История одного сбора

12

Петя сидит с ногами на диване, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Верхний свет потушен. Настольная лампа под стеклянным зеленым абажуром уютно освещает комнату. Над столом висит фотография. На ней простираются жаркие сыпучие пески Кара-Кумов. На фотографии они выглядят бесцветными. Но Петя живо воображает слепящую желтизну песка. В группе геологов, заснявшихся, должно быть, в полдень — тени под ногами совсем короткие, — стоит отец. Он в широкополом бриле, увешан планшеткой, биноклем, полевой сумкой, стоит и смеется — белые зубы сверкают на темном загорелом лице. Ему и горя мало, что Петя о нем здорово соскучился!

Уже четыре месяца прошло, как отец уехал в экспедицию. А когда вернется, все еще неизвестно. В последнее время Пете почему-то особенно не хватает отца.

Когда отец уезжает в экспедицию, мама отдает папин кабинет в распоряжение Пети. Тогда он спит на диване отца, занимается за его большим письменным столом, принимает здесь товарищей — словом, чувствует себя совершенно самостоятельным человеком. Но теперь даже это не радует Петю.

«Как хорошо было бы с папой сейчас посоветоваться! В том, что говорила сегодня Валентина Ивановна о дисциплине, конечно, есть смысл. Железная дорога… Заводские цеха…» Какие-то туманные замыслы роятся в Петиной голове. Но как все это практически связать с дисциплиной, Петя пока себе не представляет.

Взгляд его падает на раскрытую книгу, лежащую на столе. Это «Заповедники СССР». «Мама — умница, купила сразу два тома». И третий вечер Петя их читает. Оказывается, в СССР много заповедников! Вот побывать бы в каждом!

Сладкие мечты заставили чаще забиться Петино сердце. И вот он уже в Кавказском заповеднике. Стоит на горном склоне, прислонившись к толстому корявому стволу дуба. Какая кругом красота! Белые снеговые шапки горных вершин облиты нежным розовым светом. Зарево заката постепенно тускнеет. Лучи уже невидимого солнца скользят по верхушкам буков и дубов, догорают кое-где на стволах. Обрызганная золотыми отблесками листва не шелохнется.

Глубокая чуткая тишина разлилась над горными просторами. Утесы, скалы, лес — местами такой густой, что в нем всегда царит полумрак, — чащи и буреломы точно прислушиваются к чему-то. И все многочисленное звериное и птичье население заповедника тоже притихло. Олени и туры, косули, серны и кабаны, медведи, лисы, волки, куницы, рыси, горные тетерева и клесты, снегири и зяблики ничем не выдают своего присутствия. Ни клекота, ни щебета, ни крика, ни свиста… Тишина! И только горные речки, извилистые, проворные, как ящерицы, неумолчно болтают, шепчутся о чем-то своем…

Петя всей грудью вдыхает горный воздух, такой чистый, прозрачный и ароматный! Он слушает тишину, которую нарушает лишь журчанье бегущей по камням воды… Ему хочется расправить руки, словно крылья, подняться в небо и лететь туда, в манящую неизведанную даль…

— Петя, еще не лег?

Мальчик вздрогнул. Это мама.

«И как она заметила свет?

В другой раз надо еще плотнее закрывать дверь!»

— Может, спит, только свет забыл потушить… — отозвалась из глубины коридора Дарья Ивановна и сладко зевнула.

В светлом кругу на столе, рядом с «Заповедниками СССР», разметались тетради и книги, лежит раскрытый учебник геометрии. «Ух, эта теорема — пришлось с ней повозиться!» Как далеки были от него минуту назад теорема, учебники, книжные полки, отцовский кабинет…

Неизъяснимое чувство охватывает Петю. Это смесь удивления, радостного ожидания грядущих событий, пока неизвестных, но непременно хороших, беспокойное ощущение, что вот сейчас где-то происходит уже что-то замечательное. Происходит без него — Пети. Так бы вскочил и помчался и увидел бы своими глазами все, что делается на белом свете!

В самом деле, разве это не удивительно? Вот он сидит здесь в тепле, на широком кожаном диване, в мирный ночной час. Штора отдернута. За окном сыплется сырой ленинградский снег. В детской спит Талочка, по квартире ходит мама — того и гляди, сюда придет… А в это время по склонам горы Пшекиш Кавказского заповедника бредет стадо туров, погружая копыта в легкий пушистый снег. Вот в эту самую минуту, может быть, поднялся ветер, завихрился снег, лес наполнился треском ломаемых ветвей, стоном и гулом. Притаились в норах звери, укрылись в гнездах и птицы… Начинается ураган…

А в Африке в эту минуту палящий полдень… В Кара-Кумах рассвет. Папа проснулся, вылез из спального мешка, потянулся и… подумал о нем, Пете. Может быть, вот в эту самую минуту…

— Петя, ты знаешь, скоро час ночи!

«Ну, так и следовало ожидать — пришла мама!»

— Ты выучил все уроки?

Вопрос прозвучал тревожно, Петя снисходительно улыбнулся: мама до сих пор считает его маленьким. Вот она стоит у дивана в пестром азиатском халате, который в прошлом году привез ей из Туркмении папа. Косы переброшены на грудь и свисают двумя черными змеями.

— Что же ты не отвечаешь! Ты что, спишь сидя?

— Выучил, успокойся. Кто такие гурии?

— Гурии — это красавицы в мусульманском раю. Немедленно ложись спать! Час ночи, пойми!

— Уж полночь близится, а Германа все нет, — пропел Петя, стараясь извлечь из горла басовые ноты. — А сейчас всего на один час больше. Что же тут особенного? Мама, в этом халате ты похожа на гурию.

— Петя! Прекрати болтовню! Я рассержусь серьезно. Вообще ты стал невозможный! — Галина Петровна присела на край дивана. — Сегодня же в письме нажалуюсь на тебя отцу.

— Сегодня же? Значит, сама еще не ляжешь? А меня заставляешь. Непедагогично!

— Что ты сравниваешь?

Петя помолчал, потом сказал просительно:

— Мамочка, сделай стойку, только одну! Тогда я сразу лягу. Ну, пожалуйста!

— Ты хочешь, чтобы я встала на голову? — спросила Галина Петровна и прикусила нижнюю губу.

— Не на голову, а на руки! Полы халата заколи булавкой, чтобы не мешали. Ты ведь была отличной физкультурницей, папа сколько раз говорил. И сейчас ты на лыжах и на коньках здорово катаешься. Это же легко. Вот так! — Петины ноги заболтались в воздухе, чуб коснулся пола.

Галина Петровна засунула поглубже руки в рукава халата, поглядела на свалившегося на ковер сына и задумчиво проговорила:

— Папа у нас человек, как человек. Я как будто тоже… Отчего же все-таки наш сын такой…

— Трепач? — с готовностью подсказал Петя.

— Не употребляй жаргонных слов.

— Да чем же худое слово?

— Ну, довольно! Что-то я хотела сказать… Да, вот что. На-днях вас с Ваней вызывали на комитет комсомола. А зачем, ты мне еще не сказал. Случилось что-нибудь?

Петя встал с ковра, машинально одернул рубашку, отряхнул брюки и сразу стал серьезным.

— Видишь ли, мама… Знаешь, я лучше потом тебе скажу.

— Но все-таки? Что-нибудь серьезное?

— Нет, нет, ничего плохого. Нас с Ваней отчитали за одно дело. Мы… осознали свою вину. Ты не беспокойся. И потом, правда, поздно уже. Ты уж не пиши сегодня папе, устала ведь…

Галина Петровна следит, как Петя складывает в портфель книги, напевая вполголоса:

Беспокойство сквозит в ее взгляде. «Совсем уже большой мальчик стал. У него уже появились какие-то свои дела. И не так-то просто с ним теперь разговаривать. Вот раньше бывало сам придет и все-все откровенно расскажет. Отец вечно в экспедициях. А мальчику нужна мужская рука. Отцу, наверно, рассказал бы…»

Галине Петровне было и радостно оттого, что ее сын так повзрослел — высокий-то какой! ловкий! складный! — и грустно: она сознавала, что он от нее отдаляется.

— Мне хотелось помочь тебе, Петя…

— Я знаю, — серьезно ответил сын. — Ты не беспокойся! Правда, ничего плохого не случилось… Я сейчас лягу.

Ласковая рука, от которой так по-родному пахло, погладила его по затылку.

— Спокойной ночи, мамочка!

Петя почувствовал вдруг, что у него слипаются глаза. Потянулся, зевнул. «Следовало бы еще раз просмотреть алгебраические формулы. Но сейчас это неосуществимо!»

Через минуту он уже лежал в постели. И последняя его в этот день мысль была: «А все-таки я буду путешествовать!»