История одного сбора

20

«Сегодня ночью мы замерзали в спальных мешках в своих палатках. Ударил морозец градусов на 17. Вскочили все на рассвете и поспешили делать зарядку, чтобы согреться. А днем солнце жарило вовсю. Снег растаял, будто его и не бывало. Небо было такое высокое, лучезарное, что хотелось в него погрузиться и поплыть. Топограф Лунев занимался съемкой, сняв рубаху. Забавное зрелище: полуголый человек зимой на вольном воздухе. Впрочем, разве это зима? Ночью и на рассвете была зима. Утром Лунев уверял, что весной пахнет; днем пустыня вокруг нас определенно дышала летним зноем, а к вечеру потянуло осенним холодом. Так мы за одни сутки пережили все времена года…»

Петя читает письмо отца, и ему представляются причудливые волны барханов, саксауловый лес, в котором прячутся напуганные шумом моторов вараны. Временами ему даже кажется, что он чувствует запах незнакомой листвы, слышит шуршанье шин по песку и крик беркута. Петиному воображению нет конца! Он мысленно лезет в шурфы, составляет топографические карты, прокладывает на них трассы новых дорог. Цепкая память послушно подсказывает все, что он слышал и читал.

Дарья Ивановна сидит по другую сторону стола, с которого еще не убрана после вечернего чая посуда, и, нацепив очки, читает газету.

— Скоро уже Каховскую ГЭС построят, — говорит она.

— Ага! — отзывается Петя и в третий раз начинает читать письмо.

Галина Петровна говорит в передней по телефону:

— Да, да. Думаю, что скоро можно будет выписать!

«Видно, звонит кто-то из родственников больного», — думает Петя.

— Мама, это какая тетенька звонит? — спрашивает Талочка. Слышно, как она карабкается на стул. — Это больничная тетенька звонит?

— Ишь, и моря делать научились… Сделают Цимлянское море… — Дарья Ивановна вздыхает.

Она очень боится, что не хватит воды, и хочет поговорить об этом с Петей.

— Выходит, что две реки хотят разлить по нескольким морям, как кисель по глубоким тарелкам, — начинает она осторожно.

— Папа огромного удава видел! — восхищенно перебивает ее Петя. — Слышишь, няня?

— Ты уже рассказывал про удава… — отвечает Дарья Ивановна. — Ты вот географией-то все занимаешься. Как ты считаешь, достанет ли водички-то?

— Водички? — Петя отрывается от письма и с удивлением смотрит на Дарью Ивановну. — Какой водички?

— Ну, какой? Ясно, какой. Известно, откуда вода пойдет в Цимлянское… и во всякие там другие моря.

— А-а! — Петя смеется. — Не бойся, нянечка, хватит воды. Весной, знаешь, сколько ее прибывает! — Он подходит к Дарье Ивановне и двумя руками гладит ее голову. — Вон мою нянюшку какие проблемы волнуют!

— Ну, разве что весной… Отвяжись, баловник!

Раздается звонок.

— Я, я открою! — кричит Талочка и бежит к входной двери.

Через минуту в комнату входит Ваня.

— Здорово! Вот молодчага, что пришел! — радуется Петя. — Тебя-то мне как раз и не хватает! Уж, думаю, придется одному над химией корпеть. Чаю хочешь?

— Здравствуйте, Дарья Ивановна. Нет, не наливай! Только что пил! Так что ж, займемся химией?

— Придется, — вздыхает Петя и оглядывает стол, стулья, диван, заглядывает под стол.

— Ты что ищешь?

— Химию ищу! Вот только что здесь была. Няня, где моя химия? По закону постоянства веса и вещества она должна находиться тут.

— Будешь на место класть, так и вес сохранится. Как за уроки садиться, так всегда «где». Непутевый!

— Да, Петя очень разболтался, — говорит, входя, Галина Петровна. — Вот приедет папа…

— И я его попрошу купить мне… — подхватывает Петя.

— Раньше, чем перейдешь в десятый класс, велосипеда не получишь. И чтобы ни одной тройки в табеле! А до десятого класса и не думай о велосипеде!

— Понимаешь, Ваня, — подмигивает Петя товарищу, — мама убеждена, что если я поеду по Второй Советской или по Конной улице, то все трамваи, даже те, которых там нет, сойдут с рельсов и сомкнутым строем кинутся меня давить. А уж про Невский проспект и говорить нечего! Все троллейбусы так на меня и бросятся!

— Ваня, отчего чай не пьешь? — спрашивает Галина Петровна и садится на диван с вышиванием в руках.

— Спасибо, Галина Петровна, дома пил, не хочу.

Тал очка вертится вокруг Вани, дергает его сзади за пиджак и быстро отворачивается, будто и не она. Ваня гладит девочку по голове.

Вдруг Петя разражается громким хохотом.

— Уважаемая Дарья Ивановна, зачем же вы сели на химию? Чтоб не убежала?

Дарья Ивановна недоуменно привстает.

— Тьфу, пропасть! Подсунул, что ли? — И она басовито смеется вместе со всеми.

— Пошли, Ваня, заниматься, пока на нас с тобой не сели! — говорит Петя и тянет друга в отцовский кабинет.

Едва прикрыв за собой дверь, Петя сообщает Ване:

— Знаешь что! Я, кажется, решил стать физиологом.

— А-а, понятно! Ты ведь в институт ходил с ребятами?

— Да! Я, знаешь, нарочно там, — Петя махнул рукой на дверь, ведущую в столовую, — не сказал о своем намерении. И мама и Дарья Ивановна ворчат на меня вечно…

— Ты зачем свою мать так с велосипедом… вышучивал?

— Ну, это ничего. Я же любя. Она меня знает и не обижается.

— Нет, ты уж очень. Я так с матерью не могу.

— Ты тихоня. И потом твоя мать — другое дело.

Петя вспомнил экскурсию в типографию. Перед ним возникла сухощавая женщина в очках, очень прямо сидящая на стуле перед линотипом. Как легко она подчиняла себе эту умную машину! Легкое прикосновение ее проворных пальцев, и сбоку уже ползет по жолобу металлическая пластинка с выпуклыми литерами. Это Ванина мать. Она водила тогда ребят по типографии и немногословно, но очень понятно объясняла, как делаются книги. Ну, как же можно вышучивать такую стахановку?!

— Ну, а как твои пионеры? Бегаешь к ним каждую перемену! С тобой и поговорить некогда!

— Пионеры ничего… — И Ванины губы невольно растянулись в улыбку.

— Чему ты радуешься?

— Да так… понимаешь… вообще…

— Вообще? Ну и хорошо, если вообще! — Петя не совсем понимает, чему радуется друг, но ему приятно, что он доволен и оживлен. — Понимаешь, Ваня, там, в институте, делают замечательные эксперименты…

— А не думаешь ли ты, что без химии физиологу не обойтись?

— В самом деле? — поморщился Петя. — Ну, если так — открывай учебник!

…Часа через полтора Петя, проводив Ваню, возвращается к себе. Он отбивает ногами дробь, напевая вполголоса:

Кажется, у него для «кручины» нет ни малейшей причины, почему же так свербит на душе? Уроки выучены, только геометрию немножко повторить… Но это успеется! Так что же это? Да вот оно! Поймал причину беспокойства: он недоволен собой и очень! Но почему?

Петя порылся в верхнем ящике письменного стола, предоставленного ему пока, — остальные, папины, заперты. Извлек из него свой дневник. Как много раз он начинал его писать и бросал! Не хватало терпения вести систематические записи: так, записывал иногда кое-что, вырезки из газет наклеивал, стихи переписывал, песни… Вот она, вырезка из «Пионерской правды», которую он хотел найти!

Петя читает:

«Правила поведения из дневника Ушинского.

1. Спокойствие совершенное (по крайней мере, внешнее).

2. Обдуманность действий.

3. Решительность.

4. Не говорить о себе без нужды ни одного слова.

5. Не проводить время бессознательно. Делать то, что хочешь, а не то, что случится.

6. Ни разу не хвастать ни тем, что было, ни тем, что есть, ни тем, что будет».

Как твердо он решил следовать всем этим отличным правилам! Но разве не нарушает он их постоянно? Он, например, решил заниматься математикой, а вместо этого упивается книгами о путешествиях. Несколько вечеров он посвятил заповедникам: любовался горными вершинами, реками, ущельями… А не лучше ли было совершить путешествие по… страницам геометрии и со всей тщательностью изучить теоремы?

Но он добьется, обязательно добьется того, что будет делать то, что считает нужным, а не то, что ему хочется в данный момент!

Петя постоял в раздумье и вышел из кабинета. Мать укладывала Талочку. Стоя над кроваткой девочки, она приложила палец к губам, когда Петя показался в дверях спальни, поправила одеяло и легкими шагами пошла навстречу сыну.

— Что тебе, милый?

— Мама, — шопотом спрашивает ее Петя, — а для чего все-таки надо знать, различают ли животные цвета?

— Это очень важно для изучения высшей нервной деятельности.

Мать и сын долго в этот вечер сидели на диване в кабинете. Петя слушал рассказ матери об учении Павлова, и перед ним раскрывался новый, неизъяснимо интересный мир науки.

— Мама, — вдруг сказал он виновато, — а ведь ты, наверно, замечательный врач! Ты… это самое… не обращай внимания, когда я над тобой подшучиваю.