История одного сбора

21

За свою двадцатилетнюю жизнь Валентина Ивановна видела много самых различных пионерских сборов. Да что видела! Была их непосредственной участницей и руководительницей. Казалось, могло бы и надоесть. Ведь темы сборов повторялись: об успеваемости, о дисциплине, о пионерском долге… Однако не было на ее памяти двух одинаковых сборов. И каждый сбор по-новому волновал, радовал, а иной раз чем-нибудь и огорчал вожатую и непременно доставлял ей много всяческих переживаний.

Вот и сейчас, с каким интересом она слушает пионера Славу Мезенцова!

Сбор проходит в зале, так как два отряда и гости не поместились бы в классе или в пионерской комнате. Слава стоит на сцене в темных, длинных, тщательно отутюженных брюках, в белой рубашке и красном галстуке, нарядный, подтянутый, и звонким голосом рассказывает:

— Из Ленинграда в Каховку надо было точно в срок доставить ценные грузы. Малейшая задержка в пути могла поставить под угрозу выполнение графика. Вы, наверно, догадываетесь, куда направлялись грузы? Конечно, на строительство Каховской ГЭС! И вот на каждой дистанции пути все железнодорожники — машинист, его помощник, кочегар, вся поездная бригада, все осмотрщики, смазчики — работали отлично, соблюдали полную дисциплину во всем. Они точно выполняли все правила железнодорожной службы, были очень внимательны и ни секунды времени не тратили понапрасну.

Петя Васильев сидит впереди Валентины Ивановны, рядом с Ваней Белухиным. Он подталкивает друга локтем. До вожатой долетает его шопот:

— «Дистанция пути!» «Под угрозой выполнение графика!» Слова-то какие! Определенно, ты ему написал, а он выучил. Сознайся, Ванька!

По залившей шею Белухина краске Валентина Ивановна догадывалась, что он смущен.

— Сам он написал, я только чуть подправил…

— Наше пионерское звено побывало на железной дороге, — говорит между тем Слава. — Машинист сам нам рассказал, как он вел состав с машинами на строительство. Он всегда смотрит в окошечко на правую сторону дороги, а помощник его — на левую. Паровоз у них должен быть всегда в полном порядке и чистоте. А чтобы решетка не засорялась и ровное горение было, уголь нужно понемножечку в топку подбрасывать, а не кучей валить.

— Вот это он от себя чешет, — со смешком говорит тихонько Петя.

— Молчи, не мешай!

— Мы были в депо. Машинист нам все показывал, и мы лазили вовнутрь паровоза…

«Какие они разные, эти двое! — думает Валентина Ивановна, поглядывая на мальчишеские затылки. — Белухин — скромный, застенчивый до крайности, нерешительный, но честный, правдивый и, в сущности, очень стойкий мальчик». — Она вспоминает, как через несколько дней после заседания комитета комсомола, на котором тогда отчитывали этих комсомольцев, она остановила Белухина в коридоре и спросила: «Ну как, Ваня? Может быть, ты хочешь, чтобы я все-таки поговорила с членами комитета об освобождении тебя от работы вожатым?» Ответ был поспешен и без тени колебаний: «Нет, нет! Я буду работать!»

А теперь Птицын души в Белухине не чает. Это он, Птицын, уговорил прийти на сбор мать Вани Белухина. Он уже успел похвастаться: «Это я Евдокию Степановну привел! Она сперва не хотела: некогда, говорит».

Не зная всего, что произошло между Ваней и Степой, Валентина Ивановна, однако, о многом догадывалась. «Да, Белухин стал неузнаваем! Даже говорит громче. А этот другой — Петя… Ох! Сплошные увлечения, энергия бьет ключом. Способный, пылкий и добрый; душа настежь открыта для каждого. Но если он будет так разбрасываться, это может ему повредить. Надо постоянно в узде держать — одно спасенье! Его и похвалить-то опасно — живо занесется. А Ваню, наоборот, следует почаще поощрять…»

— Слово имеет пионер третьего звена отряда Юра Великанов! — провозглашает Вадим Семенов.

Председатели советов обоих отрядов, Вадим Семенов и Сережа Липатов, по очереди объявляют, кто будет выступать, а объявив, отходят в сторону и скромно стоят в глубине сцены.

На сцену выходит Юра Великанов, и все взрослые невольно улыбаются. Великанов очень маленького роста, его большие карие глаза смотрят испуганно. Голос у него тоненький и на редкость пронзительный.

— Слава рассказал, как машинист вел состав на строительство. А мы видели, как делают те машины, которые вез машинист. Не те самые, но такие же, — поправляется Юра. — Рассказав о цехах завода, которые они осматривали, Юра Великанов заканчивает свою речь так: — Дисциплина — это прежде всего честное отношение к труду. И не просто честное, а сознательное. В нашей стране все рабочие, инженеры, конструкторы и все люди понимают, для чего они трудятся. Чтобы жилось у нас всем хорошо, вот для чего! А в Америке этого вовсе не понимают. Там капиталисты эксплуатируют рабочих, чтобы побольше себе прибыли получить…

Великанов немножко подумал, повертел головой и убежал со сцены под усердные аплодисменты всех присутствующих.

Затем Сережа Липатов объявил, что говорить будет Витя Сазонов, пионер первого звена отряда.

— Наконец-то! — воскликнул Петя так громко, что на него оглянулись.

А Валентина Ивановна даже погрозила ему:

— Тише ты! Путешественник!

— Вот сейчас все удивятся! — повернул к ней Петя оживленное улыбающееся лицо.

Взобравшись на сцену, Витя Сазонов громко и важно заявил:

— Дисциплина — это терпение!

В зале, ярко освещенном лампами, установилась выжидательная тишина. Пионеры Витиного звена улыбались, довольные произведенным эффектом. На их горделивых лицах было ясно написано: «Вот мы какие умные, до чего додумались!»

Всем очень понравился рассказ Вити об опытах ученых с животными.

— И мы даже гладили слабонервную Кокошку! — закончил Витя торжествующе.

Петя исчез из зала. Валентина Ивановна знала: ему надо одеть «домашнее» звено в костюмы для показа небольшой сценки-сказки и исценировки стихотворения «Лодыри и кот».

После рассказа о типографии в зале поднялось некоторое смятение. Митя, размахивая пачкой небольших листков, неожиданно сбежал со сцены. Ребята вскакивали с места, тянули руки, пробирались навстречу Мите Огурцову.

— Это оттиски, оттиски! Мы сами их напечатали! — кричал Митя, раздавая листки.

Получивший листок неизменно прочитывал напечатанное вслух. Со всех сторон зала неслось:

Работай, учись и живи для народа, Советской страны пионер!

— Это из пионерской песни слова!

— Буковки какие хорошие!

— Жалко, одна буковка немножко неровная вышла.

Валентина Ивановна подошла к Мите.

— Потом раздашь! Ступай к отцу!

На Митиного отца, плотного, загорелого, несмотря на зимнее время, человека в морской форме, поглядывали многие мальчики. Он только что вернулся из дальнего плавания, и по этому случаю Митя и все его дружки сияли.

Валентина Ивановна поднялась на сцену и шепнула председателям:

— Вадим! Сережа! Дайте слово гостям. Пора!

Токарь-скоростник Алексей Васильевич Терехов, молодой, статный, мускулистый, подошел к краю сцены, зорко оглядел зал и заговорил негромко, но так отчетливо и выразительно, что тотчас водворилась напряженная тишина:

— Слышали, ребята, как ваш товарищ о заводе рассказывал? Хорошо рассказывал, мне понравилось. Вот слушал я и думал: да, разная работа у сталевара, у кузнеца, у токаря. Разная-то она разная, а есть в ней общее, одинаковое. Что же одинаковое? А вот что! И сталевар, и кузнец, и токарь, и слесарь, и модельщик, да каждый рабочий внимательно работает, не отвлекается от работы, попусту время свое рабочее не тратит. Беречь каждую минуту — в этом и заключается дисциплина труда каждого рабочего: будь он сталевар, будь диспетчер на железной дороге или формовщик — все равно. Ох, и дорогая же это штука — минута! Сотни тысяч готовых деталей, снятых со станков, тысячи новых автомашин, сошедших со стенда, целые рулоны тканей, тонны зерна, засыпанного в элеваторы, сотни отошедших от станции поездов — вот что такое минута! Вы скажете: да как же это можно за одну минуту такую уйму работы переделать? Не сказки ли, товарищ Терехов, рассказываешь? А сколько у нас, в нашем необъятном Советском Союзе заводов, шахт, фабрик, железных дорог, вы представляете? Вот и окиньте-ка их взглядом: что происходит везде в течение одной минуты? То-то! Теперь вообразите себе, что на каждом заводе нашлось по одному ротозею, который упустил из-за невнимательности, ну, скажем, пять минут за смену. Сложим все эти минуты, и получатся целые часы простоя, а это уж тонны недобытого угля, тысячи метров невытканной материи — словом, очень много недоданной продукции. Видите, беда какая! Вот почему так важно соблюдать трудовую дисциплину неукоснительно. Выполнение производственной программы — первая, как говорится, заповедь каждого рабочего. А ведь школьники производственное задание не выполняют. Так, пожалуй, если школьник часочек-другой прогуляет, ну, там, например, урок пропустит, или сидит в классе да совсем не слушает, так что его там как будто и не было, — это, пожалуй, и ничего. Вреда нашему общему главному делу — строительству коммунизма это не приносит? Как вы думаете?

— Нет, приносит!

— Приносит вред! — послышались протестующие голоса ребят.

— А почему же это вред приносит? — с веселым недоумением спросил Терехов. — Ведь ребята машины не делают, поезда не водят, платья не шьют… — Он хитро прищурился, поглядывая, как поднимаются руки, сначала несмело — одна-вторая, а потом сразу несколько. — А ну-ка, объясни нам! — обратился он к коротенькому толстому мальчику в первом ряду, который, подняв руку, привстал от нетерпенья.

Мальчик вскочил и взволнованно произнес:

— Из лодыря хороший рабочий не получится. — И сел с заалевшимися ушами.

— Это, конечно, верно, — сказал Терехов. — Так ведь когда он еще рабочим станет, если он, например, в четвертом классе… Он до тех пор может исправиться. А ты что хочешь сказать? В предпоследнем ряду пионер, крайний. Давай, не стесняйся!

По всему залу разнесся звонкий голос Андрюши Кустова из четвертого «А»:

— Вот у нас один мальчик занятия пропустил, а нам по арифметике и по географии новое объясняли как раз в этот день. И потом ему часа… может быть, четыре пришлось просидеть, чтобы самому все выучить, потому что он объяснений Ксении Львовны не слышал и никак не мог задачи понять. А если бы он… — Андрюша глотнул воздуху, потому что дыхания у него не хватило, так он частил, и осекся.

— Не пропустил, — подсказал Терехов.

— Да, если бы он не пробегал на своем одном коньке целое утро на чужом дворе, чтобы мама его не увидела, тогда и…

— Опять запнется, — сказал Петя Ване, но мальчик закончил решительно:

— …и понял бы все задачи!

— Тоже верно, — кивнул Терехов. — Из-за прогула получилась у этого мальчика непроизводительная трата времени. Своего, да, может быть, и товарища, потому что, наверно, ему кто-нибудь объяснял непонятные задачи. И надо этому лентяю поскорее исправляться, чтобы стать впоследствии хорошим работником. Но знайте, ребята, что плохие отметки учеников наносят большой материальный ущерб государству уже теперь, сразу, несмотря на то, что пионеры еще не строят дома и пароходы и в шахты не спускаются. Как-то мы с приятелем подсчитали, во сколько обходятся стране два второгодника. Только два, но мы уже все сосчитали: и часы преподавательские, и стоимость ремонта школы, и тетради, которые он лишний год изводил, — словом, все, что на ученика тратится. Ну, и вышло… — Терехов назвал такую сумму, что по залу вздох прошел. — Что? Удивились? Вот и сообразите, что для школьника — коли любит он свою Родину! — выполнение учебной программы такое же дело чести, как для рабочего — выполнение производственного плана. А без дисциплины учебную программу не выполнишь!

Напоследок Терехов рассказал о том, какое огромное значение придавал дисциплине замечательный советский летчик. Чкалов. Говорил он со знанием дела, употребляя «летные» термины.

— Откуда вы так хорошо знаете про самолеты? — смело спросил его Вадим. — Вы ведь не летчик?

— А я вот уже три года в аэроклубе занимаюсь, — ответил Терехов. — И о Чкалове всю литературу прочитал.

Потом вышел на сцену Митин отец — капитан Огурцов — и красочно описал борьбу моряков со штормом, и все ребята поняли: вот где нужны мужество, выдержка и беспрекословное подчинение дисциплине!

Во время перерыва все осматривали стенную газету, выпущенную к сбору.

— А ты написал что-нибудь в газету? — ревниво допрашивала Степу мать. Птицыну пригласила прийти на сбор сама Анна Афанасьевна.

— Все писали, и я писал! — небрежно отвечал Степа, увертываясь из рук матери, которые все тянулись к нему: то воротничок и галстук расправить, то рубашку одернуть.

Отчаявшись удержать возле себя сына, Птицына стада разговаривать с Евдокией Степановной. Растроганно, с радостно бьющимся сердцем слушала она похвалы своему сорванцу.

— Душевный, хороший паренек ваш Степа. Он в старших классах отличником будет, вот увидите!

Птицыной бесконечно хотелось верить тому, что говорила Белухина о ее сыне.

— Степан мой и то говорит: «Двойки изничтожили, теперь тройки в отряде изничтожаем», — сказала она умиротворенно, но тут же привычно нахмурилась, заприметив, как Степа по-дружески двинул кулаком в бок какого-то мальчика, едва устоявшего на ногах. И это здесь, на сборе.

Показанная после перерыва инсценировка вызвала смех и бурное одобрение зрителей. Сочинил ее Петя сам. Называлась она: «Сказка о том, как один мальчик уроки учил». Содержание ее было таково.

Одному мальчику — Петя нарочно оставил его без имени, а то обязательно найдется кто-нибудь, кого так же зовут, и ребята его дразнить будут! — мешали учить уроки кот, щенок, футбольный мяч и шахматы. Все эти предметы, одушевленные и неодушевленные, все маскарадно разодетые, скакали вокруг мальчика и выхватывали у него из рук учебники. Мальчик на них сердился. Однако всем было совершенно ясно, что он сам кругом виноват. Когда поднялся занавес, все предметы и животные спокойно лежали или сидели на своих местах, а мальчик учил уроки — никто ему не мешал. Но вскоре мальчику наскучило учить уроки, и он начал развлекаться: подразнил щенка, дернул за хвост кота, толкнул ногой мяч, потрогал шахматы, и в конце концов все они «напали» на него. Мальчик спасся бегством, крича: «Мне не дают заниматься!» На этом сценка и кончалась.

После инсценировки пионеры спели песню и председатели объявили сбор закрытым. Все весело расходились переговариваясь.

К Валентине Ивановне подошли Петя, Ваня и Игорь Пухов, который хохотал над Петиной пьесой громче четвероклассников.

— Ну как, хорошо прошел сбор? — спросил вожатую Петя.

И по блестящим, мечущим искры глазам Пети она поняла: он считает, что все превосходно, и ждет заслуженной похвалы.

— Ничего, по-моему, — сдержанно ответила Валентина Ивановна.

— Только «ничего»? — плачевным тоном спросил Петя.

— Молодцы! Молодцы! Мне понравилось! — шумно одобрил Пухов. — Подумайте, Валентина Ивановна, два самых недисциплинированных вожатых, и провели такой хороший сбор о дисциплине! Игра судьбы! Да шучу, шучу! — отскочил он от Пети, который состроил свирепое лицо.

— Разумеется, мы далеко не исчерпали тему, — сказал Петя с сожалением. — Можно было и о спортсменах поговорить, и о циркачах. Всем нужна дисциплина. А географы, геологи… У-у-у!

— Все профессии все равно не охватить, — негромко промолвил Ваня. — И не в этом дело!

— Конечно, не в этом, — поддержала его Валентина Ивановна. — Продолжай, Ваня. Ты что-то хотел сказать…

— Главное, по-моему, чтобы какая-то очень важная мысль утвердилась у ребят в головах. Дело не в количестве сведений, ими полученных, хотя и это важно, а в том, чтобы они задумались о дисциплине, сознательнее стали бы относиться к учению, пионерским поручениям. Ну… Я не умею объяснить…

— Нет, почему же? Ты правильно говоришь, — одобрительно кивнула Валентина Ивановна.

— Я нахожу, что мы с Ваней определенно поумнели после этого сбора, — заявил Петя. — Пока пионеры готовились к сбору, на сколько вопросов нам пришлось им ответить и для этого сколько книг почитать, со сколькими людьми поговорить!

— Ну, ты вряд ли поумнел! — хихикнул за его спиной Пухов.

— У нас поразительно несознательный член комитета по пионерской работе, — не поворачиваясь, меланхолическим тоном отпарировал Петя. — Вы не находите, Валентина Ивановна?

— Я надеюсь, — сказала Валентина Ивановна, — что с течением времени все вы поумнеете. Я твердо надеюсь на это!

Задумчиво, ласково и заботливо смотрела она на стоявших перед ней подростков: «Мальчики вы, мальчики! Как много хорошего, радостного и трудного, очень трудного еще будет у вас впереди!»