Император Пограничья 19

Глава 2

Кирилл Соловьёв добрался до заброшенной мельницы в двадцати километрах на юге от Мурома, когда небо на востоке начало сереть. Старое строение давно потеряло крышу, зато сохранило толстые каменные стены, надёжно скрывавшие от посторонних глаз. Он опустился на пыльный пол, прислонившись спиной к холодному камню, и достал из внутреннего кармана небольшой медальон на серебряной цепочке — артефакт дальней связи, стоивший целое состояние.

Активация требовала крови. Соловьёв надрезал палец, позволив нескольким каплям упасть на матовую поверхность, и произнёс кодовую фразу. Медальон вспыхнул холодным голубоватым светом, и мир вокруг начал расплываться, словно акварельный рисунок под дождём.

Ощущение было знакомым, но от этого не менее неприятным. Сознание вырвалось из тела, оставив позади физическую оболочку, которая обмякла у стены мельницы подобно брошенной кукле. Кирилл летел сквозь бесконечную серую пустоту, лишённую верха и низа, ориентиров и точек отсчёта. Время здесь текло иначе — секунда растягивалась в вечность, а вечность сжималась до мгновения. Желудок скручивало тошнотой, хотя желудка у проекции разума не было. Внутреннее ухо отказывалось работать, вестибулярный аппарат сходил с ума от невозможности определить, где находится тело. Кирилл стиснул несуществующие зубы и сосредоточился на точке назначения, как учили.

Пустота выплюнула его в просторный кабинет.

Соловьёв материализовался на коленях — проекция автоматически принимала позу преклонения при появлении перед хозяином. Мелочно, но не ему судить того, кто подарил Кириллу второй шанс.

Он поднял голову, встречаясь взглядом с человеком за массивным столом.

— Докладывай.

Голос был ровным, лишённым эмоций. Кирилл почувствовал, как инстинктивно выпрямляется спина. Даже после стольких лет службы этот голос заставлял его подтягиваться, как зелёного новобранца перед строгим командиром.

— Муром пал, — начал Соловьёв. — Платонов взял город меньше чем за час. Внешние укрепления не продержались и получаса, внутренние — ещё меньше.

— Защитные чары?

— Разрушены. Все три кольца. Платонов лично снял их, словно знал точное расположение каждого узла. Древние чары, а он разобрал их словно детский конструктор.

Пауза. Единственная эмоциональная реакция за всё время — задумчивое молчание, растянувшееся на несколько секунд. Кирилл ждал, не смея нарушить тишину, однако вопрос всё же сорвался с губ:

— Кто он вообще такой? Эти защитные контуры проектировали лучшие маги древности. Ни один человек в Содружестве не способен…

Господин напротив едва заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули на долю секунды.

— Продолжай.

Кирилл проглотил остаток фразы. Вопрос остался без ответа, и это само по себе было ответом. Хозяин знал что-то о Платонове, чего не собирался раскрывать даже своим ближайшим агентам.

— Терехов устранён. Я лично свернул ему шею, когда стало ясно, что город не удержать. Забрал все документы из тайника в кабинете — переписку, финансовые записи, протоколы экспериментов. Всё, что могло связать его с вами.

— Хорошо.

Кирилл позволил себе мысленно усмехнуться. Терехов до последнего считал себя игроком, не понимая, что был лишь фигурой на чужой доске. Князь Муромский полагал, что Соловьёв — его личный агент, преданный пёс, выполняющий грязную работу за щедрое вознаграждение. Глупец. Кирилл изначально принадлежал другому хозяину, а задания для Терехова выполнял лишь потому, что так приказывал настоящий наниматель.

Шарашки князя, его эксперименты над людьми, Бездушными и Реликтами, сети агентов — всё это тщательно документировалось и передавалось сюда, в этот кабинет. Терехов воображал себя ферзём, а оказался пешкой, которую смахнули с доски, когда она перестала быть полезной.

Движение слева и справа привлекло внимание Кирилла. Там, в разных углах комнаты стояли двое его «коллег» — такие же проекции, вызванные для доклада или инструктажа.

Первого он знал как Могильщика, хотя настоящего имени не слышал ни разу. Высокая худая фигура в длинном, изящном чёрном пальто, лицо скрыто старомодной шляпой, видны только бледные костлявые руки, сложенные на набалдашнике несуществующей здесь трости. Некромант, способный поднимать мертвецов с полным сохранением их боевых навыков и магического дара. Армия трупов, не знающих страха и усталости, подчиняющихся единственной воле — идеальные солдаты для грязной работы. Могильщик работал на хозяина десятилетиями, собирая долги и обязательства среди влиятельных родов Содружества. Кирилл предпочитал держаться от него подальше — от некроманта веяло трупным холодом даже сквозь проекцию.

Второй носил маску — гладкую белую поверхность без черт лица, с прорезями для глаз. Высокий, худощавый, в неприметном сером костюме, который мог бы принадлежать мелкому чиновнику или приказчику средней руки. Ничего запоминающегося, ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Идеальная невзрачность, позволявшая раствориться в любой толпе. Кирилл знал его под кличкой «Поводырь».

И эти глаза… Кирилл помнил их слишком хорошо. Куски льда, лишённые человеческого тепла, способные смотреть прямо в душу. Менталист высшего порядка, мастер внушения. Он умел вкладывать в разум жертвы любую идею, любое желание, превращая свободных людей в послушные инструменты. Его работа всегда была чистой — никаких следов, никаких подозрений. Человек просто начинал верить в то, во что должен был верить, и действовать соответственно.

Соловьёв подозревал, что именно благодаря этому человеку в маске почти все значимые фигуры Содружества — князья, главы Бастионов, командиры ратных компаний, руководители гильдий — в той или иной мере выполняли желания господина. Кто-то действовал осознанно, связанный обязательствами или страхом, кто-то даже не догадывался, что мысль, которую считал своей собственной, была вложена в его голову во время случайной встречи на приёме или мимолётного разговора в коридоре.

Поводырь работал и за пределами Содружества — в Прусской Конфедерации, Ломбардской лиге, даже в далёких заокеанских землях. Если это было правдой, то паутина господина опутывала не просто страну, а весь известный мир.

Впрочем, Кирилл и сам был частью этой паутины — нитью, вплетённой в узор много лет назад. Он вспомнил, как лежал в хосписе для безнадёжных больных, угасая на казённых серых от частой стирки простынях. Редкая болезнь крови пожирала его изнутри. Теоретически излечимая — в мире существовало два или три целителя, способных справиться с подобным недугом. Люди такого уровня сами были властителями или стояли за спинами властителей, и аудиенция у любого из них была недоступнее, чем приём у императора, несмотря на все накопленные Соловьёвым богатства.

Тогда он был лучшим наёмным убийцей Содружества — пятьдесят три подтверждённых устранения, ни одного провала, репутация безупречного профессионала. И всё это не стоило ничего, когда собственное тело превратилось во врага. Он угасал стремительно, считая дни до конца, когда в палату вошёл неприметный человек и предложил сделку.

Служба в обмен на исцеление. Делать то, что умеешь лучше всего, — убивать по приказу. Взамен — жизнь, здоровье и сила, о которой обычные бойцы могли только мечтать.

Комплекс улучшений Реликтами оказался чудовищным по болевым ощущениям. Кирилл помнил каждую секунду — как жидкий огонь разливался по венам, как кости ломались и срастались заново, как мышцы рвались и восстанавливались, становясь плотнее стальных тросов. Он кричал, пока не сорвал голос, терял сознание и приходил в себя, чтобы снова погрузиться в агонию. Процедуры длились неделями, и временами смерть от болезни казалась милосерднее этой пытки.

Зато результат превзошёл все ожидания. Соловьёв стал чем-то большим, чем просто человек. Скорость, сила, реакция — всё вышло за пределы возможного. Усиленные солдаты Гильдии Целителей, которыми пугали друг друга наёмники, были жалким подобием того, чем стал он. Даже элитные гвардейцы Платонова, прошедшие собственный комплекс улучшений, уступали ему в прямом столкновении — он доказал это в Волчьем Яре, когда вывел троих из строя за считаные секунды.

— Следует ли устранить Платонова? — осторожно спросил Кирилл, возвращаясь к насущному. — Пока он не нанёс ещё большего ущерба?

Молчание. Затем голос из темноты произнёс:

— Нет.

— Но он уничтожил Терехова, захватил Муром, его армия движется на север…

— Пусть побеждает.

Кирилл замер, не понимая.

— Пусть растёт. Пусть объединяет. Каждая его победа — ещё одна нить в паутине, которую он не видит.

Соловьёв не стал переспрашивать. Он был инструментом, а не стратегом. Его дело — убивать по приказу, а не понимать замыслы хозяина. Годы службы научили его одному: тот, кто сидит за столом напротив, видит картину целиком, в то время как остальные различают лишь отдельные фрагменты.

Если победы Платонова служат плану — значит, так тому и быть.

— Какие будут приказы? — спросил Кирилл, склоняя голову.

— Наблюдать. Ждать приказа.

Проекция Соловьёва начала бледнеть, растворяясь в воздухе. Последнее, что он увидел перед возвращением в собственное тело, — неподвижный силуэт за столом, двух коллег в тенях и слабый отблеск света на поверхности оконного стекла.

Сознание рывком вернулось в физическую оболочку. Кирилл открыл глаза, обнаружив себя на полу заброшенной мельницы. Со вздохом он хрустнул шеей, убрал медальон, поднялся на ноги и двинулся прочь.

Лес к северу от Владимира встретил разведчиков влажной тишиной. Сержант Кулагин вёл девятерых бойцов цепочкой, соблюдая дистанцию в три метра — так когда-то учили его самого, так он теперь учил своих людей. Пятеро бывших гарнизонных, трое из охотников сельских охотников, когда-то записавшихся в армию, а также Михайлов — внебрачный сын какого-то мелкопоместного боярина, пробудивший магический дар. Разношёрстная компания, зато каждый умел не хрустеть ветками под ногами.

Они шли уже третий час, удалившись от основной колонны на добрых шесть километров. Полковник Ленский отправил веером семь групп, и отряд Кулагина должен был проверить северо-восточное направление — дорогу через Берёзовую падь к переправе у Сосновки. Если ярославцы и костромичи двинулись навстречу, именно здесь их передовые части могли появиться раньше всего.

Армия князя Платонова совершила невозможное: два дня форсированного марша от Мурома до Владимира, а люди выглядели так, словно только что встали после ночёвки. Всё дело было в том странном источнике на границе княжеств, который местные называли «Слезой Земли». Голубоватый фонтан, бивший прямо из-под земли, пах озоном и оставлял покалывание на коже.

Возвращаясь из Мурома, армия снова остановилась у гейзера. После двенадцати часов марша ноги Кулагина гудели, как натянутые струны, однако один глоток прямо из источника, и усталость схлынула, будто её рукой сняли. Микротравмы мышц, неизбежные при таком темпе, затягивались сами собой. Армейские коновалы могли бы о таком только мечтать. Солдаты набрали свежую воду во фляги и двинулись дальше, зная, что через час она превратится в обычную, но на случай боя этого часа могло хватить.

Благодаря этому чуду армия не остановилась во Владимире, а продолжила движение на север. Князь не хотел подставлять город под осаду и артиллерийский обстрел — разумно, хотя и рискованно. Они должны были перехватить врага на марше, а для этого требовалось точно знать, где он находится.

Впереди шёл Громов — жилистый мужик с покрытым оспинами лицом и цепким взглядом человека, привыкшего выслеживать тварей пострашнее людей. Он вдруг замер, опустившись на корточки у края просеки, и сержант тут же поднял руку, остановив колонну. Громов указал на землю — там, в раскисшей после дождей грязи, отпечатались свежие следы подков. Десятка полтора лошадей, судя по глубине — с всадниками, прошли здесь не больше часа назад. Направление — на север. Похоже, вражеский дозор, ведущий глубокую разведку. Коллеги… Значит, информация о том, что князья Щербатов и Шереметьев уже соединились и двигались навстречу, подтверждалась. Плохие новости, однако вполне ожидаемые.

Кулагин уже собирался отдать команду на отход, когда Громов снова поднял руку — на этот раз рывком, тревожно.

— Слышите? — прошептал он.

Сержант прислушался. Сначала ничего, лишь обычный лесной шум. Потом — низкий механический гул, не похожий ни на что знакомое. Ни на работу двигателя, ни на жужжание насекомых — что-то среднее, пульсирующее, словно воздух резали невидимые лезвия. Звук нарастал, приближаясь откуда-то сверху, и от него по спине сержанта пробежал неприятный холодок.

— В укрытие! — скомандовал он, и отряд рассыпался по кустам.

Из-за верхушек сосен вынырнуло нечто, заставившее Кулагина на мгновение усомниться в собственном рассудке. Тварь — или машина, он не мог определить — напоминала гротескное очертание осы размером с откормленного пса. Вытянутый корпус сужался к хвостовой части, откуда торчали два коротких стержня, неприятно похожих на жало. Четыре ротора вращались так быстро, что сливались в полупрозрачные диски, создавая тот самый рвущий воздух гул. Сплав металла и чего-то похожего на китовую кость или панцирь гигантского жука поблёскивал в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны, а по бокам корпуса шли тёмные полосы — то ли декоративные, то ли функциональные. На передней части конструкта располагались три линзы разного размера, расположенные треугольником, и Кулагин мог поклясться, что они смотрят. Не просто отражают свет — смотрят, изучают, оценивают угрозу. По бокам корпуса тускло мерцали руны, выжженные прямо в металле.

Сержант никогда не видел ничего подобного. Даже не слышал о таком. В голове судорожно крутились обрывки знаний об артефакторике — самодвижущиеся повозки, магические фонари, защитные амулеты и жезлы. Ничто из этого не объясняло летающий объект над его головой. Рот пересох. Рука, сжимавшая автомат, вспотела.

Конструкт завис над поляной, медленно поворачиваясь. Линзы методично сканировали местность, и в их глубине что-то мерцало — не отражение солнца, а собственный холодный огонёк искусственного разума. Сердце Кулагина колотилось так громко, что ему казалось, будто машина слышит его биение.

Затем появился второй. И третий. Четвёртый.

Четыре летающих конструкта выстроились полукругом, перекрывая пути отхода. Двигались они с пугающей слаженностью, словно пальцы одной руки. Ни секунды колебания, ни лишнего движения — только убийственная точность хищников, загоняющих добычу.

Громов не выдержал первым. Охотник дёрнулся, пытаясь переползти за поваленный ствол берёзы. Увы, слишком резко и слишком заметно. Ближайший конструкт развернулся мгновенно, будто ждал именно этого, и ствол под его брюхом изрыгнул короткую очередь. Звук был другим, не как у обычного оружия — высокий стрекочущий визг, словно рвали плотную ткань, без привычного порохового грохота. Пули прошили кусты, и Громов повалился в папоротник, зажимая простреленное горло. Кровь хлынула между пальцами, глаза охотника расширились от удивления — он умер, так и не поняв, что его убило.

Кулагин ощутил, как внутренности скручиваются в ледяной узел. Громов прошёл Гон с оружием в руках, убивал и Трухляков, и самых грозных Стриг, вышел без единой царапины из решающего сражения под Болотниково. А теперь он лежал в папоротнике с дырой в горле, и что-то неведомое, что-то, чему даже названия не существовало, парило над его телом, выискивая следующую жертву.

— Огонь! — заорал сержант, вскидывая автомат.

Отряд открыл стрельбу. Грохот выстрелов разорвал лесную тишину, гильзы застучали о корни деревьев, запах пороха ударил в ноздри. Конструкты моментально сманеврировали — рванули в стороны с невозможной для их размера скоростью, уклоняясь от пуль так, будто видели их в полёте. Один из бывших селян, Михайлов, попытался использовать магию, швырнув огненный сгусток, однако «оса» лишь качнулась в воздухе, а вокруг её корпуса на мгновение вспыхнул голубоватый щит, поглотивший пламя без следа.

В груди Кулагина что-то оборвалось. Они стреляли, колдовали — и ничего. Машины были быстрее, точнее, защищённее.

Один из конструктов спикировал на позицию Ефремова, и боец закричал, пытаясь предупредить, но вопль утонул в грохоте выстрелов. Очередь прошила ему спину, и он рухнул лицом в мох, дёрнулся пару раз и затих. Двадцать три года, невеста где-то во Владимире, которой не суждено было теперь дождаться своего суженого.

Михайлов получил пулю в голову, когда пытался выжать из себя новый сгусток пламени. Его отбросило назад, словно от удара кувалдой, и тело врезалось в ствол сосны, оставляя на коре тёмный мазок.

Трое за полминуты. Трое за полминуты. Эти штуки стреляли точнее любого снайпера и двигались быстрее, чем глаз успевал отслеживать.

— Отходим! — Собственный голос показался Кулагину чужим — хриплым, надтреснутым. — К оврагу!

Оставшиеся шестеро рванули через подлесок. Ветки хлестали по лицам, корни норовили подставить подножку, лёгкие горели от рваного дыхания. Конструкты преследовали, поливая их короткими очередями из трёх выстрелов, но густой ельник мешал им маневрировать. Пули впивались в стволы деревьев, сшибали ветки над головами беглецов. Кулагин видел краем глаза, как один из дронов запутался в кроне старой берёзы, отчаянно пытаясь пробиться сквозь переплетение сучьев. Роторы визжали, разбрасывая щепки и хвою.

— Семёнов, бей по тому, что застрял! — приказал сержант на бегу, вскидывая собственное оружие.

Семёнов, крепкий мужик из бывших гарнизонных, единственный кроме Кулагина, кто служил ещё при Веретинском, развернулся, вскинул автомат и дал длинную очередь. Пули высекли искры из металлического корпуса, затем что-то хрустнуло, один из роторов разлетелся на куски, выбросив сноп искр, и конструкт рухнул вниз, ломая ветки, с каким-то почти жалобным визгом умирающих механизмов.

— Достал! — выдохнул Семёнов, и в его голосе прорезалось торжество.

В следующую секунду другой дрон всадил ему пулю между лопаток.

Кулагин скатился в овраг, следом попадали остальные — всего пятеро, включая его. Склоны оврага прикрывали от огня сверху, а конструкты не рисковали спускаться в узкое пространство. Гул роторов повис над головой, затем стал удаляться. Машины отступили — очевидно, получили другие приказы или решили не тратить боеприпасы на укрывшуюся добычу.

Сержант выждал минут пять, вслушиваясь в тишину и пытаясь унять дрожь в руках. Когда наконец выглянул — чисто. Только птицы начали возвращаться на ветки.

— За мной, — приказал он шёпотом. — Забираем сбитую хрень и бегом.

Дрон лежал у корней берёзы, искорёженный, но относительно целый. Один ротор оторвало, второй смяло при падении, однако корпус уцелел, и даже линзы «глаз» не разбились — они по-прежнему тускло мерцали, будто машина ещё жила. Кулагин поднял артефакт, ощутив его неожиданную тяжесть — килограммов пять, не меньше. В корпусе угадывались очертания магических контуров, руны продолжали едва заметно светиться. Кто-то вложил немалые средства в создание этих штук. Ярославль? Кострома?..

Они двинулись бегом обратно к основной колонне, неся на руках четверых убитых. Громов, Ефремов, Михайлов, Семёнов. Четверо из девяти за считаные минуты — и это против машин, а не людей.

Князь Платонов должен был узнать. Летающие конструкты с автоматическим оружием и магической защитой — такого в их расчётах не было. Если у противника этих штук много, предстоящая битва обещала стать куда сложнее, чем кто-либо предполагал.

Разведчики вернулись в мыле, притащив с собой тревожные новости и обломки одного из механических летунов.

Я велел расчистить место у командного шатра и разложить находку на брезенте. Федот с двумя гвардейцами выполнили приказ, и я опустился на колени рядом с останками летающей машины, вглядываясь в переплетение механизмов и магических контуров.

Конструкт оказался размером крупноват, но это немудрено, учитывая, сколько начинки нужно было уместить внутри. Корпус представлял собой причудливую смесь материалов: гладкий матовый пластик перемежался металлическими пластинами, а в местах соединений виднелись характерные прожилки Реликтовых сплавов, отливающие тусклым фиолетовым блеском. Четыре винта на поворотных креплениях обеспечивали полёт и маневренность.

Под брюхом конструкта располагалось оружие, не похожее ни на что виденное мной прежде. Никакого ствола в привычном понимании — вместо него два параллельных стержня из незнакомого сплава, между которыми угадывались остатки рунной вязи. Рядом валялся разбитый при падении магазин, из которого высыпались снаряды: тонкие дротики размером с карандаш, похожие на миниатюрные стрелы. Флешетты — я узнал их сразу.

Я подобрал одну, покатал между пальцами. Не металл. Сердечник из спечённого карбида в оболочке из армированного углеродного полимера — матовая, шероховатая поверхность, едва заметная спиральная насечка для стабилизации в полёте. Никакого отклика на металломантию. Ничего.

Гильдия Целителей использовала похожие боеприпасы, правда, в виде пуль, при обороне своей базы под Владимиром. Тогда это было целенаправленное оружие против меня — убрать металл, лишить преимущества. Теперь те же флешетты в дронах, атакующих мою армию.

Кто бы ни создал этих дронов, он прекрасно знал о моих способностях.

Примечаткльно, что дроны полностью исключили порох. Магия разгоняла эти флешетты до убийственных скоростей, выплёвывая их одну за другой. Потому и звук был таким странным — не грохот выстрелов, а резкое шипение, словно воздух рвётся от чего-то слишком быстрого.

Я протянул руку и коснулся дрона, позволяя дару просочиться в материал. Металломантия откликнулась, но странно — словно пытаешься ухватить рыбу в мутной воде. Я чувствовал металл, мог определить его состав и структуру, однако полный контроль ускользал, наталкиваясь на какую-то преграду внутри конструкции.

Аркалий. Иного объяснения быть не могло. Кто-то вплёл в корпус достаточно этого проклятого сплава, чтобы защитить механизм от магического воздействия, но не настолько много, чтобы утяжелить конструкцию сверх меры. Тонкий расчёт, требующий глубокого понимания как инженерного дела, так и магической теории.

Я нахмурился, вспоминая доклад разведчиков. Кулагин упоминал, что конструкты использовали защитные барьеры. Магические барьеры. Да и сама стрельба велась за счёт разгона пули магией. Это не укладывалось в голове. Аркалий подавлял магию — любую магию, без разбора. Именно поэтому из него делали оковы для пленных чародеев и защитные экраны для допросных комнат. Присутствие аркалия в конструкции должно было глушить работу кристаллов Эссенции, как мокрое одеяло глушит пламя. А здесь кристаллы явно функционировали, питая и двигатели, и оружие, и те самые барьеры.

Как это возможно? Я не знал. Либо создатели нашли способ экранировать аркалий от магических узлов внутри корпуса, либо магические контуры внутри работают на каком-то принципе, который мне незнаком и который аркалий попросту не затрагивает. Оба варианта предполагали уровень мастерства, которого я не встречал ни в одной известной мне мастерской.

— Что скажешь? — Ярослава присела рядом, заглядывая мне через плечо.

Её рыжие волосы были стянуты в тугую боевую косу, глаза внимательно изучали обломки.

— Скажу, что мы имеем дело с чем-то серьёзным, — я осторожно отогнул край повреждённого корпуса, обнажая внутренности. — Смотри сюда.

Внутри обнаружилась паутина тончайших проводов, соединяющих кристаллы Эссенции с механическими узлами. Три малых кристалла — два синих и один красный — питали систему энергией. Рядом с ними располагался более крупный элемент, напоминающий мнемокристалл, но с незнакомой мне рунной гравировкой на поверхности.

— Это не просто летающее оружие, — продолжил я, указывая на кристалл. — Видишь эту штуку? Если я правильно понимаю принцип, она позволяет либо управлять конструктом напрямую, как марионеткой на нитях, либо задавать ему цели, которые он будет выполнять самостоятельно, как голем.

Ярослава нахмурилась:

— Управлять на расстоянии? Насколько далеко?

— Понятия не имею. Может, несколько километров, может, добрая сотня. Для точного ответа нужен специалист.

Я выпрямился, отряхивая колени, и обвёл взглядом лагерь. Солдаты занимались обычными делами — чистили оружие, проверяли снаряжение, негромко переговаривались у костров. Никто из них пока не осознавал, какую угрозу может представлять эта находка.

Сочетание технологий и магии на таком уровне встречалось крайне редко. Отдельные мастера создавали подобные вещи, но единичные экземпляры — произведения искусства, а не массовое производство. То, что лежало передо мной на брезенте, выглядело именно как серийное изделие: стандартизированные детали, унифицированные крепления, явные следы заводской сборки. Кто-то наладил выпуск боевых конструктов, способных действовать автономно или под управлением оператора, защищённых от магического воздействия и вооружённых достаточно, чтобы представлять угрозу даже для опытного бойца.

— Федот, — окликнул я командира гвардии, — позвони в Угрюм. Пусть под охраной доставят сюда Арсеньева и Сазанова. Срочно.

— Обоих? — уточнил он.

— Обоих. И пусть захватят инструменты для работы с артефактами. Скажи, что я приказал бросить всё и выезжать немедленно.

Федот кивнул и отправился выполнять приказ. Я снова опустился рядом с обломками, пытаясь понять принцип работы рунной гравировки на мнемокристалле. Арсеньев с его Талантом чинить артефакты силой мысли наверняка разберётся быстрее, а Сазанов — автор учебника по прикладной артефакторике — сможет оценить теоретическую базу, на которой построен этот механизм.

— Думаешь, у них много таких игрушек? — спросила Ярослава, угадав направление моих мыслей.

— Разведчики видели как минимум четыре штуки. И это только те, что патрулировали один участок. Если Шереметьев и Щербатов располагают десятками или сотнями подобных конструктов…

Я не закончил фразу, но княжна поняла. Армия, оснащённая летающими разведчиками и стрелками, получала колоссальное преимущество. Они могли отслеживать передвижения противника, наносить удары с воздуха, координировать действия подразделений в режиме реального времени. Наши стрелки, конечно, способны сбивать эти машины — разведчики только что доказала это, но в массированном бою каждый боец, отвлечённый на воздушные цели, это боец, не стреляющий по пехоте врага.

— Откуда у них такие технологии? — Ярослава задала вопрос, который вертелся и у меня в голове. — Ни Ярославль, ни Кострома не славились артефакторными мастерскими.

— Именно поэтому мне нужны Арсеньев и Сазанов. Возможно, они определят происхождение по стилю работы, по использованным материалам, по рунным схемам. Каждый мастер оставляет свой почерк.

Я аккуратно извлёк повреждённый мнемокристалл и поднёс его к свету. Руны на поверхности были выгравированы с хирургической точностью — ни одной лишней линии, ни одного размытого края. Работа профессионала высочайшего класса или, что вероятнее, прецизионного станка.

— Выстави дополнительные посты по периметру, — распорядился я, поднимаясь. — И прикажи людям поглядывать вверх. Пока мы не поймём, с чем имеем дело, будем считать, что за нами наблюдают постоянно.

Кто-то снабжал армию Шереметьева и Щербатова оружием, которое было недоступно большинству княжеств Содружества. Кто-то вкладывал серьёзные ресурсы в то, чтобы остановить моё продвижение на север. И этот кто-то явно не собирался играть по правилам.