История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

8. Империя Юань

Одним из первых, кто, судя по всему, осознал явную бесперспективность и отсутствие целесообразности ведения борьбы за контроль над всей прежней территорией Монгольской империи, был наиболее влиятельный из чингизидов Хубилай. Косвенным подтверждением этого является его решение сконцентрироваться на завоевании Южного Китая в то время, когда ещё не было окончательно решено, как будут развиваться события на северных рубежах его китайских владений. Уже «в декабре 1267 г. Хубилай принял предложенный бывшим крупным сунским военачальником, перешедшим на сторону монголов, Лю Чжэнем план подготовки к окончательному завоеванию Сун»[464]. Хотя в это время на севере ещё продолжались бои с враждебно настроенными по отношению к нему чингизидами. Напомним, что в 1269 году на реке Талас прошёл курултай сразу трёх семей чингизидов — Джучи, Чагатая и Угедея, решения которого были направлены против представителей четвёртой семьи — Тулуя. То есть против самого Хубилая и наследников его брата Хулагу, владения которых оказались разделены владениями враждебных им семей.

Однако Хубилай, судя по всему, уже не видел в своих противниках серьёзной угрозы для контролируемых им владений. Опираясь на Китай и его огромные ресурсы, он чувствовал себя достаточно уверенно в борьбе с ними. В то же время очевидно, что он не видел также и перспективы в деле восстановления единства всей Монгольской империи. Прошедший в Таласе курултай просто лишний раз убедил его в этом. Таким образом, в противостоянии чингизидов в конце шестидесятых годов XIII века сложилась патовая ситуация. Неудача похода чагатаида Барака на Иран в 1270 году только подтвердила это. Достигнутое равновесие сил не давало кому-либо из противоборствующих сторон возможности добиться решающего преимущества.

В этой ситуации в 1271 году Хубилай провозглашает новую династию и новую империю. Причём название для империи — Юань — было подобрано вполне по китайской традиции. В том же году начался период «триумфального шествия армии Баяна вдоль Янцзы по провинциям Хубэй-Аньхуй и сплошных предательств сунских военачальников»[465]. Характерно, что, несмотря на враждебные отношения со своими родственниками из семей Джучи, Чагатая и Угедея, в это время Хубилай всё же имел возможность поддерживать связи со своим племянником ханом Абагой в Иране. В частности, «в 1271 году Хубилай-хан потребовал от своего союзника — монгольского правителя Ирана Абаги — мастеров-артиллеристов, умевших изготовлять сверхмощные осадные орудия. Исмаил и Ала ад-дин соорудили большое орудие и испытали его перед императорским дворцом»[466]. Перевод военных специалистов из Ирана в Китай мог иметь место в случае, если бы враждующие чингизиды ранее достигли пусть временного, но компромисса. В его основе могло быть признание существовавшего на этот момент статус-кво. Это, в свою очередь, создало формальные условия для начала процессов государственного строительства самостоятельных монгольских улусов.

Созданное Хубилаем государство вполне восприняло китайские принципы организации государственного управления. И хотя это было всё ещё монгольское государство, но для жителей Китая оно уже выглядело как часть китайской государственной традиции. Характерно, что окончательное завоевание Хубилаем империи Сун и её присоединение к империи Юань было осуществлено по стандартной китайской бюрократической процедуре. «21 февраля 1276 г. сунский государь передал акт о капитуляции монгольскому командующему, и тот отрядил своих подчинённых в столицу, чтобы те подсчитали количество населения, денег и зерна, проверили склады и казначейства, собрали чиновничьи печати, карты и реестры населения»[467]. Заметим, что капитуляция Сун выглядит уже не как завоевание китайской территории «варварами». Судя по всему, оно представляло собой вполне бюрократическое мероприятие, включавшее передачу по описи имущества от одной китайской бюрократии другой. И тот факт, что династия Юань имела монгольское происхождение, для южнокитайских чиновников и военачальников на местах было уже по большому счёту не так уж и важно. Принципиальным было то, что монгольское государство Хубилая было организовано на основании китайской традиции.

Завоевание империи Сун привело к объединению всей территории Китая в рамках одного государства. Соответственно, в распоряжении юаньских императоров оказались сосредоточены военные и материальные ресурсы этой огромной страны. Опираясь на них, империя Юань первым делом начала вести активные завоевательные войны по всему периметру китайских границ от юго-востока до юго-запада. На протяжении следующих двадцати лет после падения Сун юаньские войска совершали масштабные походы против Японии, Бирмы, Вьетнама, островов Явы и Суматры.

В этой связи возникает достаточно интересный вопрос: зачем империя Юань вообще организовывала столь колоссальные по напряжению сил и средств военные предприятия? Безусловно, завоевательные войны призваны обеспечить получение военной добычи, привести к увеличению податного населения. Можно говорить и о существовавшей у наследников Монгольской империи инерции продолжения процесса завоеваний, а также амбициях Хубилая.

Однако было и ещё одно важное практическое соображение. После завершения войны в Китае в распоряжении новой империи Юань оказались весьма значительные военные формирования, финансирование которых теперь осуществлялось из единого имперского центра. Это были не только набранные на севере Китая войска из числа северных китайцев, киданей и чжурчженей, но и бывшая армия империи Сун. Большая часть этой армии перешла на сторону Юань. С учётом масштабов ведения военных действий на китайской территории, начиная с первых походов Чингисхана и вплоть до завоевания Сун, можно предположить, что войска противоборствующих сторон в Китае, несомненно, были весьма значительны.

Завершение войны на территории Китая оставило большое количество войск, особенно из числа местного китайского населения, практически без дела. Соответственно, складывалась весьма сложная ситуация. С одной стороны, необходимо было обеспечивать из государственной казны значительное количество китайских солдат, с другой — нужно было следить за их лояльностью. Просто распустить лишние китайские войска было, очевидно, опасно для ещё не слишком стабильного положения «варварской» династии в Китае. Использовать их для борьбы с враждебными Хубилаю чингизидами на севере было нецелесообразно с политической и практической точки зрения. Войска из числа южных китайцев мало подходили для боевых действий в степях Монголии. В то же время борьба с чингизидами на севере требовала постоянного присутствия на северной границе большого количества войск из числа лояльных империи кочевых монгольских «тысяч». Только они по своим боевым качествам соответствовали войскам из других монгольских улусов и были приспособлены к ведению боевых действий в степных условиях. Следовательно, естественным образом сокращалось число надёжных войск для контроля ситуации в самом Китае.

В этой ситуации внешняя экспансия империи Юань против стран Юго-Восточной Азии и Японии выглядит как весьма практическое мероприятие. Эти войны, скорее всего, велись преимущественно силами китайских войск, например, из числа бывших солдат империи Сун. В связи с тем что потери в некоторых весьма масштабных экспедициях были действительно огромны, это позволило сократить численность китайской составляющей юаньской армии до приемлемого уровня.

Весьма показательно, как в 1280 году был организован масштабный морской поход на Японию. Кореец Хон Тхагу был назначен командующим флотом в 900 судов, 15 тыс. моряков и 10 тыс. корейских солдат. Корейский флот должен был перевезти армию из Северного Китая на японский остров Икисима. Одновременно на юге Китая армию и флот для данного похода формировал некий Фань Вэньху, полководец империи Сун, перешедший на сторону Хубилая[468]. Очевидно, что в её состав главным образом вошли бывшие солдаты армии и флота империи Сун. В северной армии также, скорее всего, преобладали китайцы и чжурчжени. Хотя в походе участвовал ещё и главнокомандующий из числа монголов, некий Синь-ду, но собственно воинов из монгольских «тысяч» в армии вторжения в Японию наверняка было сравнительно немного. И дело не только в том, что кочевники мало приспособлены для морских походов, скорее они были больше нужны для ведения войны в Монголии и Восточном Туркестане против Кайду, как, впрочем, и для контроля ситуации в самом Китае.

Аналогичная ситуация имела место в тех войнах, которые империя Юань в 1285–1289 годах вела на территории Вьетнама. В 1282 году юаньская армия во главе с монгольским командующим Сагату на кораблях была направлена на юг Вьетнама в государство Чампу. Одновременно Хубилай потребовал от северовьетнамского государства Дайвьет пропустить его войска на юг, от чего северные вьетнамцы отказались. Весьма характерна оценка ситуации со стороны вьетнамцев. «Не только элита вьетнамского общества, но и широкие народные массы воспринимали противника в случае потери Дайвьетом реальной независимости в качестве истребителя и уничтожителя культуры, языка, национальной религии (культа предков), самого вьетнамского этноса, который мог быть ассимилирован китайскими переселенцами. Отсюда и столь яростное сопротивление противнику в последовавшей вьетнамо-китайской войне»[469]. С точки зрения данного автора война воспринималась именно как борьба с Китаем. Принципиально ситуацию не менял тот факт, что китайской армией командовали монголы, а также находившиеся на их службе иностранцы вроде одного из полководцев мусульманина Омара. К тому же вместе с монгольской армией приходили китайские чиновники.

В ходе войны вьетнамцы нанесли юаньской армии ряд тяжёлых поражений. Показательно описание одной из решающих битв. Командовавший одной из армий монгол Тогхан был разбит в районе Ванкиепа. В сражении был убит один из китайских командующих Ли Хэн. Другой, Ли Гуань, собрав остатки войск и «спрятав Тогхана в бронзовом сосуде», бежал на север. На границе его снова разбили, Ли Гуань погиб, но Тогхан сумел уйти на север[470]. Упоминание о «бронзовом сосуде» в данном контексте наверняка носит фигуральный характер, если уж монгольский командующий сумел всё-таки бежать из Китая. Скорее всего, этот образ должен был подчеркнуть тот факт, что именно китайцы играли главную роль в монгольской армии на территории Вьетнама.

Империя Юань вела также войны против государства Паган в Бирме, предпринимала попытку захватить в 1293-м остров Яву[471]. Во всех этих войнах потери армии империи Юань были огромны, но в основном это опять же были выходцы из Южного Китая. Активные наступательные действия юаньской армии в Юго-Восточной Азии завершились примерно после 1293 года. Империя Юань окончательно обосновалась в естественных границах исторического Китая.

В то время пока юаньские войска вели наступательные операции к югу от границ Китая, на севере империя усиливала свой контроль над прилегающими к Китаю степными районами современных Монголии и Маньчжурии. Основные события развернулись вокруг расположенных здесь улусов родственников Чингисхана, его братьев, племянников. Судя по всему, в предшествующих войнах Хубилая с Ариг-бугой и Кайду данные улусы придерживались нейтралитета, сохраняя при этом внутреннюю автономию. Однако для централизованной системы власти в империи Юань существование в зоне её влияния автономных улусов отдельных второстепенных чингизидов было неприемлемо. Проблема заключалась не только в вопросе обеспечения их лояльности. Вопрос заключался в том, что для центральной власти в империи Юань было обременительно поддерживать договорные отношения со сравнительно небольшими владениями. Ситуация усложнялась тем, что данные владения располагались в стратегически важных для безопасности империи степях Маньчжурии. Поэтому продолжение их самостоятельного существования могло составить проблему для интересов империи.

Примерно в 1286 году на севере империи Юань была проведена административная реформа, были созданы провинциальные управления, которые существенно ограничили самостоятельность приграничных улусов. «В 1287 году в качестве реакции на реформу вспыхнуло восстание одного из чингизидов Найяня, которого поддержали другие чингизиды Хадан, Шидур и Кайду. В том же году был издан приказ об учреждении управления по умиротворению области Бэйцзин, которому подчинялся улус Найяня и который запретил последнему свободную кочёвку в его собственных владениях»[472]. Наян был внуком Отчигина, младшего брата Чингисхана, казнённого за попытку захвата власти после смерти кагана Угедея. Автономный статус на территории Маньчжурии восточнее реки Ляохэ улусов Наяна и других чингизидов, Хадана и Шидура, при наличии в их распоряжении военной силы, создавал элемент политической непредсказуемости в непосредственной близости от владений Юань в Китае. Такая ситуация для империи была довольно опасна, так как самостоятельность данных улусов в любой момент могла привести к смене ими политической ориентации. Поэтому стремление Хубилая усилить контроль над северными территориями было вполне естественным. Но мы не знаем, что произошло сначала — попытка империи Юань превентивным образом обезопасить свои границы с помощью административной реформы или стремление Наяна и других чингизидов нанести удар по империи.

У явно сочувствующего Хубилаю Марко Поло, у которого он находился на службе, есть прямое указание на то, что «отрядил Наян посланцев к Кайду, наказывал ему Наян, чтобы шёл он на Великого хана с одной стороны, а Наян пойдёт с другой, отнимать земли и государство»[473]. Есть также свидетельство Рашид ад-дина: «Рассказывают, что Наян-нойон с некоторыми из потомков Йисункэ-аки и другими царевичами изменил каану и решил перейти на сторону Кайду и Дувы. Войско каана выступило вслед за ними и сразилось, а они осилили это войско»[474]. В любом случае угроза империи Юань была налицо. Если бы независимые улусы чингизидов на границах Китая со Степью все вместе с востока и запада выступили против Юань, то её положение стало бы напоминать положение любой китайской империи, вынужденной бороться с постоянным давлением со стороны северных и северо-восточных кочевников. Сложное положение на северной границе потребовало вмешательства самого Хубилая. Сначала был разбит Наян, затем потерпели поражение Хадан и Шидур. «В результате Хубилай овладел всеми аймаками слева от Ляохэ и создал в них тысячничества Восточной области»[475]. Ликвидировав независимость улусов Хадана, Шидура и Наяна и взяв под прямой контроль северо-восточные степи, империя Юань тем самым защищала свои интересы в подконтрольном ей Китае, обеспечивая безопасность его территории со всей массой податного населения.

С подчинением северо-восточных улусов империя Юань закончила своё территориальное оформление. Она охватывала всю территорию Китая, в зависимости от неё в разное время находились части территорий Кореи, Вьетнама, Бирмы, Тибета. Одновременно в состав Юань входили степи Маньчжурии и собственно Монголии, расположенной за пустыней Гоби, а также большая часть оазисов Восточного Туркестана. Империя Юань была самым сильным и могущественным из числа образовавшихся к этому времени монгольских государств. К тому же наиболее целостным. Её политическое ядро Китай доминировал над всеми прилегающими территориями и одновременно был надёжно прикрыт от любого внешнего воздействия. Особенно важным был контроль всех северных по отношению к Китаю степей, где исторически образовывались политические объединения кочевников, стремившиеся оказывать давление на Китай.

Империя Юань опиралась на могущество объединённого Китая, однако, надо отметить, при этом сохраняла свои специфические особенности организации, обусловленные сформированной при Чингисхане монгольской традиции управления. Эти особенности оказали огромное влияние на практику управления монголами Китаем в отличие от прочих династий некитайского происхождения, которые когда-либо управляли этой великой страной.

Возможно, самое главное отличие заключалось в том, что в сравнении с киданями, чжурчженями или более поздними маньчжурами монголы в XIII веке ещё не представляли собой этнической общности. Монгольская государственность Хубилая была частью того государства, которое было создано Чингисханом. Базовой основой данного государства была монгольская армия. Выше указывалось, что это был скорее политический проект, нежели традиционное племенное объединение. К монголам, к монгольскому народу, относились все те, кто входил в состав армии. На ранних стадиях государственности в её состав в основном входили племена Монголии, расположенной за пустыней Гоби. Затем вошли тюркоязычные кыргызы с Енисея и многочисленные тюрко-, монголо-, тибето- и тунгусоязычные племена, проживавшие в приграничных с Китаем степях. На следующих этапах завоеваний армию пополняли различные тюрко- и ираноязычные кочевники. Естественно, что в разных монгольских улусах, возглавляемых отдельными чингизидами, состав армии мог сильно отличаться друг от друга. На западе монгольских владений преобладали тюркоязычные кочевники, на востоке — монголо-, тибето- и тунгусоязычные. Однако общим для всех монгольских государств было противопоставление входившей в их состав армии и зависимых оседлых народов.

Армия, которая в представлении потомков Чингисхана и была собственно «монгольским народом», доминировала над всеми прочими сообществами, будь то отдельные оседлые общины, государства или даже целые бюрократические системы, такие как Китай. И хотя при Хубилае была практически полностью воссоздана традиционная китайская система управления, в то же время в империи Юань продолжала существовать и самостоятельная политическая система, господствующая в том числе и над китайским бюрократическим аппаратом. Причём это не являлось политическим господством отдельного племени или этнической группы. Это было именно политическое доминирование собственно имперской традиции.

Фактически монгольская политическая традиция в Китае осуществляла внешнее управление над китайским обществом и государством. В этом смысле она не поддавалась ассимиляции, как это происходило обычно со всеми «инородцами», оказавшимися на территории Китая. Потому что ассимиляции может подвергнуться этническая группа, но невозможно ассимилировать имперскую традицию управления. Поэтому по мере естественного снижения эффективности управления империя Юань рухнула, так как не стала органичной частью китайской общественно-политической традиции и в конечном итоге была отторгнута ею.

Таким образом, в Китае после сложной эволюции монгольской традиции управления, созданной Чингисханом, фактически появился новый вариант китайской имперской государственности. С одной стороны, китайская традиция в конечном итоге смогла адаптировать монгольскую под свои правила организации, как это происходило до указанных событий и после них со многими «инородческими» династиями, владевшими Китаем. С другой — существовало серьёзное отличие монгольской системы правления от аналогичных систем во времена киданьской империи Ляо или чжурчженьской Цзинь. Это отличие заключалось в её большей эффективности, обусловленной тем, что монгольская государственная традиция во времена Юань не была связана этническими или племенными границами. Она так же, как китайская государственная традиция, носила имперский характер и доминировала над китайским обществом и его бюрократией. Разница заключалась в том, что она имела почти исключительно политический характер и не опиралась на культурную традицию, которая, в свою очередь, была бы связана с историей конкретного этноса.

Соответственно, при осуществлении монголами управления в Китае и стало возможным появление такого социально-политического явления, как уже упоминавшаяся выше группа сэму, в состав которой входили выходцы из стран, расположенных к западу от Китая. Более того, они были крайне необходимы для эффективного управления китайскими территориями, так как имели культурный иммунитет к китайской ассимиляции. Вплоть до самого конца империи Юань сэму являлись важной частью как армии, так и её управленческого аппарата. Наличие данной, постоянно пополняемой извне социальной группы позволяло империи Юань поддерживать свой внешний характер по отношению к китайской бюрократии и местной политической традиции, обеспечивать управление ею и одновременно противостоять культурному воздействию и последующей ассимиляции. Сэму фактически являлись политическим элементом, искусственно внесённым в обычную схему управления Китаем «инородческой» династией из числа кочевников для повышения её общей устойчивости.

Группа сэму в империи Юань была достаточно многочисленна и влиятельна. Например, до 1328 года в городе Дайду (Пекин. — Прим. авт.) существовала должность мусульманского судьи — кади. Кроме того, до указанного выше года, когда некий кипчак Яньтимур отстранил от власти выходцев из исламских стран, мусульманами были практически все первые министры империи Юань. Последним был первый министр при императоре Есунтимуре Давлатшах[476]. Интересно, что чуть позже, в 1330 году при императоре Туг-Тимуре в заговоре против него были обвинены и казнены христианские чиновники из числа сэму. Такие как «Илья, сын высокопоставленного юаньского вельможи Изола (христианина, выходца то ли из Италии, то ли из Константинополя), его сестра Анасимусы и Мар, наместник в Шанду (судя по имени, сириец и несторианин)»[477]. Много выходцев из сэму было и среди солдат в армии и гвардии. К примеру, «всего за время династии Юань насчитывалось 34 корпуса императорской гвардии, из них 12 корпусов составляли сэму, 5 — монголы, а остальные — китайцы. Монгольские воинские гарнизоны были размещены во всех провинциях Китая, в то время как войска, сформированные из кипчаков, канглы, карлуков, а также из других сэму уже при Хубилай-хане сконцентрировались в столице Даду и летней резиденции императора Шан-ду»[478]. Кроме тюркских кочевников в составе армии и гвардии сэму служили также выходцы с Северного Кавказа — асы, а также русские и мусульмане из Средней Азии и Ирана. Причём набор наёмников для службы в гвардии осуществлялся вплоть до самого конца империи Юань.

Интересно, что особенно большое количество людей из числа сэму концентрировалось в китайской северо-западной провинции Ганьсу, расположенной на пути движения тех людей с Запада, которые всё время существования империи Юань направлялись в Китай для службы ей. Именно здесь располагалась историческая территория тангутского государства Ся, разрушенного монголами во время походов Чингисхана. Известно, что разгром тангутов был чрезвычайно жестоким и, соответственно, здесь могли быть обширные свободные земли для поселенцев. Преобладание среди них мусульман привело к тому, что в момент кризиса империи Юань именно ислам стал главным идентификационным признаком в их взаимодействии с новой китайской династией Мин. «Дети и внуки тех, кто населял область Тангут — китайцев, тангутов, монголов, уйгуров, тибетцев, персов и таджиков, уже в XIV веке слились в единую группу мусульман, говоривших в основном по-китайски. При воцарении китайской национальной династии Мин эта группа была полностью китаизирована и составила в итоге основу китайских мусульман северо-запада, частью которых явились современные хуэй»[479]. В случае если это действительно так, то можно представить, что группа хуэй (дунган) может считаться ещё одним из очевидных результатов глубокого воздействия созданной Чингисханом монгольской имперской традиции на этническую историю народов нашего региона.

В свою очередь, китайская государственная традиция оказала глубокое влияние на монгольскую традицию управления. Последняя адаптировалась под условия существования в рамках централизованного государства с развитым бюрократическим аппаратом. Если на населённых мусульманами землях части монгольской армии постепенно трансформировались в отдельное военное сословие, если на открытых степных пространствах отдельные монгольские улусы зачастую обладали высокой степенью внутренней автономии, то в Китае монголы и находившиеся на их службе сэму были составной и привилегированной частью единого аппарата управления империей. При этом их потребности удовлетворялись из единой государственной системы распределения ресурсов. В 1265 году было «проверено 30.724 человека бедных и не имеющих скота из народа племени князя У-лу-дая. Император приказал ежемесячно выдавать на человека 2 доу 5 шэн риса»[480]. В 1330 году «голодающему народу — 8400 монголам из пограничных племён император выдал по 3 дин бумажных денег, 2 куска ткани и зерно на два месяца и они отправлены обратно в свои племена»[481]. Соответственно, в обстановке полной зависимости армии от государства в империи Юань не было объективных условий, которые бы способствовали повышению в дальнейшем самостоятельности отдельных монгольских улусов или «тысяч». Такая ситуация имела место в других государствах чингизидов в момент кризиса монгольской традиции управления. Однако в Китае этому препятствовала строгая централизация власти.

Важно отметить, что монгольская администрация в Китае при всей адаптации к китайской традиции старалась сохранять с ней дистанцию. Культура Китая, имевшая богатый опыт адаптации и поглощения разного рода пришельцев, не могла не оказывать серьёзного влияния и на монголов и на людей из сэму. Одним из способов поддержания изоляции от китайской бюрократии был выбор главного вектора развития государственной идеологии империи Юань. В Средние века религиозная принадлежность являлась основой идеологического выбора.

Среди бюрократии и в рядах армии империи Юань были широко представлены христиане как несторианского толка (найманы, кереиты, онгуты. — Прим. авт.), так и представители православной церкви (аланы), а также мусульмане — выходцы из районов Восточного Туркестана и Средней Азии. Кроме того, буддистами были тангуты. Представители основной массы кочевников Монголии в основном придерживались тенгрианского шаманизма. Завоевание Китая с его собственной культурной и религиозной традицией, основанной на конфуцианских ценностях, поставило перед имперской администрацией Юань сложный вопрос о выборе религиозной ориентации. Заимствование традиционной китайской системы управления предполагало также использование её важнейшей части — конфуцианских традиций. Это означало, что монгольская администрация империи Юань с течением времени потеряет свою идентичность и станет частью китайской традиции. Для Юань же было крайне важно поддерживать некоторую дистанцию во взаимоотношениях со своими китайскими подданными.

В то же время для монголов было невозможно сделать однозначный выбор в пользу ислама или христианства. Несмотря на то, что приверженцы этих религий составляли внушительную часть высшей юаньской бюрократии. Мусульмане и христиане были всё же наёмными чиновниками и солдатами на службе империи. Скорее всего, именно по этой причине выходцы из степной Монголии, большинство из которых исторически были тенгрианцами, не могли принять религиозный выбор представителей сэму. Важно также, что выбор христианства или ислама никак не помог бы во взаимодействии с основной массой податного населения — китайцами.

Возможно, что именно поиски идеологической, а значит, и религиозной альтернативы в империи Юань в итоге привели монголов к буддизму. «Утверждение монгольскими хаганами буддизма в качестве главной религии империи, с одной стороны, объяснялось их опасением растворения монголов в китайской этнической среде, с другой — диктовалось политикой, направленной на объединение для удобства управления с помощью одной религии разноязычных народов и племён империи, неодинакового вероисповедания, стоящих на различных ступенях культурного развития. Хубилай в 1260 году тотчас после вступления на трон возвёл тибетского Пагба-ла-му в сан имперского учителя веры и решил сделать буддизм главной религией»[482]. Буддизм не был чуждой религией для Китая. По своему статусу в местном обществе он не уступал конфуцианским традициям, которые являлись составной частью китайской бюрократической системы.

В какой-то мере принятие монгольской элитой буддизма было одним из способов сохранить контроль над бюрократией. «В XIII–XIV веках эта самая военная степная аристократия вместе с представителями ханского рода переселяется из привольных степей в китайские города, перестаёт удовлетворяться прежними идеалами, а в религиозном отношении примитивным шаманством и, инстинктивно, из самосохранения сторонясь китайского влияния, охотно подчиняется духовному руководству тибетских лам, буддийских монахов, принимает буддизм, отвечающий её более высоким по сравнению с прошлым духовным стремлениям, привлекающий её пышностью своих обрядов, своей веротерпимостью к старым монгольским народным суевериям»[483]. Впоследствии, уже после изгнания из Китая монголов, буддизм в форме ламаизма широко распространился в Монголии.

В совокупности все те обстоятельства, которые помогали монгольской имперской администрации управлять китайской бюрократией и сохранять при этом некоторую дистанцию в отношениях с нею, а также избегать ассимиляции привели к тому, что империя Юань воспринималась в Китае как внешняя, чужеродная сила. «В исторических сочинениях эпохи Юань встречаются этнонимы мэн-гу-жэнь (монгол) и особенно часто да-да (татар). В период Юань китайцы, уничижая монголов, в большинстве случаев называли их татары. За употребляемым ими названием «татар» скрывался смысл «дикий», «грубый». Например, в китайских книжках часто употребляются выражения «татарская угроза», «татарский гнёт», «перебьём всех татар», «изгоним татар». Этноним татар, широко распространившийся в китайском народе в эпоху Юань, обозначал не кочевников из татарских родов, а всех монголов»[484]. Нежелание имперской администрации ассимилироваться только подчёркивало враждебность к ней китайского населения и неприязнь бюрократии. Хотя, несомненно, заслуживает внимания сам факт того, что монгольская администрация в империи Юань смогла сформулировать собственную концепцию управления Китаем. Тем самым избежать полного поглощения китайской культурой, в отличие от прочих кочевников, когда-либо приходивших к власти в этой стране.

В начале XIV века в империи Юань начался период нестабильности, сопровождавшийся серией дворцовых переворотов, в которых активно участвовала гвардия из числа сэму. «За 25 лет с 1308 года, когда хаганский престол занял Хайсан-Кулуг, по 1333 год, когда был коронован Тогон-Тэмур, находилось на престоле восемь каганов, из них 6 сменили друг друга всего за пять с небольшим лет — с 1328 по 1333 г.»[485]. С тридцатых годов XIV века в империи Юань начались восстания. Среди прочих выделилось движение «красных повязок» под руководством Чжу Юаньчжана, войска которого в 1368 году захватили столицу империи Ханбалгасун (Пекин) и основали династию Мин. Последний юаньский император Тогон-Тэмур отступил на север. Однако борьба между новой китайской династией и лояльными Юань войсками продолжалась ещё сравнительно долго. Целый ряд провинций бывшей империи, в том числе Юньнань на юге Китая, Ляодунский полуостров в Маньчжурии на северо-востоке, а также провинции Сычуань, Шэньси и Ганьсу на северо-западе находились под управлением монголов до 1387 года[486]. Борьба носила чрезвычайно ожесточённый характер. Во многом это было связано с тем, что находившиеся на службе Юань солдаты и чиновники из сословия сэму оказались в трудном положении в ситуации подъёма китайского национального движения и вынуждены были сражаться до конца.

Так, например, выходец из числа карлуков высокопоставленный юаньский чиновник, один из авторов написанной при монголах истории «династии Цзинь» некий Боянь Цзудао, в 1358 году возглавил сопротивление группы выходцев из сэму китайским отрядам «красных повязок» в провинции Хэнань. После понесённого поражения он вместе со всеми родственниками и другими представителями сэму ушёл на север и попытался укрепиться в лагере на территории современного города Аньян, но лагерь был взят штурмом. Бояня Цзудао было приказано взять в плен, после чего он был казнён[487]. Несмотря на частные успехи монголов, например, в 1372 году они под командованием Кокэ-Тэмура разбили китайскую армию, тем не менее исход их противостояния с Китаем был решён. Значительное число воинов и чиновников из числа монголов и сэму отступила на север, многие погибли, а часть капитулировала.

Вопреки поражениям, потере Китая и отступлению на север монголы смогли не только удержать за собой собственно Монголию северней пустыни Гоби, но и частично сохранить степные территории, расположенные к югу от неё в непосредственной близости от Великой Китайской стены. Империи Мин не удалось отбросить монголов за пустыню Гоби. Соответственно, монголы автоматически заняли стратегически выгодное положение по отношению к Китаю. Они могли оказывать давление на Китай, добиваясь от него либо дани в виде подарков, либо преференций в торговле. Одновременно они стали оказывать воздействие на часть Великого Шёлкового пути, критически важного для Китая торгового пути на Запад. Естественно, что и Китай при Мин вернулся к прежней политике в отношении населения степей, расположенного к северу от китайских границ. Например, в периоды обострения отношений «правительство империи Мин, закрыв приграничную торговлю, проводило политику экономического давления на Монголию»[488]. Между Китаем и монголами при империи Мин сложилась патовая ситуация. Китай не имел возможности нанести поражение монголам, а последние, в свою очередь, не могли вернуться к власти в Китае.

В то же время потеря Китая не могла пройти бесследно для монгольского государства. Первое время после бегства из Китая монголы старались поддерживать государственность империи Юань. Однако резкое сокращение доступных ресурсов вследствие прекращения поступлений из китайских источников создало условия для начала конкурентной борьбы за их перераспределение. «Бесконечные междоусобные войны, которые в течение более ста лет, начиная от падения Юаньской династии, происходили в Монголии, постоянные убийства и смены ханов, общий упадок и оскудение, всё это являлось результатом ожесточённой борьбы, которая началась между большими и малыми сеньорами, между феодалами-царевичами дома Чингиса и феодалами мелкими, вышедшими из родов монгольской степной аристократии, «тысячников» империи и сановников Юаньской династии»[489].

Несомненно, изгнание из Китая может считаться кризисом монгольской традиции управления в её китайском варианте. В условиях степной Монголии, где оказались беженцы из Китая, вместо прежней структуры организации общества времён империи Юань начинают образовываться племена. Такой процесс характерен для всей территории, где располагалась Монгольская империя и её армия. Однако воздействие на традиционные племенные структуры во времена Чингисхана оказалось слишком глубоким. В результате образуются новые племена, несмотря на совпадение отдельных названий с названиями прежних племён.

Хотя после переселения в степь и происходило восстановление единства монгольского государства, например в XV — начале XVI века при Даян-хане и его преемниках, племена все больше играли основную роль в политической жизни. В Монголии не было соответствующей политической программы, способной привести к объединению племён. Вернуться в Китай было невозможно, ресурсов от торговли с Мин было недостаточно, структура организации государства упрощалась. В результате удержать племена вместе было практически невозможно. Даже власть преемников чингизида Даян-хана в конце концов ограничилась всего лишь границами племени чахаров. Последний из чингизидов чахарский Лигдэн-хан погиб в 1636 году в ходе наступления маньчжуров — новых претендентов на власть в Китае и прилегающих землях.