматривали за детьми разных возрастов — от совсем малышей до подростков и даже старше. В кресле у окна сидела пожилая женщина с седыми волосами, убранными под чёрный вдовий платок.

При моём появлении всё замерло. Слуги застыли с поклажей в руках, дети прижались к матерям, мужчины выпрямились, инстинктивно заслоняя собой семью.

Старшая Щербатова поднялась из кресла — медленно, с достоинством, которое давалось ей явным усилием. Вблизи я разглядел следы слёз на её щеках и тёмные круги под глазами. Эта женщина недавно потеряла мужа, и горе ещё не отпустило её.

— Ваша Светлость, — она склонила голову, и голос её был тихим, почти робким. — Простите, что мы ещё здесь. Мы собираем вещи и уедем до вечера, как вы и велели.

Напряжение в моих плечах слегка отпустило. Не заговор — просто семья, которая паковала нажитое за годы добро. Я окинул взглядом комнату: ничего ценного из дворцовой обстановки в сундуках не было, только личные вещи.

— Мы хотели дождаться вас, — продолжила вдова, сцепив руки перед собой. — Чтобы вы знали: между нашими семьями нет вражды. Мой муж… — она запнулась, справляясь с собой, — мой муж сделал свой выбор. Мы за него не в ответе.

Старший сын — тот, что ближе к сорока пяти, с заметной проседью в тёмных волосах — шагнул вперёд.

— Мой отец действовал по собственному разумению, — произнёс он ровным голосом, хотя желваки на его скулах выдавали внутреннее напряжение. — Мы с братом советовали ему не вступать в этот союз. Он не послушал.

Младший брат кивнул, подтверждая слова старшего. Их жёны молчали, прижимая к себе детей.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда из-за спины одной из женщин выступил подросток лет четырнадцати — долговязый, нескладный, с пробивающимся пушком над верхней губой и горящими глазами.

— Я не забуду! — выпалил он, выпятив тощую грудь. — Вы убили моего деда! Я вырасту и отомщу!

Договорить он не успел. Мать, та самая женщина, за спиной которой он прятался, развернулась с быстротой кобры и отвесила ему такой подзатыльник, что у мальчишки лязгнули зубы.

— Дурья башка! — рявкнула она, хватая сына за ухо. — Раньше победители род врага вырезали до последнего младенца. Слышал о таком? Дед твой никого не слушал, полез на рожон, чуть семью под монастырь не подвёл. И ты туда же, остолоп?

— Ну ма-а-ам! — взвыл подросток, пытаясь вырваться. — Больно же!

— Больно ему! А когда геройствовал, не больно было? — Она потащила его к двери, продолжая отчитывать. — Вот скажи спасибо, что князь — человек милосердный, а не я на его месте! Я бы тебя первого…

Дверь за ними захлопнулась, но приглушённый голос женщины ещё некоторое время доносился из коридора, перемежаясь жалобным «Ну ма-а-ам!».

Младший из братьев Щербатовых закрыл лицо рукой и пробормотал:

— Племянничек, чтоб его…

Старший только вздохнул с видом человека, давно смирившегося с неизбежным.

Вдова, вопреки ожиданиям, не побледнела и не бросилась извиняться. Она лишь устало покачала головой.

— Весь в деда, — констатировала она с ноткой обречённости. — Такой же… порывистый.

Я позволил себе усмешку.

— Вижу, в вашей семье женщины могут сказать веское слово, к которым мужчины прислушиваются.

— Приходится, Ваша Светлость, — вздохнула старуха. — Иначе они такого наворотят — потом не разгребёшь.

Я помолчал, обводя взглядом собравшихся. Двое взрослых сыновей, их жёны, дети разных возрастов, включая этого вспыльчивого внука. Вдова, пережившая властного мужа и теперь пытающаяся спасти то, что осталось от семьи.

— Именно поэтому, — продолжил я, — я хочу закрыть этот вопрос раз и навсегда. Чтобы через десять лет повзрослевший юноша, такой же горячий, как этот мальчик, не сложил голову в попытке отомстить за деда.

Старший сын нахмурился, не понимая, к чему я веду.

— Вы принесёте мне магическую клятву верности, — произнёс я спокойно. — Все члены семьи. Это защитит вас от подозрений в заговоре и защитит меня от неприятных сюрпризов.

Повисла тишина. Братья переглянулись, их жёны обменялись тревожными взглядами. Магическая клятва — дело серьёзное.

Вдова первой нарушила молчание.

— Мы согласны, — сказала она тихо, но твёрдо. — Если это цена мира для моих детей и внуков, мы согласны.

Ритуал занял около четверти часа. Я произносил формулу, каждый из взрослых Щербатовых повторял слова и касался моей ладони, скрепляя клятву каплей крови. Энергия уходила ощутимо — по пятьдесят капель с каждого, кто обладал магическим даром, и вдвое больше с тех, кто был лишён дара. К концу церемонии я потратил около трёхсот капель, но это была приемлемая цена за спокойствие.

Когда последний из братьев отступил назад, промокая порез на ладони платком, вдова снова заговорила — уже увереннее, словно клятва сняла с неё часть груза.

— Ваша Светлость, позвольте узнать… Каковы ваши планы относительно княжества?

Я указал на Тимура, который всё это время держался чуть позади.

— Позвольте представить: Тимур Черкасский, ландграф Костромской. Он будет здесь править от моего имени.

Старуха перевела взгляд на пироманта, и я заметил, как её глаза, выцветшие, но всё ещё острые, пробежались по его фигуре с головы до ног. Оценивающий взгляд женщины, которая полжизни провела при дворе властного мужа и научилась читать людей.

— Ландграф, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Не припомню, чтобы такой титул использовали в Содружестве.

— Времена меняются, — ответил я, — и новые времена требуют новых решений.

Вдова едва заметно кивнула, приняв объяснение. Затем её взгляд снова скользнул к Тимуру, и в нём появилось нечто, отдалённо напоминающее расчёт.

— Ваше Сиятельство, — обратилась она к пироманту, — позвольте полюбопытствовать… Вы женаты?

Тимур, застигнутый врасплох, моргнул.

— Нет, сударыня.

— Помолвлены?

— Нет, однако…

— У нас в роду есть незамужние девицы, — перебила вдова, и в её тихом голосе проскользнули нотки деловитости. — Две внучки, обе совершеннолетние, обе получили хорошее образование. Одна — гидромантка, вторая прекрасно музицирует. Могли бы породниться, забыть старые обиды…

Я едва сдержал усмешку. Только что эта женщина принесла клятву верности, а уже плетёт матримониальные сети. Впрочем, её можно понять — брак с новым правителем обеспечил бы семье куда более прочное положение, чем просто клятва.

Тимур выпрямился, и его лицо приняло выражение вежливой отстранённости.

— Благодарю за честь, сударыня, — произнёс он ровным тоном. — Однако вынужден отклонить. Моё сердце уже занято.

Вдова прищурилась, явно желая узнать подробности, но Черкасский не дал ей такой возможности.

— Что касается вражды, — добавил он, — она забыта, раз так сказал Прохор Игнатьевич. Его слово для меня закон.

Старуха поджала губы, смирившись с отказом. Что ж, она попыталась — и проиграла. Большего от неё ожидать не приходилось.

Я окинул взглядом залу — сундуки, тюки, притихшую семью, замершую в ожидании.

— Заканчивайте сборы, — сказал я. — Можете не торопиться, выезжайте завтра утром. И помните: клятва защищает вас так же, как и меня.

Вдова склонила голову в знак благодарности. Братья последовали её примеру, их жёны присели в реверансах.

Я развернулся к выходу и кивнул Тимуру.

— Идём. Посмотрим на местные красоты.

И мои новые владения…

Пиромант последовал за мной, и двери парадной залы закрылись за нашими спинами, оставив семью Щербатовых наедине с их будущим — куда более скромным, чем они привыкли, но всё же будущим.