История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии

9. Улус Хулагу

Положение Хулагу и его преемников в Иране и Закавказье заметно отличалось от ситуации в других монгольских государствах. Хулагу появился в Иране только в 1256 году, в начале 1258-го его войска взяли Багдад, в следующем году — Халеб и Дамаск в Сирии. Однако после смерти в 1259 году кагана Менгу и начала войны между братьями Ариг-бугой и Хубилаем внимание Хулагу было отвлечено на события, которые происходили на востоке Монгольской империи. Во многом в связи с этим Египет смог перехватить инициативу в войне с монголами. В 1260 году египетские войска разбили в Сирии относившиеся к улусу Хулагу формирования Китбуки-нойона, выходца из найманов, по вероисповеданию христианина несторианского толка. Примерно с 1261 года началась серия войн с улусом Джучи, потребовавшая максимального напряжения всех сил Хулагу и его людей. В 1265 году Хулагу умер и уже к 1269-му улус, возглавляемый его сыном Абагой, оказался во враждебном окружении. С севера находился улус Джучи, с востока, со стороны Средней Азии — Чагатаиды, с юго-запада — находившийся под властью мамлюков Египет. Причём с восточной стороны улуса Хулагу, на границах провинции Хорасан, примерно на территории нынешнего Афганистана, находилась подчинённая Чагатаидам так называемая Никудерийская Орда. С ней Хулагуиды вели практически непрерывные войны. «Монголы Никудерийской Орды, начиная с 60-х вплоть до 90-х годов XIII века из года в год грабили и опустошали Хорасан, Систан, Керман и Фарс»[490]. И хотя связи между улусом Хулагу и китайскими владениями Хубилая никогда полностью не прерывались, тем не менее положение Хулагуидов без поддержки извне, в частности из Китая, было довольно сложным.

Кризис в Монгольской империи, связанный со смертью Менгу-хана, произошёл в самый разгар возглавляемого Хулагу военного похода на юго-запад. Фактически у него не было достаточно времени, чтобы обосноваться на завоёванных его войсками территориях. Кроме того, Хулагу необходимо было обеспечить лояльность находившейся под его началом армии. Большая часть которой поступила в его распоряжение из улусов других чингизидов. В результате Хулагу физически уничтожил находившихся в составе его армии чингизидов из улуса Джучи и их воинов и затем вступил в ожесточённую борьбу с Джучидами. Главным образом для того, чтобы не дать им возможности оказать помощь одному его брату Ариг-буге в противостоянии с другим братом Хубилаем. Сам Хулагу в этой борьбе поддерживал Хубилая. И только когда стало очевидно, что восстановить Монгольскую империю под властью последнего не удастся, в Китае и в Иране начали строить собственные государства.

Несомненно, по времени это во многом было связано с тем курултаем, который провели в 1269 году на Таласе чингизиды из трёх враждебных Тулуидам семей, где было принято решение о создании коалиции, направленной против потомков Тулуя, Хубилая и сына Хулагу Абаги. Это решение фактически отрезало друг от друга иранские и китайские владения Тулуидов. Именно в этот момент раскол империи стал политической реальностью. В 1270 году наследник Хулагу Абага-хан выдержал в Хорасане нападение со стороны соединённых сил улуса Чагатая и Угедея, решение о котором было принято как раз на курултае в Таласе. В том же году в Иран «приехали послы от каана и привезли для Абага-хана ярлык, венец и дары, чтобы он стал вместо славного своего отца ханом Иранской земли»[491]. Одновременно свои поздравления с победой над Бараком прислал и глава улуса Джучи Менгу-Тимур[492]. Это означало, что новые монгольские государства окончательно разделили между собой зоны влияния. Возможно, что как раз 1270 год и можно считать началом создания на базе улуса Хулагу самостоятельного монгольского государства, получившего позднее название государство ильханов. Напомним, что в 1271 году Хубилай провозгласил в Китае империю Юань и в том же году начал генеральное наступление на империю Сун. Тем самым потомки Тулуя и в Китае и в Иране признали, что воссоздать Монгольскую империю под властью их семьи стало невозможным.

В состав нового государства вошли территории Ирана, всё Закавказье, Месопотамия с Багдадом, часть Малой Азии. Власть ильханов признавали армянские владения в Малой Азии, а также Румский султанат, занимавший центральную часть полуострова. Контроль над таким числом территорий с многочисленным оседлым населением объективно ставил улус Хулагу по своему значению и богатству на условное второе место среди прочих монгольских государств после империи Юань в Китае. Нельзя не отметить также, что одним из факторов стабильности улуса Хулагу на этапе его становления наверняка было наличие значительной военной добычи. Она была захвачена в ходе успешного похода, совершённого ещё при жизни хана Менгу.

Очевидно, что военная добыча, захваченная в 1258–1259 годах в ходе завоевательных войн в Месопотамии, Сирии и Малой Азии, осталась в полном распоряжении Хулагу. В результате Хулагу имел достаточно средств для оплаты услуг всех тех воинов из разных монгольских улусов, которые были несколькими годами ранее переданы под его командование. Одновременно Хулагу сохранил прежнюю мусульманскую администрацию на завоёванных территориях, в частности в Багдаде, и мог рассчитывать на продолжение ею процедуры сбора налогов. В то же время зависимые от монголов территории в Иране и Закавказье ещё до появления Хулагу были охвачены переписью населения и регулярной системой налогообложения. Все эти огромные ресурсы оказались после распада империи под контролем Хулагу и его потомков. Это не могло не сыграть свою роль в последующих событиях. Например, у Рашид ад-дина упоминалось, что в тот момент, когда Абага-хан в 1270 году готовился в Хорасане к сражению с соединёнными силами потомков Чагатая и Угедея, он «роздал войску много дирхемов и динаров, а эмирам оказал почёт и заверил добрыми обещаниями»[493]. В условиях борьбы чингизидов друг с другом способность выплачивать вознаграждения войскам была одним из ключевых преимуществ, которое целиком зависело от наличия в распоряжении чингизида эффективной системы эксплуатации оседлого населения.

Интересно, что историки из числа завоёванных монголами представителей местного оседлого населения стремились подчеркнуть в качестве преимуществ того или иного монгольского правителя его способность быть ответственным правителем и уважать интересы местного населения. Так, выше упоминалось, что китайские историки указывали на Хубилая как на правителя, который заботится о порядке и оседлом населении. Аналогичным образом Рашид ад-дин при описании столкновения Абага-хана с Бараком подчёркивает, что во время похода Абага-хан «постановил, чтобы ни одна душа не причиняла вреда даже одному колосу»[494]. А на обратном пути «он (Абага-хан. — Прим. авт.) так пошёл назад в Ирак и Азербайджан, что в пути от такого множества войск и челяди ни одной твари не было нанесено ни на кончик волоса беспокойства»[495]. Вопрос здесь по большому счёту не в том, соответствовали Хубилай или Абага данным им характеристикам или нет. Для представителей местных элит в Китае и Иране было важно, что Хубилай и Абага были способны интегрироваться в обычную практику управления государством согласно китайским (в случае с Хубилаем) или мусульманским (в случае с Абагой) традициям. Для монгольских же правителей на этом этапе принципиально важным было налаживание стабильного процесса поступления доходов с оседлых территорий для удовлетворения своих нужд и потребностей своей армии.

Несомненно, что, столкнувшись с необходимостью строить собственное государство на территориях Ирана, Закавказья, Малой Азии и Месопотамии, Хулагу и его потомки оказались также в ситуации выбора идеологии, как, впрочем, и их родственники в Китае и в улусе Джучи. Однако в отличие от них Хулагу и его потомки находились в зоне интенсивного противостояния между христианами и мусульманами, продолжавшегося с момента начала крестовых походов в XI веке. В этой ситуации выбор той или иной религии фактически означал выбор одной из сторон в религиозном конфликте.

Среди подданных улуса Хулагу были широко представлены и мусульмане и христиане. Мусульманами, суннитами и шиитами были жители Ирана, отдельных частей Малой Азии и Закавказья, Месопотамии, Сирии. Христиане среди собственно монголов были представлены несторианами. Среди зависимых от монголов народов христианами были армяне-григориане с территории Закавказья и из Киликии в Малой Азии, православные греки и грузины. Кроме того, в Сирии проживали приверженцы католической церкви. У самого Хулагу мать была христианкой из числа несториан.

Ситуация выбора для монголов осложнялась ещё и тем, что уровень организации государства был примерно одинаков и в мусульманских и христианских владениях, входивших в состав улуса Хулагу. Здесь не было ситуации однозначного доминирования одной государственной традиции, как в Китае, или заметного превосходства заимствованной из Хорезма мусульманской традиции организации государства, как в улусе Джучи. В истории Вартана Великого приводится любопытная фраза Хулагу, якобы сказанная им автору примерно в 1264 году: «Наши братья за то готовы вести с нами войну, что мы любим христиан, что христианство существует в нашем доме; они же любят татчиков (мусульман. — Прим. авт.) и в их доме религия татчиков»[496]. Хотя, безусловно, надо учитывать, что армянский историк мог выдавать желаемое за действительное, но тем не менее при Хулагу и его первых преемниках вопрос о выборе той или иной религии, а значит, и идеологии, ещё не был окончательно решён.

Христиане, безусловно, рассчитывали на то, что монголы Хулагу сделают выбор в пользу христианства. Это позволило бы кардинально изменить расстановку сил на Ближнем Востоке. Цитата из Вартана Великого подтверждает, что определённая работа в этом направлении велась. Нельзя также не учитывать, что основным противником улуса Хулагу был мусульманский Египет и принявший ислам правитель улуса Джучи Берке. В египетском источнике ибн абд-аз-Захыра приводится выдержка из письма султана Египта хану Берке, датируемого 1262 годом: «Пришло уже несколько известий о том, что Хулавун (Хулагу. — Прим. авт.) ради своей жены и вследствие того, что она христианка, установил у себя религию креста и предпочёл твоей религии почитание веры жены своей, да поселил католикоса неверного в жилищах халифов»[497]. Насколько справедливы эти утверждения, сегодня сказать трудно, но они лишний раз демонстрируют, какая неоднозначная ситуация складывалась в государстве Хулагу с выбором религии, а значит, и идеологии государства. Нередки были ситуации, когда некий «монгольский эмир Иринчин из племени кераитов, христианин несторианского толка, подарил церкви маар Шалита в Марате, в которой были потреблены члены его фамилии, большую деревню»[498]. Безусловно также что монгольские правители улуса Хулагу не могли не учитывать тот факт, что принципиальные противники их государства были мусульманами. Но тем не менее, несмотря на потенциальную возможность принятия христианства, в конечном итоге выбор в государстве Хулагуидов был сделан в пользу ислама. Естественно, возникает вопрос: почему именно ислам?

И здесь, как и в улусе Джучи, ключевое значение, скорее всего, сыграло доминирование мусульман в системе управления государством. Мусульманская администрация оставалась на своих местах и осуществляла основные функции по текущему управлению и сбору налогов. Естественно, что контроль над управлением усиливал влияние мусульман на жизнь государства Хулагуидов. По мере того как заканчивался период активных завоевательных войн с их военной добычей, упорядоченный сбор налогов становился главным источником доходов. Причём уровень доходов государства должен был быть выше, чем в улусе Джучи, где значительная часть монгольской армии размещалась в степи и в большей степени самостоятельно обеспечивала свои потребности. Соответственно она меньше нуждалась в финансировании со стороны государства.

В улусе же Хулагу армия из кочевников располагалась на свободных пространствах внутри оседлых территорий и нуждалась хотя бы в частичном, но в то же время регулярном обеспечении со стороны государства. В связи с тем что христианские территории Грузии, Армении и армянской Киликии управлялись собственными правителями и платили дань, главным источником доходов государства стали налоги, собиравшиеся с мусульманских территорий. Последние находились под непосредственным управлением монгольской администрации. В первую очередь речь шла о бывшем Багдадском халифате и Иране. Монголы управляли здесь, используя местную администрацию, состоящую из мусульман. Тесные контакты между монгольской элитой и мусульманскими чиновниками в Иране, Ираке и Азербайджане не могли не привести к распространению ислама среди язычников монголов. Проповеди христианства могли иметь частный идеологический успех, но агитация мусульманского административного аппарата оказалась в итоге эффективнее.

Несомненно, что вошедшие в состав государства Хулагуидов территории Ирана, Ирака, Малой Азии и Закавказья, при правильной эксплуатации обеспечивали высокие доходы. «По словам ал-Кашканди, и сам ордынский хан (глава улуса Джучи. — Прим. авт.) не мог сравниться с хулагуидским ильханом по части доходности и благоустроенности своих земель»[499]. Соответственно, Хулагуиды могли обеспечивать потребности своей армии которая находилась в основе государственной организации.

Вопрос об армии в государстве Хулагуидов чрезвычайно интересен. «Тысячи» монгольской армии, составленные из воинов различного этнического происхождения, среди которых выходцы из Монголии составляли уже явное меньшинство, размещались по всей территории государства. В частности, из них формировали гарнизоны отдельных городов, например Багдада. Но в то же время «тысячи» сохраняли традиционную форму организации, принятую по всей территории Монгольской империи. Они продолжали вести кочевой образ жизни. Выше упоминалось, что после разгрома египетскими войсками в 1260 году Кит-Буки-нойона последние захватили семьи его воинов, а также их скот. Соответственно, для улуса Хулагу основной вопрос заключался в том, как разместить армию по завоёванной территории Ирана и Закавказья. При этом не потеряв её эффективности и главного преимущества — отсутствия необходимости полностью оплачивать содержание воинов.

В отличие от ситуации в монгольской империи Юань в Китае и в улусе Джучи в государстве Хулагуидов природные условия благоприятствовали размещению войск в непосредственной близости от крупных оседлых центров. Практически по всей территории Ирана, Закавказья, Малой Азии и Месопотамии оседлые территории соседствовали со сравнительно небольшими степными пространствами, удобными для ведения кочевого хозяйства. Это не только знаменитая Муганская степь в современном Азербайджане и степи Анатолии в современной Восточной Турции. По всему Ирану и Закавказью оседлые территории и степи располагались чересполосно. «Иран, как и сопредельные страны — Азербайджан, Армения, Малоазиатское нагорье, отчасти Месопотамия, — богат обширными территориями пастбищ равнинных (особенно в северном Иране и Хузистане), низкорослых и высокогорных (особенно в Курдистане, Луристане, Кермане и Хорасане), пригодных для летнего и зимнего кочевания (кышлаги и яйлаги)»[500]. Соответственно, было возможно разместить армейские «тысячи» на степных участках по соседству с основными оседлыми центрами государства. Здесь они могли поддерживать традиционный образ жизни, удовлетворяя при этом свои минимальные потребности за счёт кочевого образа жизни. Рашид ад-дин весьма образно описывает обычную хозяйственную жизнь представителей правящего дома Хулагу в конце XIII века. «Новруз же отправился в Дерегез, своё зимнее стойбище. Ту зиму царевич Киншу, согласно указу, зимовал в Герате. Когда пришла весна, царевич Газан из Мерва перекочевал в Серахс и задержался там на несколько дней, а затем перешёл в Каратепе близ Серахса, чтобы дать скоту нагулять тела»[501]. Паралелльно «тысячи» выполняли полицейские функции, контролируя положение дел в соседних с ними оседлых территориях. При этом обеспечение всех остальных потребностей войск обеспечивалось государством за счёт регулярно собираемых налогов. Таким образом осуществлялось сочетание преимуществ кочевого образа жизни с регулярной государственной службой.

В результате в государстве Хулагуидов кочевники различного этнического происхождения, входившие в состав «тысяч» монгольской армии, постепенно заняли место политической и военной элиты обычного мусульманского государства. В истории того же Ирана таких примеров было немало. В частности, примерно на той же самой территории в XI–XII веках власть находилась в руках тюркских кочевников сельджуков. В то же время существовала и серьёзная разница в системе управления между сельджуками и монголами. Монголы сохранили свою военно-политическую организацию и смогли интегрировать её в традиционную систему управления мусульманским государством.

Напротив, племенная организация сельджуков быстро адаптировалась к местным условиям и стала составной частью обычной жизни мусульманского общества. Сами племена были отодвинуты на периферию государственной жизни, в частности в степные районы Малой Азии. В условиях жизни в мусульманском обществе племена постепенно деградировали и теряли своё политическое значение. Сельджукские султаны и эмиры правили уже согласно мусульманской традиции управления государством. Найти место для племён в этой традиции было сложно. Можно, к примеру, вспомнить конфликт, который произошёл в 1153 году между сельджукским султаном Санджаром и самостоятельными огузскими племенами. Родственные сельджукам огузские племена кочевали на территории Хорасана и выплачивали подати султану за пользование пастбищами. Они не были интегрированы в систему управления государством и при первом же серьёзном конфликте Санджару пришлось с ними воевать. В сражении он был разбит и попал в плен.

Про тех же огузов хорезмшах Атсыз писал правителям Систана, Гура и Мазандарана: «Это племя (огузы), люди неповиновения и сборище вражды, по-прежнему находится на своих местах. Пока они не будут уничтожены, дела мира не придут в порядок»[502]. Независимые кочевые племена часто являлись источником политической нестабильности для государства в Иране, Средней Азии. Однако «тысячи» монгольской армии не были племенами. Они представляли собой воинские формирования на службе государства, продолжавшие вести при этом кочевой образ жизни. Именно военная дисциплина и отсутствие племенной анархии позволили монгольским «тысячам» занять в структуре мусульманского общества позицию военного сословия. Таким образом монгольская традиция способствовала адаптации массы природных кочевников к условиям оседлых мусульманских государств. Данные государства постоянно нуждались в выходцах из кочевых племён для службы в армии, но опасались сохранения ими их племенной системы организации, потому что это вносило элемент анархии в обычную жизнь мусульманского общества.

Впоследствии, когда монгольская традиция управления стала переживать серьёзный кризис, «тысячи» бывшей монгольской армии стали постепенно преобразовываться в племена. В условиях децентрализации государства они начали играть самостоятельную политическую роль, продолжая доминировать над подконтрольными им оседлыми центрами. Конкуренция между племенами стала главной характерной чертой периода кризиса. Одновременно инерция существования монгольской традиции привела к тому, что племена в борьбе за влияние стремились к воссозданию прежней государственной системы, где они бы играли роль военного сословия.

В 1282 году скончался Абага-хан. Отсутствие строгой системы престолонаследия привело к конфликту интересов внутри семьи Хулагу. Ханом стал брат Абаги Ахмед, однако его власть начал оспаривать другой брат Аргун. В 1284 году противоречия привели к междоусобной войне, в которой Ахмед был убит, и ханом стал Аргун. Как и в других межмонгольских столкновениях, враждующие друг с другом чингизиды были вынуждены конкурировать друг с другом за поддержку армии. Например, когда Аргун узнал о том, что Ахмед послал против него войско, «он отправил гонцов в казнохранилище Гургана, чтобы предоставили всё, что есть в наличии, и послал в мастерские Нишапура, Туса и Эсфераина, чтобы поставили одежду. В течение двадцати дней доставили много денег звонкой монетой, вещей, украшенных драгоценными камнями, драгоценных камней и одежды, и Аргун поделил их между эмирами и дружинами»[503]. В ситуации общей нестабильности влияние армии возрастало автоматически. Её поддержка становится ключевым фактором политического успеха или неудачи того или иного чингизида.

В 1291 году умер Аргун-хан. После короткой междоусобицы между эмирами по поводу преемника ханом стал его племянник, сын хана Абаги Гейхату. При этом хане заметно выросла самостоятельность командиров отдельных «тысяч» армии. Хан должен был во всевозрастающих объёмах оплачивать их лояльность и поддержку. Причём характерно, что в этот период основные потребности войска оплачивались за счёт государственной казны или предоставления так называемых ассигновок (бератов) на получение средств с того или иного податного округа. «Масса рядовых воинов, в большинстве кочевников, вместо земель получала содержание частью натурой, частью деньгами. Это содержание, дававшееся и невоенным чинам, обозначалось персидским словом «джамэги» — «одежда, платье»»[504]. Слабость центральной власти означала, что ей приходилось всё больше платить своей армии. Нехватка средств приводила к поиску дополнительных возможностей для доходов. Именно в этот период времени в Иране происходит неудачная попытка введения бумажных денег по китайскому образцу. «Поскольку Гейхату был государем весьма щедрым, делал чрезмерные подарки и денег в мире ему не хватало, он одобрил это дело (выпуск бумажных денег. — Прим. авт.)»[505]. Бумажные деньги были выпущены в конце 1294 года, под страхом смерти всех торговцев вынудили принимать их. Это сразу спровоцировало начало кризиса денежного обращения, прекращение торговли, и в том же году эксперимент был отменён. Этот пример лишний раз подчёркивал, что использовать китайский опыт было невозможно без китайской системы организации государства и общества и соответствующего чиновничьего аппарата.

Между тем недовольство в армии и обществе всё время возрастало. Армии не хватало денег на содержание, а общество находилось под давлением бессистемной, но крайне жёсткой эксплуатации со стороны армии, происходившей на основании выданных ассигновок (бератов). Особенно это было характерно для периода смут. В частности, весьма показательна ситуация с возмущением против центральной власти Газана, сына Аргун-хана. Находившиеся под его командованием в восточных провинциях государства войска оказались в очень тяжёлой ситуации из-за отсутствия денег. «Гейхату не посылал хорасанскому войску денег, а войска там собралось много и они испытывали затруднения»[506]. В конце концов Гейхату прислал Газану «несколько харваров бумажных денег и принадлежностей для их изготовления, как то белой бумагой и печатью. Газан-хан сказал: «В Мазан-даране и в этих краях от сильной сырости железные изделия и оружие недолговечны, как же бумага может быть долговечной. И приказал всё сжечь»»[507]. Политический и экономический кризис в государстве усиливался и как следствие этого в 1295 году Гейхату был убит. В том же году началась борьба между чингизидами Газаном и Байду за власть в государстве. При этом Газан опирался на хорасанские войска, а Байду на части армии из Багдада и Азербайджана. В этой борьбе Газан победил и стал новым ханом. В это же время он принял ислам.

Став ханом, Газан предпринял определённые усилия, чтобы восстановить управляемость государством. «Он приказал, чтобы все соблюдали свой путь, друг друга не обижали, не раздували смуты и беспорядка и без берата с алтун-тамгой ни одной душе не давали бы ни данека денег»[508]. Были предприняты усилия по наведению порядка в армии, что встретило сопротивление. В частности, произошёл мятеж армейских тысяч ойратов, расположенных в Диярбакыре в Малой Азии, мятежники ушли в Сирию. Затем были волнения войск в Хорасане[509]. Рашид ад-дин приводит интересное высказывание Газан-хана, обращённое к армии. Он сказал: «Я-де не держу сторону райатов-тазиков. Ежели польза в том, чтобы всех их ограбить, то на это дело нет никого сильнее меня. Давайте будем грабить вместе. Но ежели вы в будущем будете надеяться на тагар и столовое довольствие и обращаться ко мне с просьбами, то я с вами поступлю жестоко. Надобно вам поразмыслить: раз вы райатов обижаете, забираете их волов и семена и травите хлеба, то что вы будете делать в будущем»[510]. Интересно, что хан фактически убеждает своих воинов в необходимости беречь райатов. Несмотря на всю пропагандистскую направленность текста Рашид ад-дина, очевидно, что Газан уже не мог не считаться с армией, которая становилась все более серьёзной и, главное, самостоятельной политической силой.

Прежняя система снабжения и управления армией не могла обеспечить сохранение порядка в государстве. Государство уже не могло свободно распоряжаться своими войсками. К примеру, когда в 1296 году Газан для отражения нападения с востока войск Кайду и Дувы приказал направить в Хорасан «тысячи» с запада своих владений из Аррана, это вызвало их острое недовольство и привело к мятежу. «Нас-де для того Газан посылает в Хорасан, чтобы жён наших и детей здесь (в Арране. — Прим. авт.) поделили и отдали хорасанскому войску»[511]. Во многом в связи с необходимостью наладить систему управления армией, что для монгольской традиции управления было эквивалентно управлению государством вообще, Газан был вынужден провести реформы. «При Газан-хане владения — икта были розданы всем монголам — воинам ополчения, причём под икта были выделены многие округа. Хотя формально это была милость со стороны Газан-хана, но фактически указ, изданный в 1303 году, был у него вырван настойчивыми требованиями воинов»[512]. Переход к икта, классической формуле восточного условного владения в обмен на обязательства по отношению к государству, в частности военную службу, означал дальнейшую эволюцию монгольской государственности в направлении к традициям государственности мусульманской.

Новым здесь было то, что субъектом, который приобретал икта от государства, был не конкретный владелец, а воинская часть, армейская «тысяча». Фактически Газан-хан приспособил местные организационные традиции под нужды монгольской армии. «Лучше нам те области из наших владений, по которым расположены пути следования наших войск и их летние и зимние стойбища и где они постоянно бесчинствуют и силой захватывают деревни и райатов, целиком отдать в икта войскам, определить долю каждой тысячи, чтобы они владели ею, считали своей, и их глаза и сердца были сыты. Поскольку в настоящее время большая часть воинов страстно желает иметь поместья и вести земледелие, то, когда они получат поместья — икта, они достигнут своей цели и казне не нужно будет каждый год тратить на их дела и будет добывать из неё средства для жизни. Когда мы войску предназначим области, а также предназначим область для содержания необходимых ямов, для прокорма царевичей и хатун и на другое необходимое содержание, то у нас будет меньше расходов, людей требующих и просящих станет немного и в тех нескольких местах, которые не являются местом прохождения и пребывания войск и останутся на наши личные расходы, без труда можно наладить строгий порядок»[513]. Разделение территории государства на условные владения «тысяч» неизбежно вело к его децентрализации.

Прежняя система концентрации власти в руках государства теряла свой смысл. Теперь «тысячи» армии, расквартированные по соседству с оседлыми территориями, становились самодостаточными в экономическом отношении. Причём возможности хана по их использованию в военных целях также становились весьма ограниченными. «Он (Газан-хан. — Прим. авт.) сделал так, что войску одной стороны не приходится ходить на помощь на другую сторону»[514]. Следовательно, вопрос о переходе экономической самостоятельности в политическую был только вопросом времени. Равно как вопросом времени было восстановление на базе самостоятельных армейских «тысяч» на качественно новой основе прежней, более привычной для кочевников племенной системы организации.

Новые племена носили преимущественно монгольские названия, хотя использовали в общении тюркский язык. Они явились результатом эволюции «тысяч» монгольской армии. Выше указывалось, что монгольские названия «тысяч», а затем племён, скорее всего, были связаны с тем, к какому из тех или иных племён Монголии XIII века принадлежал командный состав армии. При том, что сами тысячи формировались из самых разных людей, среди которых доминировали выходцы из прежних тюркских племён, старые организационные структуры которых были разрушены во время монгольского завоевания.

Впоследствии, в момент кризиса монгольской государственности в Иране, политическая власть на местах перешла как раз к новым племенам, образовавшимся на месте прежних монгольских «тысяч». После смерти Абу-Саида, который был ханом после Газана (1316–1335), страна раскололась на владения крупных племён. Азербайджан оказался под властью семьи Чобанидов, выходцев из племени сулдуз, Ирак стал владением династии Джелаиридов из монгольского племени джелаир, в Хорасане обосновалась фамилия Курбани из племени ойрат[515]. Характерно, что аналогичная ситуация складывалась и в соседней с Ираном Средней Азии. Однако интересно, что эволюционизировавшие из монгольских «тысяч» новые племена Ирана не образовали надплеменной общности, вроде тех, что сформировались в Мавераннахре под названием чагатаи, в Семиречье — моголы или в Центральном Афганистане — никудерейцы.

Иранские сулдузы, джалаиры, ойраты и другие не смогли сохранить свою племенную идентичность и в конечном итоге растворились в иранской политической традиции. Возможно, дело в том, что эти племена в конкретных условиях Ирана не смогли сохранить организационные особенности. Элита племён была слишком интегрирована в мусульманскую систему управления и для неё было очень непросто сохранить влияние своего племени как изолированного военного сословия. Политическая система мусульманской государственности в итоге фактически отторгла привнесённую извне монгольскую традицию. Сохранившие кочевой образ жизни бывшие члены привилегированного сословия — монгольских «тысяч» заняли в Иране место, которое исторически принадлежало другим иранским и тюркским кочевникам — курдам, лурам и другим.

Вскоре после смерти хана Абу-Саида в Хорасане в 1337 году началось восстание сарбадаров, которые смогли создать здесь своё государство. Движение сарбадаров (дословный перевод с фарси сарбадар — «голова с виселицей», «человек готовый пожертвовать своей жизнью», синоним для арабского термина «федаин») также было следствием кризиса монгольской государственности.

Несомненно, что для оседлого населения, платившего налоги, власть монгольского государства была обременительной. Кризис монгольской традиции управления создал условия для выхода на политическую арену местного зависимого оседлого населения. «По словам Захир ад-дина Мар Аши, «райаты Хорасана попали в стеснённое положение и тирания вышла из пределов, особенно таджикский народ дошёл до края гибели и люди вышли из терпения»»[516]. Ситуация усугублялась тем, что господствующее в монгольских государствах в Иране и Средней Азии военное сословие говорило главным образом на тюркском языке, в то время как податное население в основном использовало фарси. Кроме того, сарбадары выступали под шиитскими лозунгами, в то время как элита племён и местные оседлые владетели в основном были суннитами. В 1353 году сарбадарами был убит последний хан улуса Хулагу Тугай-Тимур, на этом закончилась политическая история монгольского государства в Иране. На некоторое время сохранилась только традиция.